Последнее милосердие

Тоня СВР

Последнее милосердие

ПОСЛЕДНЕЕ МИЛОСЕРДИЕ

ПРОЛОГ

14 сентября, 23:47. Деревня Соколовка

В доме Морозовых часы отсчитывали последние минуты их совместной жизни.

Марина сидела на кухне среди осколков разбитой тарелки – очередной жертвы их вечерней войны. В 19:30 они начали с претензий за ужином. К 21:00 перешли на крик. В 22:00 Антон хлопнул дверью, но сегодня вернулся – стоял у окна, выкуривая четвёртую сигарету подряд.

– Я больше не могу, – прошептала Марина в пустоту.

– Я тоже, – ответил Антон, не оборачиваясь.

Оба знали: завтра всё повторится. Сценарий отработан до мелочей. Утренняя неловкость, дневное напряжение, вечерний взрыв. Бесконечный цикл мёртвой любви.

Стук в дверь прозвучал деликатно – три негромких удара.

– Кто там, чёрт возьми? – Антон дёрнул дверь.

15 сентября, 8:23

Почтальон Семён Кузьмич двадцать лет разносил письма по Соколовке. За это время научился чувствовать дома – какие спят, какие уже проснулись, где ждут пенсию, где боятся повестки.

Дом Морозовых молчал неправильно.

Калитка открыта. Входная дверь приоткрыта. В прихожей – кошачья миска с нетронутым кормом.

– Марина? Антон? – позвал Семён.

Тишина.

В гостиной он их и нашёл. Лежали на диване, держась за руки – Марина в халате, Антон в джинсах и футболке. Лица спокойные, умиротворённые. На журнальном столике – два бокала с остатками красного вина. Рядом записка, выведенная аккуратным почерком: «Простите. Любовь закончилась».

Семён выбежал во двор, закричал.

9:15

Следователь Воронов остановился у тел, прикурил третью за утро сигарету. Пятьдесят два года носил на широких плечах, как старый плащ – привычно и устало. Крепкий, основательный, с лицом человека, видевшего слишком много смертей. Серые глаза под тяжёлыми веками изучали сцену с профессиональной отстранённостью. Седина густо пробивалась в коротких волосах, глубокие морщины прорезали лоб. Руки крупные, с никотиновыми пятнами на пальцах. В молодости, наверное, был красив той грубоватой красотой, которая нравится женщинам. Теперь остались только усталость и цепкость старого пса, который возьмёт след, даже умирая.

Вторая пара за полтора месяца. Те же признаки. Те же обстоятельства.

– Почерк проверили? – спросил он криминалиста.

– Не совпадает ни с одним из них. Как и в прошлый раз с Комаровыми.

Воронов кивнул. Знал, что не совпадёт. Это не самоубийство. Кто-то решает за них – пора заканчивать мучения. Милосердный убийца. Самый опасный тип.

– Товарищ следователь! – позвал эксперт с кухни. – Тут кот.

На кухонном коврике лежал рыжий Барсик. Мёртвый.

Ветеринар Игорь Петрович осмотрел животное профессиональными движениями. Сорок два года, светлые глаза за стёклами очков, руки слегка дрожали – Воронов знал, год назад мужчина потерял жену.

– Пентобарбитал или аналог, – заключил ветеринар. – Быстродействующий, безболезненный. Минут пятнадцать – и всё.

– Откуда в деревне такой яд?

– Для усыпления животных используем. Строго по рецепту, весь учёт ведётся.

Участковый Семёнов, наблюдавший за осмотром, добавил:

– Вчера поздно вечером видели машину Артемьева на этой улице. Он тут новенький, из города четыре месяца назад переехал. Ферму купил, страусов каких-то развёл.

– И что он делал здесь ночью?

– Говорит, с фермы возвращался. Но с другой стороны дороги он бы доехал быстрее.

Воронов записал. Проверит и Артемьева. И ветеринара с его доступом к препаратам. И всех, кто знал о проблемах Морозовых – а таких в деревне было немало.

Следователь затушил окурок о подоконник.

