Петя и Все-Все-Все

Елена Трумина

Петя и Все-Все-Все

Петя раскрыл стручок – там, в уютной зеленой колыбели лежал крохотный гороховый кукиш. Кукиш, фига, дуля, шиш, у этой кулачной формы много названий, но первое как-то звучнее. Совершив небольшое танцевальное па под названием kick ball change, сначала одной ногой слева направо, потом второй справа налево, Петя присел на корточки показать кукиш питомцам – «а ну-ка!», – сказал бы Петя, если бы не был немым, но, увы, говорить он не мог и поэтому просто многозначительно промычал.

– Ща-а-ы-ы-ы-а-а-а-ыа-а-ы-ы-ы-а-аз-з, – томно выдохнул Щаз, заглядывая в ладонь с видом ресторанного критика, обнаружившего в супе муху.

– Гы, – буркнул Гы, сморщился и удрал, испортив по обыкновению воздух.

А Иче кукиш сожрал, не побрезговал, он вообще был всеядный карликовый козел.

Сквозь заросли бурьяна, треща ветками и громко чертыхаясь, в страхе пропустить аграрное событие века, продирался к Петиному жилищу профессор Шницельпопперс.

– Эгегей! Ну шо, не сдохли мы сегодня, глядишь еще пропердим пару штанов?! Буа-га-га!!!

Такая у него была привычка приветствовать Петю слегка сниженной лексикой.

Нетерпеливо дождавшись, когда профессор выкарабкается из химзащитного костюма, Петя распахнул новый стручок и, победно сверкая небесно-голубыми глазами, выкатил гостю плод трехнедельных экспериментов.

– Петя, вы несомненный талант и умница, – похвалил профессор, наводя лупу на так называемый плод. Потом попробовал кукиш на зуб, скривился и плюнул. – Теперь сделайте его съедобным и дело в шляпе. Мы назовем этот сорт гороха «Кукишовый Шницельпопперс»!

Едва профессор взглянул на него, ожидая ответа, Петя взглянул на кота и вместе с котом они завопили:

– Ща-а-аз!

Завопил, разумеется, кот. Петя только беззвучно артикулировал, как будто произнося «щаз».

– Не забывайте, мой юный друг, – с ехидцей напомнил профессор, подсчитывая в уме прибыль от инвестиций в «кукишовые» плантации, – что наши уважаемые грантодатели хотели бы получить отчетец…

– Иче? – буркнул Иче, а Петя сделал вид, что это он буркнул, а не козел.

Синхронизация у них была налажена идеально, как у куклы с диафрагмой чревовещателя.

Надо признать, что Петя преуспел в сокрытии от мира своей немоты, он скрывал ее даже от своего благодетеля и наставника, а тот, привыкнув к немногословности юного гения, ничего и не замечал. Все гении немного ку-ку, так Шницельпопперс считал, вспоминая Энштейна, который славился ненавистью к носкам. Словом, ничуть не обидевшись, профессор довольно миролюбиво похлопал юного гения по плечу:

– Ну вы подумайте, молодой человек! Я вас не тороплю. Я в вас верю. Наш дуумвират еще сотрясет эту планету! Мы еще засадим пустыни Африки антипердежным горохом!

И ушел… сквозь чайный пар взглянув на гору фузий, как писал какой-то поэт, то есть укрепив дух чашкой краснодарского чифиря, потому что до автомобиля надо было чесать двадцать километров, ведь к Петиному жилищу, окруженному вонючими болотами, испарявшими серо-буро-малиновый туман, можно было пройти только на своих двоих, потайной тропой. А по краям этой тропы Петя высадил генномодифицированный борщевик и растение онга-онга, иглы которых вызывали конвульсию, кишечные спазмы и паранойю (Петя рано понял, что люди приносят неприятности).

Едва скафандр профессора скрылся за зарослями ядовитого борщевика, Петя спустился в подвал, сел за стол и придвинул к себе банку с этикеткой «Лингвопетрплюс №31».

