Тайны следователя. Ход с дамы пик. Героев не убивают. Овечья шкура

Странно, но я не возразила. Старосельцев представлялся мне человеком, которому хотелось рассказывать о своих проблемах. Есть такой тип людей, я сама такая. Сколько раз я слышала от своих подследственных – «Сам не понимаю, почему я вам все это рассказываю»; да и не только подследственные, просто знакомые и даже еле знакомые часто выплескивали на меня очень личные вещи, хотя я их об этом и не спрашивала.

Я стала собираться с мыслями, чтобы четко изложить суть размолвки со Стеценко, и меня снова захлестнула волна обиды. Я припомнила все, и меня как прорвало. Сбиваясь, жестикулируя, я стала рассказывать журналисту, почему мы с Сашкой разошлись, и сама не заметила, как уже давилась слезами. А журналист, не отвлекаясь от главной темы, успокаивал меня, поил чаем, даже промокнул мне слезу салфеткой, а потом тихо сказал:

– Мария Сергеевна, а может, это к лучшему? Я имею в виду то, что вы были инициатором разрыва. Ваш друг – мужчина деликатный, и к вам, несмотря ни на что, относится очень нежно. Я это сам видел. Может быть, он по каким-то причинам хотел прекратить с вами близкие отношения, но не решался на это. Вы человек очень чуткий, наверняка вы на уровне подсознания почувствовали: что-то не так, и сделали то, что сделали.

Я задумалась. В таком аспекте я на свою личную жизнь не смотрела. А что, если журналист прав? Тогда все понятно. И то, что Стеценко спокойно ушел, когда я его об этом попросила, и то, что он за пять месяцев так и не выбрал времени поговорить со мной о наших отношениях… Ну что ж, тогда не стоит и дергать лапами.

Да, в эту версию укладывается все. Только на душе стало еще поганее. И когда в дверь позвонили, я почувствовала облегчение – придет Синцов, отвлечет на себя журналиста, заговорит со мной о делах, и мое уязвленное самолюбие постепенно остынет.

Я подошла к двери и распахнула ее. На площадке стояли двое – Синцов и Горчаков.

– Вы что, теперь парой ходите? – спросила я, посторонившись и впуская их в квартиру.

– А что, нельзя? – спросил Горчаков.

– А почему ты в глазок не смотришь? – спросил Синцов.

– Твой визит для меня неожиданность, – сказала я Горчакову, а потом повернулась к Андрею: – А чего мне в глазок смотреть, я же знаю, что это ты.

– Маша, хотя бы спрашивай, кто там, за дверью.

– Зачем?

– Затем, что придут злодеи, треснут по кумполу, а я потом твои дела расследуй, – доходчиво объяснил Лешка.

– Вот теперь понятно. Хорошо, буду спрашивать. А чего это вы вдвоем притащились?

– Да это я Лешку поднял, чтобы время сэкономить. Сейчас обсудим последние новости, разработаем план действий – и по коням.

Горчаков и Синцов прошли на кухню, и я прямо ощутила, как скрипнуло у них в мозгах, когда они обнаружили там журналиста. Старосельцев же весьма непринужденно их поприветствовал и даже налил чай. Сейчас в нашей теплой компании не хватало только доктора Стеценко. Пришлось открыть еще одну банку шпрот.

– Ну, говорите, чего приперлись? – ласково спросила я, сев за стол рядом с журналистом и подвинув тарелку с бутербродами поближе к Лешке. Они вцепились в пищу, как бомжи в бесплатной столовой.

– К тебе Леня заезжал? – спросил Синцов с набитым ртом.

– Кораблев-то? Только перед вами уехал.

– Мы с ним ночью пересеклись, – продолжал Андрей, прожевав бутерброд, – значит, ты уже знаешь про запись.

Я кивнула. Горчаков к тому времени, как Синцов прожевал кусок бутерброда, уже выпил свой чай, сожрал все, что было в тарелке, и стал бродить по кухне, ища съестное. Он даже заглянул на подоконник, за занавеску. Я не успела и рта раскрыть, как он со словами: «А это ты что, от Гошки, что ли, заныкала?» – схватил конфету, отложенную для домового, содрал с нее фантик и проглотил. Мы с журналистом только беспомощно переглянулись.

– Маш, ты извини, что мы так жрем, я просто уже сутки не спал и не ел, соответственно. – Синцов поднял на меня утомленные глаза.

– Мне даже стыдно, – ответила я. – Такое впечатление, что в эту ночь спала только я.