– Эй, следователь! – окликнул участковый. – Соседка что-то видела. Говорит, ночью к Морозовым кто-то приходил.

Старушка, семьдесят лет, ночная бессонница и привычка следить за улицей через занавеску.

– Около полуночи было. Стук в дверь слышала. Потом голоса тихие. Минут через сорок человек вышел.

– Разглядели кто?

– Темно было. Но высокий. С сумкой какой-то.

Воронов кивнул. Круг сужается. Высокий человек с сумкой. Поздний визит. Тихие голоса – значит, впустили добровольно. Знакомый.

ГЛАВА 1. НОВЫЙ ДЕНЬ

Саша проснулся от воя сирен. Лена уже стояла у окна, отодвинув занавеску.

– Это у Морозовых, – сказала она. – Третья машина подъехала.

Саша сел на кровати, потирая виски. В зеркале шкафа отразился крупный мужчина с жёстким лицом. Сорок три года превратили мальчишескую красоту в брутальную привлекательность – широкие плечи, мощная шея, руки. Тёмные волосы коротко стрижены, в них первая седина – не от возраста, от бессонных ночей. Карие глаза смотрели холодно, отстранённо. Этот взгляд пугал конкурентов в бизнесе. Теперь пугал его самого – в глубине зрачков жила тьма, которую он носил двадцать лет.

Вчера вернулся в два ночи – опять задержался. Хорошо, что Лена не спрашивает где был. Доверяет.

– Что там случилось?

– Не знаю. Семён-почтальон бегал, кричал что-то про убийство.

Саша оделся и вышел во двор. Сосед Михалыч уже стоял у забора, жевал папиросу.

– Морозовых нашли мёртвыми, – сообщил он. – Оба сразу. Говорят, сами.

– Как сами?

– А хрен его знает. Вроде записку оставили. Второй случай за полтора месяца, между прочим. Помнишь же Комаровых в августе?

Саша помнил. Молодая пара с соседней улицы. Тоже нашли мёртвыми, тоже с запиской. Тогда его машину тоже видели поблизости – он как раз возвращался поздно.

К калитке подошёл участковый Семёнов. Виктор носил свои годы как старый мундир – привычно, устало, но с достоинством. За шестьдесят, может, ближе к семидесяти – возраст стёрся в морщинах вокруг глаз, в седине, захватившей виски. Крупный мужчина с лицом, широкое, открытое, с тяжёлым подбородком. Светлые глаза смотрели с той усталой добротой, которая приходит к людям, видевшим слишком много чужого горя. Форма висела на нём мешковато. Руки тяжёлые, с вздувшимися венами, дрожали едва заметно – возраст или что-то ещё? Когда смотрел на Сашу, в глазах появлялось странное выражение.

– Александр Андреевич? Можно пару вопросов?

– Конечно.

– Вы вчера вечером где были? Ваш джип видели на Садовой около полуночи.

Саша напрягся. Оба раза ехал мимо, возвращаясь от Веры Павловны. Но объяснять, зачем ездит к старухе, не собирался.

– На ферме был. Корова телилась, пришлось ветеринара вызывать.

– Игоря Петровича?

– Да. Он до часу ночи провозился.

– Понятно. Если что вспомните – звоните.

Участковый ушёл. Саша достал телефон, набрал Игоря.

– Привет. Слышал про Морозовых?

– Да, меня уже вызывали. Кота их смотреть.

– Слушай, если спросят – ты вчера у меня был. Корова телилась.

– Зачем тебе алиби?

– Мою машину видели рядом. Уже второй раз. Не хочу проблем.

Игорь помолчал.

– Хорошо. Был у тебя с десяти до часу. Тёлка здоровая родилась, кстати.

– Спасибо.

Саша положил трубку. На душе было тревожно.

Лена вышла на крыльцо с чашкой кофе.

В утреннем свете она выглядела особенно молодо. Тридцать лет, но в выцветших джинсах и старой университетской толстовке казалась студенткой. Светло-русые волосы небрежно собраны – вечно выбиваются пряди, которые она машинально заправляет за ухо. Серо-голубые глаза сейчас щурились от солнца, на переносице проступали веснушки. Острый подбородок выдавал характер под внешней мягкостью. Без макияжа, с чашкой в руках – настоящая, домашняя, своя.