Если вы заглядывали в предыдущий том, то, может быть, помните, что Петя работал над сывороткой «Лингвопетрплюс» с тех самых пор, как сбежал от отчима, который был редкой сволочью и депутатом городского совета города Вологды. Сбежав из родного дома, Петя поселился на юге (но вреден север для меня, как писал какой-то поэт), в глуши Краснодарского края, в заброшенном деревянном доме, незаконно построенном членами наркообщины, в расчете на плодородную почву, но из-за наводнения в две тысяча десятом году, местность для плантации стала малопригодной. Не без поддержки уважаемого профессора Шницельпопперса с его грантами, свято верившего в юное аграрное дарование, Петя постепенно оборудовал тут целую научно-техническую лабораторию. Вот в ней и кипела работа над делом всей его жизни – сывороткой речи. Была у Пети мечта – создать сыворотку, способную восстанавливать гортань, формировать голосовые связки, короче, исцелять немоту. Такой вот волшебный эликсир он мечтал создать.

А тем временем, отчим-депутат объявил несовершеннолетнего пасынка в розыск, потому что других детей он не мог безнаказанно бить, а бить очень хотелось, а Петю, как родного пасынка, мог. Среди примет, указанных им для розыска, первой и самой приметной была врожденная немота. «Разыскивается немой мальчик Петр Идителесов лет четырнадцати» – такое висело объявление во всех полицейских участках вологодской области, с фотографией Пети в семилетнем возрасте, потому что именно тогда, семь лет назад, в первом классе специнтерната имени святого мученика Акакия ребенка сфотографировали в последний раз.

Так что жил Петя уединенно, во мраке заточенья тянулись тихо дни его, другими словами – жил тише воды, ниже травы, не отсвечивал.

На болотах он развернулся, как баян на деревенском пиру, мрак заточенья способствовал исключительной продуктивности – эксперименты ставились один за другим, и кое-каких результатов Петя уже достиг. Так в ходе работы над сывороткой «Лингвопетрплюс» появились черный карликовый козел, говорящий «иче», белый кролик, говорящий «гы» и серый котище, дико орущий «ща-а-а-аз-з!».

У кролика было тридцать два зуба, а не двадцать восемь, как у обычных кроликов, морда была вытянута, как у лошади, а нижняя челюсть выпирала вперед, подобно бульдожьей. Козлик имел кудрявую шелковистую шерстку, высокий ленинский лоб, туповато-беспечный взгляд оптимиста, страдал косоглазием, а из пасти у него вечно торчала соломинка, наподобие сигареты. Кот был готичен. Морда широкая, злющая, один глаз ниже другого, нижние клыки поднимались к усам; взгляд был лютый, неподвижный, с парализующим гипнотическим эффектом.

Но не все, конечно, было так радужно, жизнь вообще штука противоречивая.

К сожалению, у Петиной научной деятельности имелась оборотная сторона. Сколько бедных зверюшек почили в бозе в ходе его новаторских экспериментов подсчитывать не будем – выжили, увы, только пятеро.

Вы, наверное, спросите, а куды подевалась еще пара счастливчиков? Утку, вместо «кря-кря» выдававшую «ха-ха», поймала и съела лисица. А милейшего пса, который вылаивал «уй, уй» на жизнерадостном выдохе, Петя отдал приятелю по переписке, китаисту и востоковеду, когда тот написал, что решил завести собаку. Отправляя ему дворнягу, Петя посетовал, что у пса был рак горла и поэтому вместо нормально собачьего лая он издает хриплый короткий звук, который, как выяснилось, китаисту совсем не показался неприличным, а напротив вдохновлял и успокаивал его благородную душу, так как в исполнении пса означал на китайском «могу». Чуть позже китаист завел блог на YouTube и снял несколько роликов, в которых они с дворнягой на пару наяривали китайский марш под воодушевляющий аккомпанемент барабана. «Я все могу!» – басил китаист на китайском. «Могу! Могу!» – подвывал жизнерадостно пес.

В минуты тягостных разочарований и неуверенности в будущем, в особо ненастные и неудачные дни, Петя включал этот зажигательный сингл, укрепляя унылый дух жизнерадостным «уем».

# 2

Все нужное для работы: элементы, инструменты, семена и разную всячину необходимую для экспериментов, Петя заказывал по Интернету и получал на почте по понедельникам. Дорога на почту через ядовитые кусты и зловонную топь занимала часа два-три, так что отправлялся Петя засветло, толкая перед собой раздолбанную тележку, а на плече висел кот, который плохо переносил отсутствие хозяина, жевал саженцы и срыгивал на микроскоп. Кот к тому же мог пригодиться, если почтальону взбрело бы в голову поговорить.

