Ноль

— Ты уже взрослая, можешь изменить имидж! — пошутил она. — Сонечка ведь тоже была блондинкой.

Тогда я впервые осветлила волосы — пошла на это потому, что и так постоянно разочаровываю бабушку. Я темненькая, мой рост намного выше среднего, и худенькой меня не назовешь. Я ни капли не похожа на ее Соню. А ей так нужен кто-то достойный ее преданной любви!

Но я так хочу быть брюнеткой...

Мне стыдно: в последнее время я, задыхаясь в изоляции от одиночества, вдруг пересмотрела все свои приоритеты.

Урод тоже брюнет, хотя бреет голову почти под ноль.

У него красивые глаза. И теплая рука. Мне понравилось чувствовать ее на своей коже.

— Соня, прости! Кажется, мне нравится сын твоего убийцы... — в ужасе шепчу я в зеркало и вижу в нем только себя.

***

8. семь

За окном качаются кроны пожелтевших берез, порывы ветра, сотрясая деревянные рамы, ломятся в комнату. Ставший привычным дождь сменило осеннее солнце — яркие лучи назойливо светят в глаза. Сладко потягиваюсь и, задержав дыхание, прислушиваюсь — на кухне тихо шелестит радио и льется вода. Бабушка дома.

Ногой выдвигаю из-под кровати весы, сбрасываю футболку, встаю на их стеклянную поверхность и с тревогой слежу за циферками на экране. Ровно столько же, сколько и вчера...

Мое увлечение дисциплинирует — я повторяю ритуал несколько раз в день, и от заветных цифр зависит, буду я радоваться или же проклинать себя.

В телефоне установлены сразу три программы для подсчета потребленных калорий, я обожаю ту, что дает долгосрочный прогноз. Я стараюсь не есть, до последнего заглушаю голод литрами выпитой воды или кофе, тщательно взвешиваю яблоки, хлебцы, капусту, обезжиренный йогурт и вношу данные в счетчик. Моя норма — 1500 ккал в сутки, но вот уже месяц я укладываюсь в 600 и даже в 300. Болит голова, часто хочется прилечь, настроение ни к черту. Но я чувствую, что все делаю правильно. Наташа стройная. Соня тоже была стройной.

Но вчерашний обморок нехило меня испугал.

Снова откидываюсь на подушку и задыхаюсь от яркой картинки, выпавшей из прошедшего дня... Урод держит меня за руку. Урод смотрит мне в глаза.

Я упала без чувств в его объятия и лежала у него на плече...

Интересно, а что он думает по этому поводу?

***

К завтраку появляюсь заторможенной и захмелевшей, бабушкины слова доходят с задержкой в пару секунд.

— Оля говорит, что вы с Сашенькой совсем перестали общаться? — тревожится она. — Почему?

— Ему неинтересно... — пожимаю плечами, косясь на завтрак — рассыпчатую гречку и кусочек подтаявшего масла сверху.

Но меня не воротит, желудок не превращается в камень, тошноты нет — я думаю совсем о другом. Беру ложку и принимаюсь за еду.

— Как же так, Соня? Вы же так хорошо дружили! Завидный жених! — сокрушается бабушка, а я смеюсь:

— Какой еще жених, ба? Мне же еще рано о женихах думать?!

Бабушка глядит укоризненно, но через секунду тоже смеется:

— Рано!.. Но Сашу упускать никак нельзя!

В углах ее глаз появляются добрые морщинки, и я виновато отворачиваюсь — она не догадывается о спрятанной под матрасом тетрадке. И о диете. И о том, что в моем подточенном голодным психозом мозге только и мыслей, что о порождении ее ночного кошмара.

Пока бабушка моет посуду, я удираю в комнату. Я не знаю веса съеденных продуктов, но исторгать их из себя прямо сейчас не хочется. Меня не тошнит. Вряд ли я сильно поправлюсь из-за какой-то там каши.

***

Полдня мы заняты генеральной уборкой, прерываемся лишь на обед, и я без зазрения совести съедаю суп.

По второму кругу прохаживаюсь по квартире с пылесосом, с тоской поглядываю на улицу. В груди вибрирует ток. Надоело быть музейным экспонатом, сидеть дома невыносимо. Хочется вырваться из-под стекла и бежать изо всех заметно прибавившихся сил... Куда? Все равно. Лишь бы теплая рука с нарисованными костями держала меня за руку.

