Нужна ли русским Россия, которая «не Запад». О Боге, человеке и кошках. Том 2

Ницше в одежде марксизма: о соотношении небесного и земного в русской философии

Сегодняшняя дискуссия об особой русской цивилизации возвращает нас к старой философской проблеме соотношения божественного и земного, к проблеме сути божественного, о чем рассуждает в том числе и великий русский философ Иван Ильин, для которого этические вопросы занимали одно из центральных мест в его трудах. Мы не сдвинемся с места, если не решим для себя, что есть божественное и где его искать. Патриарх Кирилл и представитель Синодального отдела по взаимоотношениям Церкви с обществом и СМИ В. Кипшидзе, судя по попадавшимся мне публикациям, связывают божественное с миром вечной жизни, с воскресением Христа из мертвых, с победой Бога над смертью. То, что дорога к мечте о царстве вечности идет через кладбище, знают все. Но придут ли когда-нибудь блага вечности к нам, ныне живущим, или не придут, это неведомо. Никто из нас не видел воскрешения из мертвых. Поражает, что у отцов Церкви хватало мужества говорить о том, что трудно человеку поверить в то, что никто еще никогда не видел.

Особенность Книги Екклесиаста из Ветхого Завета как раз и состоит в том, что в ней говорится о реальной правде человеческой жизни. Екклесиаст не боится сказать, что «участь сынов человеческих и участь животных – участь одна; как те умирают, так умирают и эти, и одно дыхание у всех, и нет у человека преимущества перед скотом» (Еккл. 3:19). И самый страшный вопрос: где доказательства того, что дух человеческий после смерти восходит наверх, а дух животных сходит вниз? «Все идет в одно место, – продолжает Екклесиаст, – все произошло из праха, и все возвратится в прах. Кто знает: дух сынов человеческих восходит ли вверх, и дух животных сходит ли вниз, в землю?» (Еккл. 3:19–21). Екклесиаст рассуждает о той правде жизни, которая мешает человеку проникнуться верой в вечность. «И сказал я в сердце моем, что и это – суета; потому что мудрого не будут помнить вечно, как и глупого; в грядущие дни все будет забыто, и увы! мудрый умирает наравне с глупым» (Еккл. 2:15–16).

При сравнении текста Ветхого Завета с текстом Нового Завета, складывается впечатление, что ветхозаветные отцы были ближе к земному, лучше понимали, какие препятствия лежат на пути к погружению души человека в неземное, в вечность. Вечное, небесное – это возможное, рожденное надеждой. А земное – это чудо, это тайна, которая у вас перед глазами. Судьба человека, судьба человеческой цивилизации – это тайна. «Творческий акт человека, – говорил Николай Бердяев, – не может целиком определяться мате риалом, который дает мир, в нем есть новизна, не детерминированная извне миром»[6]. Никогда возможность гибели человечества и человеческой цивилизации не была такой зримой, как сейчас, в эпоху резкого обострения цивилизационного противостояния Запада и России, а в рамках СВО на Украине – непосредственно военного противостояния.

Хотя, несомненно, и для авторов Ветхого Завета соединение духовного, души с божественным, моментом общения с Богом было великой тайной. Но самое главное: для Ветхого Завета характерно уважение к той жизни, которая есть. Никто из ветхозаветных отцов не говорил того, что иногда мы слышим сейчас, в том числе от некоторых представителей церкви: десятки лет жизни на земле – это ничто по сравнению с чудом вечности. Тот же Екклесиаст говорил: «Не предавайся греху, и не будь безумен: зачем тебе умирать не в свое время» (Еккл. 7:17).

Но в любом случае видно, что некоторые нынешние попытки сакрализации вечной жизни, противопоставления вечного земному противоречат самой сложности христианства, которое веру в вечное сочетало с уважением к той жизни, которая есть, с уважением человека, который был для нее чадом Божиим. Несомненно, прикосновение человеческой души к божественному во время молитвы, сама благодать молитвы, способность человека в эти минуты заглянуть в собственную душу соединяют нас с иным, божественным миром.