Если кому-то вдруг любопытно, откуда у Пети с питомцами столь удивительная синхронизация, то ответ в формуле сыворотки под номером двадцать четыре (она не сохранилась, так как у Пети привычка перетирать старые формулы новыми). У этой сыворотки имелся побочный эффект. Все трое – карликовый козел, кот и кролик – вскормленные этой двадцать четвертой, отлично понимали, что им говорят. Более того, они понимали мысли. Поэтому Петя общался с ними телепатически.

С почтальоном пока везло. На Петю тому было плевать. Обычно он брезгливо глядел на мальчика с высоты двухметрового роста, прекрасно ведая, с кем имеет дело – подобными необщительными агрономами кишел этот благословенный край, эта плодородная земля, щедро отдающая и ничем не брезгующая. За отсутствие любопытства Петя подносил ему настойку из слизи африканской улитки и хвостов южносахалинского дождевого червя с добавлением сыворотки номер четыре (ее сохранилось четыре ведра). От этого гоголь-моголя розовели ресницы и брови, сопли приобретали нежно-персиковый оттенок, из ушей струился синеватый дымок, а в голове били колокола сорока древнерусских церквей. А когда они, наконец, смолкали, наступала ни с чем сравнимая пятиминутная эйфория. Такой подарочек само собой только подтверждал заблуждения почтальона на Петин счет.

Надо сказать, что почтальон был молчалив и покладист вовсе не по причине интроверсии характера, а потому что находился в бегах за двойное убийство и ждал, пока истечет срок давности преступления. Последние десять лет он жил по украденному паспорту, в котором было написано, что он Афанасий Гекторович Иванов-Задунайский, а на самом деле он был Захар Буденович Передрыщев, убийца двух собутыльников.

По вечерам, после уныло-постных трудовых будней, на него накатывала тоска, и только новости по телевизору, который каждые полчаса вздрагивал и искрил, как бракованная петарда, отвлекали почтальона от этой пакостной тоски, заставляя переживать за судьбу державы, окруженной завистниками и врагами.

А тут значит очередная посылка. Из Занзибара. В прошлый понедельник мнимый Афанасий Гекторович вскрыл одну из Петиных бандеролек, что кстати не укрылось от внимания юного гения, так что гоголь-моголь на червях и улитках он в этот раз не захватил в качестве наказания. В коробке оказались желудки колибри, икра южноамериканских жаб и что-то еще, чего не смог перевести Гугл-переводчик, а также две огромные линзы. Вот тут-то розоватые ноздри Афанасия Гекторовича раздулись и увлажнились. Так-так. Так-так-так. Зачем обычному наркоботанику вся эта заморская белиберда?

Только Петя взгромоздил на тележку здоровенный баул с экскрементами занзибарских макак для удобрения нового сорта подсолнуха, на чьи феноменальные свойства Петя очень рассчитывал, почтальон вдруг заговорил.

– Чаю, что ли, занзибарского прислали? – спросил он, дружелюбно поигрывая желваками.

Закинул удочку, так сказать.

Петя с безразличием матерого аутиста повел плечом, устраивая кота поудобней.

– Родня что ли там? – не отставал почтальон.

Петя будто не слышал. Почтальон шумно утер соплю.

– Не скучно одному-то, в глуши? Лет-то те скока? Восемнадцать есть?

Петя сделал успокоительный жест, мол, не беспокойтесь, батенька, и отвалите.

– Ну раз есть, может, водочки по стаканчику?

– Ща-а-аз-з!!!

Кот повернул башку, и так невыносимо проникновенен был его взгляд, что у почтальона закрутило в утробе. Понял он, что усатая тварь знает, что никакой он не Афанасий Гекторович, и более того, кот знает такое, что сам служитель почты предпочел бы забыть, и сделалось ему так тревожно за судьбу неокрепшей державы, что в тот же вечер он сел и накатал в ФСБ анонимный донос. Так мол и так, товарищи-господа дорогие. Живет в глуши отпрыск, конопли, как все прочие здешние обитатели не выращивает, а прибывают к нему коробки подозрительные из иностранных держав и что там затевается одному сатане известно, может, бомбу химическую делает, а может биологическое оружие. Может, мальчик-то и не мальчик вовсе, а агент вражеской коалиции, разрабатывающий на секретной базе супер секретное оружие, грозящее уничтожить славян неокрепшей России. Вы уж разберитесь. А я пока за ним пригляжу, как радетель и патриот.

А Петя, вернувшись домой, со светлой меланхолией в сердце разрезал мешок, ведь как писал какой-то поэт – грубым дается радость, нежным дается печаль – вывалил на землю прессованные экскременты черных занзибарских макак и вдохнул блаженно аромат, казавшийся ему слаще узбекской дыни.