Стук в дверь, неожиданный и абсолютно невозможный для раннего вечера, приводит нас в замешательство.

Удивленно переглядываемся, и бабушка идет в прихожую. Раздается щелчок замка. Встав на цыпочки, я заглядываю за бабушкино плечо и вижу в проеме Сашу. Еще неделю назад я бы все отдала за то, чтобы он обо мне вспомнил, но сейчас чувствую только недоумение и странное разочарование.

— Здрасьте, теть Галь! — чинно кивает Саша и машет мне: — Привет, Сонь! Что делаешь?

— Здравствуй, Сашенька! — Бабушка отступает от двери, и я, выходя на передний план, поясняю:

— Привет... У нас уборка.

— Не хочешь погулять? — как в недалеком, но почти забытом прошлом зовет Саша и улыбается бабушке. — Можно, теть Галь?

— Ну конечно! — сияет она.

Мой друг — единственный человек, с кем мне разрешено гулять по окрестностям. Бабушка доверяет ему и тете Оле и считает его «крайне положительным, обаятельным и добрым мальчиком».

Про него она тоже многого не знает.

***

Летом за домом ураган повалил дерево — оно так и лежит на месте своей кончины и медленно обрастает пустыми пивными бутылками, сигаретными пачками и прочим мусором.

Саша направляется к нему, я, перепрыгивая лужи, отстаю на пару метров.

Мой друг давно вырос, превратился в красивого парня: он клево одевается и модно стрижется, он умопомрачительно улыбается и в совершенстве освоил науку пускания пыли в глаза. Но он предал меня — повелся с нынешними дружками, и я перестала видеть в нем принца. Едва ли принц будет похабно шутить, бить толпой слабых, лапать девчонок и выпивать.

Все наши общие интересы резко сошли на нет.

Он залезает на толстую ветку в метре от земли и подает мне руку:

— Давай!

Взбираюсь и сажусь рядом на сухую кору, молча разглядываю то синее полинявшее небо, то свои грязные туфли.

Мы сто лет не были наедине, и чудовищная неловкость сковывает плечи.

— Тебе не предлагаю! — кратко сообщает Саша, достает из-за пазухи фляжку, откручивает пробку и опрокидывает ее содержимое в рот. В воздухе зависает запах спиртного.

— А Наташа твоя где? — пытаюсь завести разговор.

Порыв ветра уносит с дорожки листья, над домом кружится стая встревоженных птиц, смутная тоска забивается под ребра.

— А, чтоб ее... — Смурной и нервный Саша прячет фляжку в карман. — С ней всё. Гейм овер.

— Да ладно? Что случилось? — участливо спрашиваю я, подавляя злорадство.

Он бьет кулаком по стволу:

— Она мне как-то заявила, что татуху хочет сделать! Дура. Я ее целую неделю пас, но она все равно слиняла. И сделала! Сонь, ну что за фигня? Сегодня — татуха, завтра — панель... Я втащил ей за это. Не сильно, но она обиделась.

Ошарашено поднимаю голову — тот, кто сидит рядом, похоже, бредит. Как мой друг мог стать таким?

— Вот это логика... — Я морщусь. — Ты мыслишь как гамадрил. Полегче на поворотах.

— А в чем я неправ? — искренне удивляется Саша и прищуривает слегка осоловелые глаза. — Вот ты никогда бы не поступила со мной так. Потому что ты чистая и верная.

Последние слова звучат тихо и вкрадчиво — его развезло, но я все равно пугаюсь до чертиков.

Тут же пытаюсь перевести зашедший не туда разговор в шутку:

— Саш, а ты, оказывается, помешан на контроле? — глупо хихикаю. — Не дай Бог никому перечить тебе?!.

— Да. Если узнаю, ноги повыдергаю! — пристально разглядывая мое лицо, перебивает он и снова лезет в карман за фляжкой.

***

9. восемь

На улице снова зарядил дождь, в воздухе явственно чувствуется дыхание октября, по утрам все сложней заставлять себя выбираться из уюта теплого одеяла в холод и мрак выстуженной комнаты. Но по зову противно пищащего будильника нужно вставать и тащиться в ванную, превозмогая крупную дрожь, медленно чистить зубы, а потом, кутаясь в демисезонную куртку, плестись к школе, ненавидя весь мир.