Для меня очевидно, что главное в Новом Завете – заповеди Христа, привязывающие нас целиком к земному, к нашей жизни. Сейчас редко вспоминают о том, как важно спасти от грехов свою душу. Совсем по-земному звучат слова Иисуса: «всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь» (Мф. 3:10). Но Иисус одновременно говорит о том, о чем не было сказано в Ветхом Завете. «Вы слышали, что сказано древним: “не убивай; кто же убьет, подлежит суду”. А Я говорю вам, что всякий, гневающийся на брата своего напрасно, подлежит суду; кто же скажет брату своему: “рака” [ «пустой человек»], подлежит синедриону; а кто скажет: “безумный”, подлежит геенне огненной» (Мф. 5:21–22). Несомненно, Новый Завет проникает в мораль межчеловеческих отношений на бо́льшую глубину, зовет к миру чаще, чем Ветхий Завет и, самое главное, призывает к мужеству восприятия зла, направленного против тебя. «Вы слышали, что сказано: “люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего”. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас…» (Мф. 5:43–44).

Заповедь, призывающая к примирению «с врагом вашим», честно говоря, никогда не была популярна в России – ни в досоветской, ни в советской, ни тем более в нашей постсосветской. Для меня лично сейчас важно другое. Важно, что Новый Завет целиком посвящен обожествлению той жизни, которая есть, надежде на радость «обитания рядом с Богом» в жизни вечной. Но для нас, русских, сегодня как никогда актуальны слова Иисуса, призывающие к самому простому: «Если же хочешь войти в жизнь вечную, соблюди заповеди <…> не убивай; не прелюбодействуй; не кради; не лжесвидетельствуй; почитай отца и мать и: люби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 19:17–19).

Я согласен с Патриархом Кириллом, что христианство, чудо воскресения Христа породило нынешнюю европейскую цивилизацию, особую систему ценностей, особую куль туру. Прочитайте биографию основателя протестантизма Мартина Лютера, и вы увидите, что Европа накануне Реформации от начала до конца подчинена церкви и церковному. И это, конечно, был особый мир, мир христианской цивилизации. Но сейчас вряд ли удастся напрямую привязать неземное, небесное к образу жизни людей, их повседневности, в том числе в России. Русская культура тоже выросла из христианства, православных христианских ценностей. Но, говоря об особой русской цивилизации, мы должны учитывать и то, что народы, населяющие Россию, исповедуют не только православие, но и ислам, буддизм, иудаизм. Таким образом, на мой взгляд, если мы хотим всерьез поговорить об особой русской цивилизации, то нам следует перейти на уровень моральных, духовных ценностей. В этом случае мы имеем дело с теми качествами души человека, которые являются общими для всех народов. Речь идет о честности, добропорядочности, любви к ближнему, доброте, чувстве собственного достоинства, чувстве личности, чувстве сострадания и т. д. Вряд ли новому поколению россиян будет нужна Россия, которая устами некоторых современных идеологов говорит им, что они не имеют право на простое человеческое счастье, достаток и блага современной цивилизации.

Занимаясь трактовкой вечного и божественного, следует отказаться от рационального толкования библейских текстов, полагают некоторые наши представители церкви, в частности упомянутый В. Кипшидзе. Чтобы увидеть божественное в земном, в том мире, который есть, не нужна вера в невозможное. Практически он повторяет Тертуллиана, который настаивал на том, что вера в Бога невозможна без согласия с абсурдом.

На самом деле в моем споре с В. Кипшидзе о соотношении вечного, небесного с земным ничего нового нет. Об этом же шел спор между философом Львом Шестовым и Николаем Бердяевым. Суть спора состояла в соотношении земного и небесного при выяснении сущности Бога. Философски это был спор между богочеловеческим и человекобожеским. Предмет спора – несогласие с предложением Николая Бердяева связывать божественное целиком с земным и находить божественное в земном. По Бердяеву, получалось, что для веры в Бога не нужно согласие с воскресением Христа, не нужно согласие с чудесами Евангелия. С его точки зрения: «Вечная жизнь наступает уже во времени [во время жизни человека – А.Ц.], она может раскрыться в каждом мгновении, в глубине мгновения, как вечное настоящее. Вечная жизнь не есть будущая жизнь, а жизнь настоящего, жизнь в глубине мгновения»[7]. Бердяеву для сохранения веры в Бога уже не нужно было чудо воскресения Иисуса Христа и воскрешение Лазаря на четвертый день после его смерти.