# 3

От сыворотки номер тридцать четыре увеличились не только мышиные голосовые связки, но и вся мышь. Ну и черт с тобой, тридцать четвертая, разозлился Петя, расчесывая комариный укус. И стал готовить тридцать шестую.

Комары его жутко достали. Особенно по ночам, когда пищали над ухом. Но тут к счастью для Пети им приглянулась жирная подопытная мышь. Они ее покусали, за неделю вымахали до размеров ворон и улетели на болото откладывать яйца.

Тем временем письмо почтальона достигло адресата. И очень скоро для проверки поступившей информации спецслужбы отправили на задание двух своих специальных агентов, лейтенантов Кислощеева и Стеклотарова.

Прибыв к полуночи, агенты бросили якорь на почте, потому что у почты асфальтированная дорога из города как раз и кончалась, а дальше в стороны расходились бугристые тропы, иссеченные рвами, канавами и буераками. Опасаясь проверки собственной личности, почтальон от страха выдул остаток Петиного гоголь-моголя и рано утром встретил агентов во всей красе – розовобровый, навытяжку, улыбка от уха до уха, над плешью печальная дымка, и совершенно оглохший от звона церковных колоколов.

– Ы-а-у! О-о-о! – мычал Афанасий Гекторович, подобострастно указывая тропу, откуда являлся малец. – У-а-ы! Хо-хо-хо!

Сделав с почтальоном совместное селфи и запостив его во Вконтакте, Кислощеев и Стеклотаров бодро двинулись в путь.

Шли они шли, красавцы, в полном цвете лет, Гугл-карта им показывала, что они, то в Гранд каньоне, то в Марианской впадине. Воздух источал гнильцу, румянец гас, пасторальные цвета сельской местности скоро сменились мрачным монохромом болот. Время от времени лесную тишину разрезал мучительный вой и, уступив место короткому визгу, стихал – привычная в общем-то атмосфера для некоторых профессий. Неизвестно, имелся ли у агентов разряд по спортивному ориентированию в болотистой местности, но уже спустя пару часов выглядели оба, как вурдалаки, восставшие из могил. Не раз и не два провалившись в болото, лейтенанты утопили мобильники. Рация не работала. К борщевику Кислощеев и Стеклотаров вышли облепленные гнусом, увешанные вонючей тиной и с ослабленной мотивацией. Обычно при попадании в кровь растительный яд борщевика вызывал галлюцинации или потерю памяти, но на Стеклотарова он подействовал иначе, у того случилось раздвоение личности. Поцарапанный борщевиком Стеклотаров начал шептать, что он не только лейтенант, но и матушка Аглая, монахиня монастыря Марии Магдалины, без конца крестился и низко кланялся в пояс, так что Кислощееву пришлось огреть его бревном и тащить назад, к почте.

На обратном пути над ними кружил гигантский комар, размером с орла и так сердобольно выл, что Кислощеев не выдержал и заплакал.

Отчет лейтенанты смогли написать только спустя неделю, после реабилитации в госпитале. Еще две недели ушли на анализ написанного. Начинался отчет с описания розовых соплей почтальона, а заканчивался истошным воем гигантского кровососа.

Рисковать другими агентами спецслужбы благоразумно не стали, и решено было отправить в этот Богом забытый угол дрон.

Дрон, надо сказать, снял милейшую пастораль. Озаряя мглистый дол, как писал кто-то из классиков, поднималось над корабельными соснами солнце. Возле одноэтажного сруба, приюта спокойствия, трудов и вдохновенья, среди цветов и пышной зелени качался на веревочных качелях подросток. На коленях у него, под мирный шум дубров, дремал черненький козлик. Просматривая отснятое камерой дрона, лейтенант Кислощеев захотел свежего молочка.

– Дядя Федор гребаный, – сказал он сам себе, закидывая ноги на стол.

С дронами, надо сказать, сначала вышла загвоздка. Первые два были сбиты местной жительницей из охотничьего ружья, но третий, полетевший в обход, все-таки вырулил на неопознанный дом, стоявший между горой и болотом, явно построенный без разрешения на строительство.

Денек был воскресным и теплым. По воскресеньям Петя обычно отправлялся на мышиное кладбище, где под скромными ивами, как писал поэт, хоронились зяблые трупики. Петя раскладывал светлячков на мышиных могилках и пропалывал небрежный плод своих забав – вечно зеленые гладиолусы.