Туман ещё цеплялся за верхушки берёз, а воздух пах свежескошенной травой и чем-то тревожным – так пахнет перед грозой, хотя небо было ясным.

– Что участковый хотел?

Саша смотрел, как полицейские машины разворачиваются на узкой улице. Руки машинально потянулись к телефону – проверить график… Какой график? Больше нет диспетчерской, которая с семи утра наполнена звонками. Нет мастеров, опаздывающих на выезды. Нет клиентов с их вечными "а почему так дорого?". Четыре месяца, а мышечная память всё ещё дёргает – надо проверить, надо контролировать. Только контролировать теперь нечего. Кроме собственного прошлого.

– Спрашивал, где я был вечером. Машину видели на Садовой.

– А ты где был?

Саша отвернулся, делая вид, что проверяет сообщения в телефоне.

– На ферме. С Игорем корову принимали.

– До двух ночи?

– Сложные роды были.

Лена кивнула, но пальцы замерли на ручке чашки.Странно – раньше Саша возвращался с фермы усталый, но довольный. Теперь в плечах была та же зажатость, что и в тот день четыре месяца назад. Она до сих пор просыпалась от кошмаров: Саша стоит в дверях, рубашка в крови, в глазах – пустота. "Собирай вещи. Быстро." Не кричал. Шептал. От этого шёпота было страшнее, чем от любого крика. За одну ночь они стали другими людьми. Она научилась не задавать вопросов. Он научился жить с тем, о чём молчал.

– Завтракать будешь?

– Нет, на ферму поеду. Скотину кормить пора.

Ферма располагалась в километре от дома, на окраине деревни. Старый коровник встретил его запахом прелого сена и ржавчины. Прежние хозяева сбежали через полгода – городские романтики, мечтавшие о тихой жизни. Саша проводил ладонью по шершавым стенам.

В загоне его ждал Игорь. Худой, сутулый, с лицом человека, которому инстинктивно доверяешь. Сорок два года, высокий – под метр девяносто, но привычка склоняться над пациентами создала постоянную сутулость. Лицо удивительно привлекательное – правильные черты, аристократичный профиль. Светло-серые глаза смотрели с профессиональной теплотой, которая успокаивает всех. Русые волосы слегка вьются, всегда чуть растрёпаны. Улыбка открытая, мальчишеская, несмотря на возраст. Голос негромкий, успокаивающий. Человек, рядом с которым хочется расслабиться. Только иногда, когда думал, что никто не видит, лицо становилось невозможно потерянным..

Осматривал одну из коз.

– Мастит начинается. Антибиотики нужны.

– Выпишешь?

– Конечно.

Они прошли в подсобку. Подсобка была тесной, но чистой. На стене – ламинированное расписание кормлений, внизу пометка: "Обновлено 10.09". Полки забиты лекарствами, бинтами, шприцами. В углу мешки с комбикормом, на столе – ветеринарный журнал.

Игорь достал блокнот, начал выписывать рецепт. Почерк дрожал – то ли устал, то ли с похмелья.

– Ты как вообще? – спросил Саша.

Ветеринар замер, рука застыла над рецептурным бланком. В подсобке стало слышно, как где-то капает вода из неисправного крана – мерно, настойчиво. Кап. Кап. Кап. За стеной замычала корова, потом затихла.

– Не надо, – ветеринар наконец заговорил. – Не надо мне сочувствовать.

– Игорь, я понимаю, что тебе тяжело. Год прошёл, но…

– Не надо, – ветеринар резко оборвал его. – Каждый справляется как может.

Саша кивнул. Год назад Игорь овдовел – больше в деревне никто не знал подробностей, да и не лезли с расспросами. Горе – дело личное. Видно только, как человек сохнет изнутри: вчера ещё улыбался, сегодня смотрит сквозь тебя.