В грязном дымном небе орут черные птицы — они кучкуются в стаи, в радостном предвкушении свалить из этих проклятых мест.

Неделя в школе тянется адски долго — учителя и ученики с заспанными рожами уныло передвигаются по пасмурным коридорам, на уроках зевают, ежатся и дремлют под мерное гудение люминесцентных ламп.

Все идет наперекосяк с самого понедельника: Наташа бледной тенью скользит через закоулки в окружении трех верных подруг, ее разбитая губа замазана красной помадой, но замаскировать ее полностью не получилось — она неестественно свисает и сочится кровью.

Глядя на это, я чувствую дикую злость, сострадание и солидарность, но подойти и сказать об этом Наташе не осмеливаюсь.

Саша с верной свитой ходит по школе королем, с удвоенным энтузиазмом шутит с девчонками в классе, громко гогочет и издевается над малолетками, оккупировав подоконники у раздевалки.

Слишком часто я перехватываю его пристальный взгляд, и сердце уходит в пятки. Противно и страшно осознавать, что некогда лучшего друга я теперь попросту боюсь.

— Сонь, а Сонь! Давай в столовку сходим? — предлагает он время от времени.

— Саш, не могу, надо в библиотеку. У меня же доклад по истории в четверг! — деловито сообщаю, проходя мимо, и прибавляю шаг.

— Может, до Города на выхах доедем? В кино? — не отстает он.

— На выхах мы с бабушкой на рынок пойдем, а потом будем заготовки на зиму закручивать...

— Ну, как знаешь. Значит, в следующий раз! — Он улыбается искренне и по-доброму, но я помню его перекошенное лицо в момент, когда он распинался о контроле, сидя субботним вечером на злосчастном поваленном дереве.

Отмазки не всегда получаются складными, но мне не до их сочинения — мысли заполнены совершенно другим.

После голодного обморока меня изрядно нахлобучило — все выходные с блаженной улыбкой я торопила время и почти наяву видела, как Урод, широко улыбаясь, в понедельник утром при всех припадает на одно колено и клянется мне в вечной чистой любви, и розовые толстые амурчики, кружа под потолком, осыпают нас лепестками роз...

Как можно было быть такой дурой?

За неделю Урод лишь раз вскользь обжег меня полным ненависти взглядом, и я снова перестала для него существовать.

У него и без меня хватает проблем: Саша и прихвостни постоянно его достают, но обходятся малой кровью: подло ставят подножки, исподтишка толкают плечами, орут вслед всякую чушь. Но вчера в слепой зоне видеокамер Урод получил от Саши кулаком под дых, от удара согнулся пополам и привалился к стене. Я видела, как он пытался восстановить дыхание, судорожно вдыхал через рот и морщился, но на урок пришел как ни в чем не бывало.

Стоя за углом, я задыхалась вместе с ним...

— Зачем вы постоянно его бьете? — поинтересовалась я у Саши на следующей перемене и чуть не спалилась, но он лишь самодовольно ухмыльнулся.

— Для профилактики. Чтоб боялся! И чтоб сразу к себе на район валил, иначе будет хуже... Кстати, как насчет прогуляться вечером?

— Саш, сегодня не могу... — картинно вздохнув, в ужасе я сбежала.

***

Бабушка в прекрасном настроении — в детском саду, где она после выхода на пенсию работает вахтером, к ней подошла родительница — ее бывшая ученица:

— Катенька Иванова... Прекрасная девочка. Разговорились. Оказалось, что ее старшенькому нужен репетитор по математике. Так что, Соня, после работы и по выходным я теперь буду на пару часов ходить к ним! — радуется она. — Кстати, я по пути зашла в магазинчик и кое—что тебе купила. Иди, примерь.

С деланным интересом углубляюсь в бабушкину сумку, влезаю в очередную белую блузку, с ненастоящим восторгом улыбаюсь, глядя на себя в зеркало.

Высокая стройная блондинка, правильная до блевоты, хлопает огромными серыми глазами в слегка замутненном отражении.

Хочется упасть в грязь и вываляться в ней, хочется сделать что-то несвойственное, сойти с ума, слететь с катушек, выйти за рамки. За рамки собственного тела.