Оппонент Бердяева Лев Шестов вслед за основателем экзистенциализма Кьеркегором настаивал на том, что отчуждение от веры в Бога, творящего чудеса, уже убивает христианство, убивает идею самого Бога. Бог, который не в состоянии даже воду обратить в вино, это для простого человека «мертвый Бог». И здесь Лев Шестов прав. Вера в божественную сущность земного не должна убивать веру в вечное, покушаться на таинство общения души человека с Богом.

Шестов делает для себя важный вывод, подсказанный ему якобы библейским Иовом из Ветхого Завета. С точки зрения Льва Шестова, вся история с трагедией Иова показала, что подлинная вера – это восстание против невозможного, против разума, против истины, против необходимости, которая заложена в основе всего земного. Лев Шестов вслед за Кьеркегором утверждал: если это восстание против невозможного побеждает, то начинается эпоха невозможного, эпоха, которая отрицает все ограничения на пути к невозможному. С точки зрения Льва Шестова и Кьеркегора, подлинная вера возникает тогда, когда абсурд, то есть немыслимое, полностью побеждает разум. А подлинная вера в Бога есть новая свобода, свобода от необходимости, свобода от того, что с точки зрения раз ума невозможно, а именно – свобода от морали и закона. Это уже не та свобода, которая радостно гармонирует со «светом необходимости», а та свобода, для которой нет ничего невозможного.

Там, где для разума с его «измерениями все кончается, – пишет Лев Шестов, – там начинается великая и последняя борьба за возможность»[8]. Коренное различие между Шестовым и Бердяевым состоит в трактовке соотношения веры в Бога и этики. Лев Шестов согласен с Кьеркегором: «чтобы обрести Бога, нужно преодолеть разум и отстранить этическое»[9]. А Бердяев считал, что не только у философов, но и у мистиков не было «стремления к невозможному». Лев Шестов по этому поводу писал: «Бердяев есть прежде всего учитель и философ культуры. Его задача поднять уровень человеческого сознания и направить интересы людей к высоким, хотя не всегда осуществимым идеалам»[10]. Сам же Шестов, напротив, настаивал, что Иов «вопреки заветам мудрости, не хочет и не может примириться с ужасами своего нового существования и не столько спорит со своими друзьями, сколько взывает к Творцу»[11]. Эта свобода является для Л. Шестова прорывом «из иных миров», когда человек становится самим собой.

И Лев Шестов, и Кьеркегор считали, что эта работа ума и души, безумная борьба с невозможным как раз и порождает подлинное ощущение веры в Бога. С точки зрения Льва Шестова и Кьеркегора, решение Иова бороться с самим Богом, оспорить всемогущество Бога, чтобы вернуть себе отнятые богатства и детей, являет собой пример подлинной веры. Кьеркегор, «всем существом своим чувствовал потрясающую дилемму: чтобы обрести Бога, нужно преодолеть разум и отстранить этическое»[12].

Вслед за Кьеркегором в отстранении этического идет и Ницше. А так как Бога для Ницше вообще не существовало, то он жертвовал этическим, простой моралью во имя «дальнего человека», во имя победы сверхчеловека над разумом и прозаизмом обычной жизни «и морали по принуждению». История Иова преподносится как пример успешного восстания против разума, против невозможного. Поразительно, что никто из философов, разделявших эту точку зрения, не дочитал Книгу Иова до конца. А на самом деле в конце говорится о прямо противоположном: Иов в конце концов решил, что лучше примириться с разумом, с невозможным, чем восставать против Бога.