– Не волнуйся, я тоже спал, – сказал Горчаков и кинул в меня скомканный конфетный фантик. Я показала ему кулак.

– Ты спрашивала, чего мы приперлись, – продолжил Синцов. – Хочу внести предложение. Давайте задержим Антоничева.

– Кого?! – спросили мы с журналистом одновременно, но с разными интонациями.

– Папу Риты Антоничевой, – пояснил Андрей. – За организацию заказного убийства.

Я перевела дух:

– Круто. А на чем мы его задержим, на каких доказательствах?

– Ты имеешь в виду, что у нас только оперативная информация? Легализуем, – заверил меня Синцов. – Я с Кораблевым уже переговорил.

– А что ты там будешь легализовывать? Агента рассекречивать? Так тебе и сдал Кораблев своего человека.

– Нет, и сам человек не согласится, – признал Синцов. – Мы запись легализуем, ты же слушала, есть запись магнитофонная.

– Андрей, я-то слушала запись, но ее можно трактовать как угодно, к тому же там никто не называет имени Антоничева. К тому же засветить запись равносильно тому, что засветить Ленькиного человека.

– Маша, легализовать можно абсолютно все. Ты же знаешь, как это делается.

– Ну как ты в данном случае это сделаешь?

– Как это делается обычно. Если, например, нельзя светить прослушивание телефонного разговора, допрашивается опер, который пересказывает содержание разговора, только заявляет, что разговор был не по телефону, а лично, и в его присутствии.

– Так. Одну минуту. Давайте начнем сначала. – Я занервничала и даже вскочила. – Ты ведь не зря притащил ко мне Горчакова. Я даже знаю зачем.

– Не сомневался, – хладнокровно ответил Синцов.

– Ну так как?

– А никак. Я против.

– Маша, – встрял Горчаков, – а чего ты, собственно, против? Тебе предлагают готовое раскрытие, а ты кочевряжишься.

– А меня не устраивает раскрытие такими методами, – обернулась я к нему. – Если тебя устраивает, то давай, действуй. Тебя за этим и притащили, как осла на веревочке, показать, что вы и без меня справитесь.

– Я ведь могу и обидеться, – Лешка отвернулся.

– Извини. – Но я завелась уже так серьезно, что у меня показались слезы на глазах. Журналист очень вовремя тронул меня за плечо.

– Ребята, раз уж вы при мне этот разговор затеяли, объясните хоть, что происходит? Кого и за что вы собираетесь задерживать?

– Популярно объясняю, – заговорил Лешка. – У нас есть оперативные данные, что отец одной из потерпевших заказывает убийство, и это явно связано с преступлением в отношении его дочери. Выходит, он знает, кто убил, и хочет сам рассчитаться с убийцей. У нас также есть данные, что убийство должно произойти сегодня или завтра…

– Обкладываем заказчика – Антоничева, – подхватил Синцов, говоря все это журналисту, но обращаясь, скорее, ко мне, – задерживаем его, колем, узнаем, кого он заказал, и получаем тепленького потрошителя женщин.

– Элегантно, – подвел итог Горчаков и сел за стол. – Маш, налей еще чайку.

– Налей сам.

– Да не злись ты, – примирительно сказал Лешка, наливая чай. – Чем тебе не нравится этот план?

– Он мне не нравится с моральной стороны.

– А что «с моральной стороны»? Мы еще и тяжкое преступление предотвратим – убийство.

– Посадив в камеру отца потерпевшей, мы предотвратим убийство преступника. Который зверски зарезал ни в чем не повинную девочку и еще пять женщин, так же ни в чем перед ним не провинившихся. Знаете, по мне – если мы его найти не можем, пусть хоть Антоничев его грохнет, – ответила я, смотря в сторону, чтобы мужики не заметили, что я с трудом сдерживаю слезы. Вот дурацкая у меня особенность: все мои переживания тут же проливаются слезами, и мне безумно стыдно, что я не умею себя контролировать.

– Маша, но завтра суббота. И я пока не вижу другого пути выйти на маньяка, – глухо сказал Синцов.

– А ты не допускаешь мысли, что Антоничев не расколется? – спросила я его, все еще отворачиваясь. Я еще злилась на него из-за того, что он точно рассчитал – я буду против, и поэтому привел с собой Лешку Горчакова. Всю эту операцию он запросто может провернуть с Горчаковым, тот легко возбудит дело, поскольку формальные основания есть, посадит на трое суток Антоничева, и они будут пытаться его разговорить. Что ж, надо признать, что такой путь раскрытия имеет право на существование. Но во мне все восставало против этого пути.