– Морозовых жалко, – сказал он, меняя тему. – Молодые совсем.

– Они мучили друг друга, – Игорь дописывал рецепт медленно, старательно. – Видел их на приёме. Приносили кота, орали друг на друга прямо в клинике. Может, им так лучше.

– Как это – лучше? Они же умерли.

– Зато больше не страдают.

Саша поймал взгляд ветеринара – стеклянный, отстранённый.

– Игорь, ты сам-то слышишь, что говоришь?

– Слышу. А ты видел Марину? Глаза красные, руки трясутся. Она таблетки горстями глотала. А Антон… Теперь они свободны.

– От чего свободны? От жизни?

– От боли, – Игорь аккуратно оторвал рецепт, протянул Саше. – Иногда это единственная свобода, которая остаётся.

В голосе ветеринара звучала странная убеждённость. Не философское размышление, а холодный вывод практика.

Игорь собрал инструменты в сумку. На выходе обернулся:

– Кстати, следователь может ещё раз спросить про вчера. Я сказал, что уехал от тебя в час пятнадцать. Запомни.

– Хорошо. Спасибо.

Ветеринар ушёл. Саша проводил взглядом старый УАЗик, пока тот не скрылся за поворотом.

"Иногда это единственная свобода, которая остаётся." Слова Игоря застряли в голове, как заноза. Что за чушь? Смерть – это не свобода, это конец. Точка. Но дело было не в философии. Дело было в том, КАК ветеринар это говорил – спокойно, убеждённо, словно озвучивал решённую задачу. Словно уже всё обдумал и пришёл к выводу.

Саша тряхнул головой. Параноик. В бизнесе это помогало – видеть скрытые мотивы, просчитывать ходы конкурентов. Здесь, в деревне, эта привычка только мешала. Игорь просто несчастный вдовец, который пытается найти смысл в бессмысленной трагедии. Не более того.

Телефон завибрировал. СМС от неизвестного номера:

"В.П. просила передать – ждёт сегодня в семь. Важное дело."

Саша удалил сообщение. Значит, опять придётся ехать через Садовую. Опять поздно возвращаться. Опять врать Лене.

Он вышел из подсобки к загонам. Страусы вытянули длинные шеи, разглядывая хозяина с высокомерным любопытством. Эта пара появилась случайно – прежние владельцы фермы оставили, не смогли продать.

Из-за сарая выбежала Руна. Собака радостно виляла хвостом, но держалась на расстоянии от страусов – однажды получила клювом по носу, урок запомнила.

– Эй, девочка, – Саша погладил собаку. – Охраняла хозяйство?

Руна появилась в его жизни четыре года назад. Нашёл щенка возле сервисного центра – дрожащий комок в картонной коробке. Лена сначала ворчала, потом влюбилась. Теперь Руна – единственная, кто знает, где Саша проводит вечера. Молчаливый свидетель.

Телефон зазвонил. Следователь Воронов.

– Александр Андреевич? Можете подъехать в отделение? Есть вопросы по вчерашнему вечеру.

– Обязательно сейчас?

– Желательно. Процедура, понимаете. Опрашиваем всех, кто был в районе.

Саша взглянул на часы. До вечера время есть. К Вере Павловне только в семь.

– Хорошо. Через час буду.

В отделении было людно. Деревенские обсуждали происшествие, делились слухами. Воздух висел серый от табачного дыма и пересудов. "Говорят, записку кровью написали…" – шептала продавщица Нина подружке. "Да не, чернилами обычными, Семён видел…" В углу плакала какая-то женщина – муж опять напился и гонялся с топором.

У крыльца курил Николай Лисицын. В свои сорок выглядел на все пятьдесят – лицо отёкшее, щетина недельная, глаза мутные от вечного похмелья. Местная достопримечательность: три жены сбежали, со всеми скандалы, драки, полиция. Вторую жену Светку увёл Антон Морозов – давняя история, но Колька помнил.

– Эй, городской! – окликнул он Сашу. – Тоже на допрос?

Саша кивнул, проходя мимо. Колька догнал его, дыхнул перегаром.