Миф о подлинной свободе рожден желанием уйти от мира, который есть, от мира «ужасов существования человека». И тут надо быть справедливым: обычно философы и теологи воспринимают ужасы человеческой жизни, человеческой истории как нечто само собой разумеющееся, непреодолимое. А Кьеркегор и Ницше как раз и восставали против привычных ужасов человеческой истории. Но их попытка совершенно отказаться от мира, который есть, вела к моральной пустоте. Эта моральная пустота, пустота позитива была отличительной чертой умного русского философа Льва Шестова. Для него верность раз уму равносильна примирению с миром, который есть. Отсюда и убеждение, что свобода от разума – мир совсем другой свободы, где «пред лицом творца нет законов, нет “ты должен”, нет принуждений, где все цепи с человека падают»[13].

А так как в жизни и в истории не бывало случаев подлинной свободы от невозможного, то Кьеркегор и Лев Шестов трактуют Книгу Иова как пример успеха восстания против разума и невозможного, восстания против Бога, которое якобы принесло победу над невозможным и вернуло Иову его детей и его богатства. Но ни Кьеркегор, ни Лев Шестов не чувствовали правды: победы невозможного над возможным не было нигде и никогда не только в жизни, но и в конце ветхозаветной Книги Иова.

С точки зрения Льва Шестова, подлинная философия веры Книги Иова начинается с того момента, когда Иов отказывается от примирения с Богом, от традиционного (о чем ему говорили его друзья): «Бог взял то, что Бог дал», а позволяет себе невозможное, обвиняя Бога в том, что «Он губит и непорочного» (Иов 9:22). Более того, Иов не просто восстает, а решается завести судебное дело против Бога. Подлинная свобода для Льва Шестова начинается тогда, когда мы восстаем против рацио, против истины, против принуждения истины к знаниям, разуму. Он пишет, что сотворенная Богом свобода «пренебрегает знаниями», что «истину надо искать не у разума, а у Абсурда»[14].

Меня удивляет, что Николай Бердяев, который, несомненно, был погружен умом и сердцем в Евангелие, не берет в союзники в своем споре с сутью божественного апостола Павла. Ведь апостол Павел сам сказал, что до того, как к язычникам пришло слово Божье, пришла проповедь Бога, они все-таки несли в себе то, что составляет сердцевину веры в Бога, а именно – совесть. На этом уже в ХХ веке настаивал и Николай Бердяев.

Что говорит апостол Павел о язычниках, к которым он пришел со своей проповедью, со словом Божьим? Да, они «язычники, не имеющие закона», но «по природе законное делают». «Не имея закона, они сами себе закон: они показывают, что дело закона у них написано в сердцах, о чем свидетельствует совесть их и мысли их» (Рим. 2:14–16). Апостол Павел предугадал все будущие открытия эпохи Просвещения, связанные с поисками Бога. К примеру, основатель протестантизма Мартин Лютер на основе слов Павла о божественной сути совести выстроил свою концепцию веры. И у него все было очень просто: если честность и совестливость суть величайший небесный дар, следовательно, человек причастен к Богу через ту самую судящую способность совести, которая уличает его в собственном несовершенстве. По Лютеру, совесть сама по себе несет веру в Бога. Да и Кант, связывая божественное с категорическим императивом, чувством совести, повторял апостола Павла.