Всю ночь в голове мелькает кавардак из разрозненных снов — поляна, покрытая ковром из одуванчиков, и ржавые перила пожарной лестницы, темные глаза маленького мальчика, усталые и взрослые, и обжигающий взгляд школьного изгоя, детская ладошка, застывшая над шипящей гадюкой, и татуированные пальцы, зависшие над полусухим цветком. Тепло, покой и доверие, лишь дважды случившиеся со мной наяву, бесчисленное количество раз повторяются во сне и улетают вместе с ним в холодную муть пятничного утра...

Просыпаюсь с будильником, ненавидя все и вся, осматриваю хмурую комнату, встаю, и нога задевает что-то под кроватью.

Наклоняюсь и выдвигаю электронные весы — их гладкая поверхность покрыта слоем пыли.

На задворках сознания что-то зудит и никак не может оформиться в осознанную мысль. Уже неделю я ем без всяких проблем — немного, но регулярно. Это столь же естественно, как дышать. Я больше не допускаю мысли, что поступаю неправильно, и раскаяние не жжет душу после каждого приема пищи.

Это, черт возьми, странно!..

Черные глаза и теплая рука. Доверие и покой.

Урод...

Все наладилось сразу после того происшествия на лестнице!

***

10. девять

Сегодня я не могу соответствовать светлому образу Сони — улыбаться и быть со всеми милой нет сил, нервы натянуты и скручены в тугой узел.

Дергаюсь и психую: Веник второй урок кряду скачет у доски и трясется от злобы, Саша все перемены хохмит и натужно смеется, Лебедев черным пятном застыл на периферии зрения и не дает покоя, но, чтобы посмотреть на него, обернуться придется слишком явно.

После занятий с грохотом вскакиваю, быстро иду к месту нашей прошлой встречи и прячусь за вентиляционной трубой. От напряжения стучат зубы.

Мне нужно многое выяснить у Урода, припереть его к стенке и не поддаться глупому чувству, от которого в его присутствии предательски слабеют колени. Или же признаться ему в нем и наконец освободиться...

Я знаю, что каждый день во избежание эксцессов он сматывается через пожарную лестницу — все уверены, что та давно не функционирует, поэтому и не пользуются ею. Но Урод сломал одну ржавую проушину, и огромный навесной замок теперь болтается на второй, целой, лишь создавая видимость того, что проход закрыт.

По традиции Урод выходит из класса последним, накидывает на плечи пальто и рюкзак, и оглянувшись по сторонам, быстро скрывается за железной дверью.

Выбегаю за ним на лестницу и хватаю его за рукав.

— Лебедев, подожди.

Он выворачивает руку и прищуривается.

— Что опять? — По лицу скользит досада.

— Мне нужно с тобой поговорить! — задыхаясь от ужаса, выпаливаю я.

— Да, мне тоже, — вдруг тихо признается он, и у меня кружится голова. — Но не здесь. Давай на пустыре? Минут через десять?

— Конечно... — Я поспешно отступаю назад и прислоняюсь спиной к холодной стене.

***

Я лечу к пустырю как на крыльях, от волнения не чувствую ни ног, ни в груди сердца.

Отдышавшись и похлопав себя по щекам, ровно десять минут спустя осторожно раздвигаю заросли сухого бурьяна. И тут же натыкаюсь на непроницаемую черноту — подсознательно я мечтала об этом с момента, когда рука обладателя этих глаз держала мою руку, а по коже бежали мурашки...

Но Урод не один — упираясь спиной в плечо Воробья, он развалился на бочках и смотрит на меня, как на сумасшедшую.

Занятная парочка — сын маньяка и огромный хмурый панк, мирно о чем-то беседовавшие, замолкают и переглядываются, для чего Уроду приходится запрокинуть голову. Эти двое очень странно выглядят — слишком интимно смотрится поза и теплый восторженный взгляд грозного шкафоподобного верзилы, устремленный на Урода.

Они пьют пиво из банок.

Боль волной вскипает внутри: утром, планируя наш разговор по душам, я сорок минут сидела перед зеркалом, надеясь произвести впечатление.

А Урод просто забыл о назначенной десять минут назад встрече.

Разум, давно оставивший меня, медленно возвращается вслед за стыдом и злостью.