Прополол он значит гладиолусы. Разложил на могилках зяблых трупиков светлячков. Собрал пакет чайных листьев с двух чайных кустов, доставшихся по наследству от прежних хозяев дома. Хорошенько удобрил кусты козлиным пометом. Потом вернулся на качели с чашкой крепкого чая и крепко задумался о работе. … то ли скрестить, качал он ногами, то ли клонировать, то ли отрезать и аккуратно пришить.

В общем, глядя, как малец беспечно качается взад-вперед, Кислощеев на пару минут задремал, почесывая во сне в паху. Снилось ему что-то небесно-голубое, какой-то хоровод и позолоченный трактор. Проснувшись, Кислощеев увидел, что на веранде у Пети дело к обеду.

В нутре лейтенанта заурчало, как в горле утопленника. Он достал бутерброд. А потом зачем-то приблизил объект наблюдения. В миске у Пети лениво шевелились плохо прожаренные личинки шелкопряда. Кислощеев вскрикнул и бутерброд уронил.

В общем, дальше смотреть было незачем: модные очки, в теплице киви, черви богатые белком и простые в разведении, котики, козлики – картина для Кислощеева была ясна.

Так и доложил он наверх. Мол, ни конопляных полей у объекта, ни подпольной нефтяной вышки, не за что зацепиться. Типичный дауншифтер, то есть представитель образованной молодежи среднего класса, стремящейся к отказу от материальных ценностей общества потребления. Короче, дегенерат.

Казалось, тут бы и истории конец, но подполковник Перемигайло, компенсированный параноид, лейтенантам сказал: «Так-то оно, конечно, так, но чую нутром, что-то не так, ведь дроны-то кто-то сбил? Не хуем же в самом деле?» И доверявший исключительно своему внутрикишечному чутью, велел отрока все же проверить, на случай, если тот не только сдвинутый дауншифтер, но и по совместительству скрывающийся от налогов экстремист. И так как по случаю очередной инаугурации в Доме Правительства намечался банкет, то подполковник решил, что вот по пути-то они и заскочат проверить мальца.

# 4

Раскачивая вокруг себя макушки деревьев, над домом завис вертолет. Открылась дверца, из нее выпала лестница, по которой неторопливо стал спускаться лейтенант Кислощеев, а вслед за ним, беззвучно матерясь, Стеклотаров, оба в смокингах, потому что, как уже было сказано, летели они первого октября на правительственном вертолете на торжественное мероприятие.

Петя быстренько сунул в рот припасенную для таких вот случаев вставную челюсть с зубами цвета сосновой коры и надел очки с линзами, в которых его глубоко посаженные глаза выпучило и обозначилось дебеловатое косоглазие.

Спрыгнув на землю, вновь прибывшие показали корочки.

– Лейтенант Кислощеев и лейтенант Стеклотаров.

Кота Петя перекинул через плечо, кролик лежал на согнутой, прижатой к бедру руке. Иче повернулся к чужакам задом, всецело готовый принять участие в содержательной и конструктивной беседе.

– Документики предъявите.

Петя протянул им паспорт покойной матери Александры Сергеевны. Матушка носила короткие волосы и очки на сильный плюс, так что Петя в своих окулярах был на нее похож.

– Александр Сергеев…ич Идителесов? Тля-я!

Петя позаботился, чтобы к дате рождения, а также окончаниям имени-отчества присохли три раздавленные блохи. Кроме того, он поселил под обложку живых. Встревоженные насекомые одна за другой начали выползать наружу.

– Тля-я! – заорал Стеклотаров, швыряя паспорт на землю.

– Гы, – «сказал» Петя.

– Один проживаете? – загоготав, спросил Кислощеев.

Петя кивнул.

– Чем занимаетесь?

– Гы.

– Наркотики, незарегистрированное оружие имеете?

– Гы.

– Нам надо осмотреть дом.

– Ща-азз!

– Ты че, парень, не видишь, с кем разговариваешь?

– Гы.

– Да он по ходу дебил. Парень, ты че, дебил?

– И че?

– Точно, дебил.

– Гы.

– В дом пройдемте.

И тут Щаз обернулся и с плеча на Кислощеева посмотрел. И наткнувшись на магнетический взгляд кота, показалось лейтенанту, будто наблюдает за ним его покойная бабушка, которую внук клятвенно обещал похоронить в красивом платье и дорогом гробу, но не сложилось, не успел, не вышло, похоронили старушку в халатике… короче, сделалось Кислощееву неуютно.