История протеста Иова против Бога, Который мучает его, невинного, несет в себе, как я уже сказал, много неожиданного, чего не видели и не хотели видеть ни Кьеркегор, ни Лев Шестов, которые пытались с судьбой Иова связать чудо веры, победу невозможного над возможным. Понятно, что друзья Иова осуждают его за требование к Богу на равных судиться с Ним, за его желание в суде показать и доказать свою невинность. Любой, кто читает этот текст, обнаружит неожиданное: оказывается, во времена, когда писалась Книга Иова (VII–VI век до н. э.), правосознание у древних евреев находилось на высочайшем уровне. То, что простой смертный Иов решается и требует открытого суда с Богом, говорит об абсолютной вере древних евреев в равенство всех перед законом. Иов говорит, что никто, даже Бог, «убивающий меня, не заставит меня молчать». «Я желал бы только от стоять пути мои пред лицем Его!.. Вот, я завел судебное дело; знаю, что буду прав. Кто в состоянии оспорить меня?» (Иов. 13:15–19). И далее он обращается к Богу: «Ужас Твой да не потрясает меня. Тогда зови, и я буду отвечать, или буду говорить я, а Ты отвечай мне. Сколько у меня пороков и грехов? покажи мне беззаконие мое и грех мой. Для чего скрываешь лице Твое, и считаешь меня врагом Тебе?» (Иов. 13:22–24). Получается, что Книга Иова, которую философы, историки цитировали на протяжении веков, была создана отцами Ветхого Завета не для того, чтобы Кьеркегор создал свой экзистенциализм, свою филофонию свободы от необходимости, от невозможного, а, напротив, для того, чтобы показать невозможность, бессмысленность восстания против разума, против Всевышнего. Не давала Книга Иова основания для оправдания восстания против разума, против невозможного.

Читая Ветхий Завет, мы смотрим на его тексты глазами европейцев, живших спустя две с половиной тысячи лет после того, как были написаны ветхозаветные пророчества. Древние евреи позволяли себе не только судиться с Богом, но и отменять рабство. В России, которая хочет чему-то научить Европу, рабство было отменено в 1861 году. А царь иудейский Седекия, как сказано в Книге пророка Иеремии, «заключил завет со всем народом, бывшим в Иерусалиме, чтобы объявить свободу, Чтобы каждый отпустил на волю раба своего и рабу свою, Еврея и Евреянку, чтобы никто из них не держал в рабстве Иудея, брата своего. И послушались все князья и весь народ, которые вступили в завет, чтоб от пустить каждому раба своего и каждому рабу свою на волю, чтобы не держать их впредь в рабах» (Иер. 34:8–10). У евреев национальное самосознание сформировалось две с половиной тысячи лет назад, а некоторые европейские нации до сих пор не могут решить эту проблему.

Но поражает, что уже в период создания Нового Завета, в I веке н. э., нет того отторжения от невозможного, от чуда, которое было у древних евреев. Книга Иова не могла появиться ни у католиков, ни тем более у православных. Подобный героизм, то есть требование суда с Богом за то, что он мучает кого-то невиновного, не могли появиться и у первых христиан эпохи Иисуса Христа. И самое главное: и Кьеркегор, и Лев Шестов уходят от правды Книги Иова, от того, что эта книга на самом деле была восстанием не против божественного, а против религиозного нигилизма, против попыток принизить моральную ценность божественного. Ведь Иов не просто призывает к суду на равных с Богом, но он призывает Бога, чтобы тот выслушал его, выслушал его правду.

Что здесь важно и о чем никто никогда не говорил, комментируя Книгу Иова? Иов, с одной стороны, восстает против мук, которые на него, невинного, ниспослал Бог, но он в то же время готов к компромиссу. Во всех комментариях к Книге Иова, существующих в истории философии, содержится обман. Непонятно, почему никто не говорит о том, что Бог помирился с Иовом, вернул и приумножил его богатства, вернул ему детей не за то, что у него хватило мужества восстать против Бога, а за то, что он в конце концов после бесед с Богом покаялся перед Богом и признал себя и свою вину в том, что он навел на Бога хулу.

При всей моральной твердости Иова и убеждении, что страдания, ниспосланные на него Богом, неоправданные, все-таки он говорит Богу, что согласен на компромисс с Ним; согласен, если Бог откроет Свое Лицо, согласен найти уже вместе с Богом правду во всем, что происходит. Тут очень важны следующие слова Иова, когда он предлагает Богу стать на путь согласия: «Для чего мне терзать тело мое зубами моими и душу мою полагать в руку мою? Вот, Он убивает меня; но я буду надеяться; я желал бы только отстоять пути мои пред лицем Его! Вот, я завел судебное дело; знаю, что буду прав. Кто в состоянии оспорить меня?» (Иов. 13:14–19). И дальше происходит то, что нельзя простить философу, ученому: чтобы сохранить образ Иова как образ героя, который позволил себе невозможное, позволил себе обвинить в грехах самого Бога, приходится обрывать рассказ об общении мученика с его друзьями и самим Богом, обрывать на том месте, где Иов предлагает Богу компромисс, предлагает Ему выслушать его. Но ведь самое главное в этой книге и в этой истории происходит далее: Иов в конце концов послушал совета своих друзей и от казался от языка гнева, от войны с невозможным, от войны со Всемогущим Богом.