Одеревенев, заставляю себя развернуться и шагаю прочь, но слышу за спиной насмешливый голос:

— Выкладывай, принцесса, раз уж пришла! Пока мы тут грязными делами занимаемся...

— То есть выпиваем! — поясняет густой бас.

Соня бы убежала с пустыря, если бы второй шанс у нее был, но я останавливаюсь как вкопанная и распрямляю плечи. Оборачиваюсь — два самых стремных типа в городе криво ухмыляются; Урод впервые за долгое время выглядит расслабленным.

— При нем? — киваю на Воробья.

— А ему все пох... — смеется Урод.

Он смеется...

Он определенно мог бы стать самым симпатичным парнем в школе, если бы хоть раз там засмеялся.

Словно под гипнозом, подхожу ближе и неуверенно топчусь у бочек.

Воробей открывает и молча протягивает мне пивную банку, я растерянно принимаю ее из огромной ручищи. Урод не меняет своей позы и не двигается.

— Кстати, это — еще одна помешанная на мне девица. Между прочим, краса и гордость школы, — флегматично поясняет он другу. — А это Воробей.

— Помню я ее. Привет! — просто кивает Воробей и максимально осторожно, чтобы не уронить с плеча голову Урода, снимает ноги в заляпанных ботинках с бочки напротив.

— Я? Помешана на тебе? — переспрашиваю, чтобы понять, не ослышалась ли. Толстые амурчики гнусно хихикают над рухнувшими мечтами, ненависть, сошедшая на нет под напором влюбленности, вновь добела раскаляется в мозгу.

— А разве нет? — насмешливо спрашивает Урод. — Или ты опять пришла умолять меня удалить то видео?

Быстро кошусь на Воробья, и Урод замечает:

— У меня нет от него тайн. Давай говори, чего хотела. Я тебя слушаю.

Язык онемел, злые слезы жгут глаза — Урод снова унижает и провоцирует меня. Какая же я дура... Но если не выясню все прямо сейчас, бабушке точно придется вести меня к психиатру.

И я решаюсь:

— Это был ты? — получается слишком пискляво, но терять уже нечего. — Что ты сделал?

— Точно больная... — тяжело вздыхает Урод. — Это был я? Наверное... Я много где бываю! Что я сделал? Ну, например, покурил только что...

— Что ты сделал со мной?! — перебиваю его, и первые соленые капли устремляются вниз по щекам.

В последнее время я думала только о нем, ждала чего-то, сходила с ума... Зря. Боже, зря... надо было слушать бабушку.

— С тобой я не делал ничего! — ржет он, а Воробей снисходительно скалится.

Он не нравится мне.

Меня воротит от Урода.

Я словно просыпаюсь. Какого черта я стою с ними и держу в руке это гребаное пиво? Какого черта я так раскисла перед главным городским ничтожеством?

Нисколько он не красивый — похож на психованного маньяка. Недалеко от папочки ушел.

Урод перехватывает мой взгляд.

— Ты хоть помнишь, кто я? — внезапно серьезно спрашивает он и подается вперед.

— Что?

— Как меня зовут? — повторяет Урод.

Я растерянно верчу в руках скользкую холодную банку.

— Как меня зовут? — допытывается он, насквозь прожигая взглядом.

— Лебедев... Егор... — мямлю тихо.

Я. Произнесла. Его. Имя.

Одно из самых страшных ругательств для моей семьи.

— Надо же!.. — веселится Урод и тут же становится пугающе злым: — Не угадала. Я — Никто. Пустое место. Ноль.

Он резко встает, с вызовом смотрит в упор, и заржавевшие колеса памяти со скрипом трогаются и разгоняются на полную мощь — я вспоминаю необычайно солнечный осенний день, паутинки, летящие по воздуху, шуршание кленовых листьев под красными яркими сапожками, зеленый шарф с бахромой.

Бабушка встретила свою бывшую ученицу и ее сына, они о чем-то разговаривают на повышенных тонах, но мне неинтересно, ведь мальчик, поразительно знакомый, разглядывает меня невероятно красивыми, не по-детски серьезными глазами и улыбается:

— Привет, Соня!

Хочу улыбнуться в ответ, но бабушкина твердая рука одергивает меня.

— Галина Федоровна, за что? Объясните: за что? — где-то над головой плачет женщина, и стальной голос бабушки разрезает наступившую тишину.