– Ладно. Полетели, – сказал он, сплевывая. – Пусть этим блохастым соцслужба занимается.

Служивые унеслись в небесный эфир, матерясь и проклиная внутрикишечную интуицию подполковника.

А Петя снял очки и вынул вставные зубы. Новость про социальные службы ему решительно не понравилась. Он подумал, а не изобрести ли ему летаргический газ и не усыпить ли все человечество лет на пятнадцать-двадцать, чтобы не мешало работать.

В понедельник, как обычно, Петя явился на почту. Улыбаясь мальчику, как родному сыну, почтальон вручил мальцу повестку немедленно явиться в школу для не-настолько-насколько-положено-развитых детей для определения уровня его развития и дальнейшего распределения на учебно-воспитательную работу.

Школа располагалась в городе и называлась «Тунгусское сияние разума».

От имени профессора, как бы от имени своего опекуна, Петя написал директору школы письмо. Мол так и так, ребенок страдает седалищным параличом, агорафобией, нервным заиканием и день ото дня слабеет зрением; позвольте ему сдать единый экзамен государственной аттестации для детей не настолько-насколько досрочно и заочно, согласно статье в законе конституции под номером, вы сами прекрасно знаете, каким.

Ответ воспоследовал незамедлительно.

«Уважаемый профессор Шницельпопперс! Зачем вам досрочный экзамен? Приводите ваше чадо. Ни паралич, ни агорафобии не помешают ему влиться в наш дружный коллектив и насладиться вязанием шарфов для ветеранов, раскроем пододеяльников, а также сборкой коробочек, которая вообще не требует никакого зрения, и даже слепые с легкостью справляются с этой задачей! Наша школа лучшая в области и входит в пятерку региональных лидеров по производству сувениров из шишек и заготовке кедровых орехов!»

Петя насупился и ответил:

«Уважаемый директор, вынужден повторить свою просьбу о досрочном экзамене для моего племянника Петра Идителесова. Дело в том, что у него аллергия на картон, нитки, шишки, паркет, бетон и человеческие волосы. А если он начнет чихать, то может заразить всю школу бациллой Axioutas Pikilopis, которую испытывали на нем в раннем детстве, в качестве лекарства от паралича и признали неэффективной и даже впоследствии опасной. Бацилла вызывает гиперактивность, диарею и агрессию. К тому же у него пиромания, в нашем доме за последние пять лет было двадцать семь пожаров, не считая пятидесяти мелких возгораний».

Директор:

«У нашей школы огромный опыт по обучению детей. У нас работают заслуженные учителя и психологи с большим стажем. Мы окружим вашего мальчика заботой и любовью, привяжем его к стулу, наденем на голову противогаз, и он и дети будут в полнейшей безопасности, уверяю вас. Доверьтесь нашему многолетнему опыту и вековым традициям. Наши выпускники работают даже в министерстве!»

Из Петиной груди вырвался глухой стон. Добыть летаргический газ и отравить полмира представилось ему делом менее сложным, чем добиться согласия на сдачу экзамена экстерном.

Он начал печатать: «…вынужден настаивать на досрочном экзамене, так как знаю, что вы делали прошлым летом, и прошлой весной, и прошлой зимой, поэтому будучи крайне заинтересованным в дальнейшем…»

Но тут на стол прыгнул кот, с независимым видом прогулялся туда-сюда по клавиатуре, напечатал абракадабру, потом, плюхнувшись, задрал лапу, и сколько Петя не внушал ему силой мысли убраться вон, не двигался с места.

Когда же кот наконец удалился, совершив омовение любимых конечностей, выяснилось, что письмо с абракадаброй унеслось по назначению и даже получен ответ – явиться на досрочную сдачу экзамена первого ноября в девять утра.

# 5

Ничто не может воспрепятствовать работе и встать на пути рекламного агента, розничного торговца и просто ходебщика Бори Распнипияко! Беззвучной поступью дистрофика, не задев ни одной ядовитой колючки, всосав гигантского комара новейшей моделью пылесоса, Боря чудом просочился через болота и явился во всей красе, а именно в синем комбинезоне фирмы «Shop in heaven» перед домом Пети, чем несомненно заслужил бы орден за везение и безрассудство первой степени, если бы таковой существовал.