Таким образом, не соответствует тексту и духу Книги Иова убеждение Льва Шестова, что «Иов не приемлет назидания, он не слышит голос мудрости»[15]. Если для Льва Шестова в силу его ницшеанства не нужна сила мудрости, то для Иова, как показывает последняя страница его книги, голос мудрости, голос примирения с правдой жизни звучит все сильнее и сильнее. Нельзя не видеть: все эти попытки Льва Шестова создать особый образ Иова ради того, чтобы еще раз продемонстрировать свою верность ницшеанству, убеждению, что якобы «разуму не дано вершить человеческие судьбы». С точки зрения Шестова, «вера начинается для Иова, когда по всем очевидностям всякие возможности кончились»[16]. Для Льва Шестова знание, даже знание фактов, не есть нечто окончательное, бесповоротное. Он, как и Кьеркегор, утверждает, что «разуму не дано вершить человеческие судьбы». Но это убеждение рождено ложью. Все вернулось к Иову не через абсурд, как настаивал Шестов, а через покаяние «в прахе и пепле», через возвращение к разуму, власти невозможного.

Но Иов, отказавшийся от героизма, был не нужен философам. И здесь нет различий между Кьеркегором и Львом Шестовым, который уже много лет спустя после появления экзистенциализма Кьеркегора просто повторяет миф о возможности победить невозможное и миф о том, что именно вера в победу невозможного принесла Иову его счастье в старости. Как известно, в Книге Иова говорится, что со своими внуками и правнуками он прожил до 140 лет. В Ветхом Завете благо для верующего это прежде всего долголетие, даже не долголетие, а долгоденствие, то есть долгая активность жизни. И здесь я хочу выделить то место в Книге Иова, где заключена ее суть, где мы слышим уже новый голос Иова, праведного израильтянина, осознавшего, что смертный не может судиться с Богом и доказывать свою невиновность. «И отвечал Иов Господу и сказал: знаю, что Ты все можешь, и что намерение Твое не может быть остановлено. Кто сей, помрачающий Провидение, ничего не разумея? – Так, я говорил о том, чего не разумел, о делах чудных для меня, которых я не знал… Я слышал о Тебе слухом уха; теперь же мои глаза видят Тебя; Поэтому я отрекаюсь и раскаиваюсь в прахе и пепле»

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бердяев Н. А. Русская идея. Харьков: Фолио; М.: АСТ, 2002, стр. 563–565.

2

Николай Бердяев. «Русская идея». «Самопознание». «Фолио», 2002, стр. 559.

3

Николай Бердяев. «Русская идея». «Самопознание». «Фолио», 2002, стр. 554.

4

Семен Франк. De profundis. «Вехи. Из глубины», Москва, «Правда», 1991.

5

Николай Бердяев. «Русская идея». «Самопознание». «Фолио», 2002, стр. 600.

6

Шестов Л. Избранное. Ч. 1, 2. М.: РОССПЭН, 2010.

7

Шестов Л. Избранное. Ч. 2. М.: РОССПЭН, 2010, с. 233.

8

Там же, с. 259.

9

Там же, с. 258.

10

Там же, с. 258.

11

Там же, с. 258.

12

Там же, с. 258.

13

Там же, с. 259.

14

Бердяев Н. А. Гнозис и экзистенциональная философия // Шестов Л. Избранное. Ч. 2. М.: РОССПЭН, 2010, с. 255.

15

Шестов Л. Избранное. Ч. 2. М.: РОССПЭН, 2010, с. 292.

16

Там же, с. 241.