— Не приближайтесь ко мне и к моей семье. Никогда. Ты — никто. Пустое место. Ноль. Ты всю жизнь будешь страдать!

— Я не знаю тебя! — повторяю вслед за бабушкой. — Ты — никто. Пустое место! Ноль.

Собрав побольше слюны, я шагаю вперед и плюю мальчику в лицо. Потому что бабушка плюет в лицо его матери.

А мальчик лишь молча сверлит меня черными угольками глаз...

Реальность подергивается и плывет.

— Тот мальчик... На лугу... Ты... — шепчу потрясенно.

— Ты о чем вообще? Крыша поехала, принцесса? Я всегда знал, что у вас вся семейка не в себе! — глумится Урод, холодно усмехается и снова садится на бочку.

Я шла сюда, чтобы вновь почувствовать теплые мурашки, что бежали по коже в его присутствии, но сейчас меня колотит— Урод и Воробей громко ржут надо мной.

Трясу головой — проклятое воспоминание затуманило мозг.

Тот робкий мальчик из сна был добрым. Урод никак не может им быть.

Гордость и выдрессированное годами омерзение к нему занимают привычное место в сердце.

— Я знаю, почему тебя называют Уродом... — шиплю, задыхаясь от горечи. Черные глаза больше не смеются — их взгляд застыл на моих и держит на прицеле.

Вполне возможно, что он прямо сейчас меня убьет — сомкнет длинные пальцы на шее и будет давить до тех пор, пока мое безвольное, никому не нужное тело не затихнет, а Воробей все это время будет стоять на стреме. А потом поможет Уроду закидать хладный труп сухими ветвями и лопухами.

Страх проходится по спине липкими щупальцами.

Концентрирую внимание на несущественных деталях — нужно собраться, нужно сохранить лицо.

Я замечаю сережку с большим красным камнем, оттягивающую мочку левого уха Урода, и вздрагиваю — точно такая же лежит в бабушкиной шкатулке. Бабушка много лет хранит украшение под замком в своей комнате и не раз показывала мне его.

Моя тетя возвращалась через пустырь в праздничном настроении и сережках с рубинами, когда на нее напал маньяк. Но, когда Соню обнаружили мертвой, сережек на ней уже не было. Одну позже изъяли у убийцы — она и стала главным доказательством вины. Ее пару так и не нашли...

А теперь Урод, совершенно не заморачиваясь, носит в ухе вторую серьгу убитой его отцом девушки, развлекается, живет, дышит, смотрит в глаза людям. И издевается надо мной.

— Тебя зовут Уродом за твое врожденное паскудство и отсутствие совести! — кричу я.

— Девочка, вали отсюда...

Он больше не глядит в мою сторону, потерял интерес — тянется губами к предложенной Воробьем пачке, из которой торчит сигарета.

Крупная дрожь пробирает до костей, но я не знаю, что стало ее причиной — омерзение к Уроду и его семейке... или ревность?

На меня больше не обращают внимания.

Я никому здесь не нужна.

Бросаю пивную банку в траву и ухожу.

И, прорвавшись сквозь заросли бурьяна, падаю на колени и реву навзрыд от чудовищного унижения и разочарования.

***

Но что-то не сходится.

Я думаю об этом через боль, от которой трудно дышать, и за ужином, и за непринужденной вечерней беседой с бабушкой, и ночью, глядя в темный потолок... Я не нахожу себе места все выходные и совершенно точно схожу с ума.

А в понедельник утром, ковыляя на уроки, застаю Урода за странным занятием — это порождение дьявола кормит бродячих котов за школой и гладит их полосатые спины.

Быстро прохожу мимо — он им улыбается.

***

11. десять

В детстве, с ревом и жалобами прибежав к маме, жгучую боль из души можно было выплеснуть со слезами, а сейчас мне некому выговориться.

Да и о чем рассказывать? О том, что я общалась с Уродом? О том, что он был со мной жесток? О том, что я уверена в его потусторонних способностях?

«По тебе плачет дурка», — ответят мне. И будут правы.

Я стараюсь вернуться в повседневность — привычную и безопасную, выбросить из головы глупости и прекратить страдать.

«Гордость — главное достоинство девушки!» — всегда поучала