– Знаешь, я не удивлён, что Антошка так кончил. Он у меня Светку увёл, потом бросил. Может, это карма, а?

Саша остановился. Карма? Два молодых человека мертвы, а этот алкаш радуется. В горле поднялась волна отвращения. Хотелось врезать – по пьяной ухмылке, по мутным глазам. Но полицейский участок – не место для драк. Да и внимание лишнее ни к чему.

– Помянешь на похоронах, – бросил Саша через плечо и прошёл мимо.

Воронов ждал в кабинете.

– Присаживайтесь. Кофе? Чайник только вскипел.

– Нет, спасибо.

Воронов кивнул, налил себе. Помешивал сахар медленно, словно у него было всё время мира.

– Игорь Петрович хороший ветеринар. Всю деревню обслуживает. Говорит, вчера тяжёлые роды у вашей коровы были.

– Да. Первый отёл, осложнения.

– Понимаю. С десяти до часу возился?

– Примерно так.

– Примерно. – Воронов отпил кофе. – А Михалыч, сосед ваш по Садовой, ночью не спит. Сердце, говорит. Так вот, он вашу машину видел. Не у вас возле дома, а в том конце улицы. Где Морозовы жили. В 23:40.

Пауза. Воронов не торопил.

– Может, перепутал. Темно было.

– Может. Говорит, чёрный джип медленно ехал.

– Мало ли чёрных джипов.

– Мало. В нашей деревне – два. Ваш и лесника. Но лесник в отпуске, на Селигере рыбачит. – Воронов достал сигареты. – Курите?

В кабинет без стука вошёл участковый.

– Товарищ следователь, тут Лисицын показания даёт.

Воронов нахмурился.

– Веди его в третий кабинет. Сейчас приду.

Повернулся к Саше:

– Курите? – повторил Воронов, протягивая пачку.

– Бросил. То есть… бросаю.

– Понятно. – Воронов прикурил, выпустил дым. – Так что насчёт вашего джипа у дома Морозовых?

– Михалыч ошибся. Я был на ферме.

– С ветеринаром.

– Да.

– Всё время? С десяти до часу?

Саша поймал себя на том, что барабанит пальцами по колену. Остановился.

– Нет, погодите. Я выезжал. Ненадолго. За сигаретами.

– Вы же бросили.

– Бросаю. Но вчера… корова мучилась, нервы. Поехал на заправку.

– Через дом Морозовых? Странный маршрут.

– Я… просто поехал. Не думал о маршруте. Машинально.

– Машинально поехали в противоположную сторону от заправки?

– Развернулся потом. Понял, что не туда еду.

Воронов кивнул, что-то записал.

– Что купили?

– Сигареты. «Кент».

– Чек есть?

– Выбросил. Прямо там, в урну.

– Камеры проверим. И ещё вопрос – вы хорошо знали Морозовых?

– Практически нет. Здоровались при встрече, не больше.

– А Комаровых? Первая пара.

– Тоже нет. Я здесь всего четыре месяца, ещё не со всеми познакомился.

Воронов отложил ручку, внимательно посмотрел на Сашу.

– Знаете, что меня смущает? – Воронов отложил ручку, сцепил пальцы в замок. – Оба раза – молодые пары. Оба раза – после громких ссор. Оба раза – одинаковые записки. И оба раза ваша машина поблизости. Странные совпадения, не находите?

Саша почувствовал, как пересохло во рту. Следователь не обвинял прямо – просто выкладывал факты, как карты на стол. Но от этого спокойного перечисления становилось холодно.

– В деревне триста человек. Мимо любого дома кто-то проезжает.

– Верно. Но не в те самые ночи, когда происходят убийства. И не каждый новенький из города с туманным прошлым.

Туманное прошлое. Саша сжал колени под столом. Что они знают? Копали ли? Или просто прощупывают?

– Я понимаю, как это выглядит. Но совпадение – это всё, что есть. Я не толком не знал этих людей. У меня нет мотива.

– Мотив – дело такое. Иногда появляется там, где не ждёшь. – Воронов помолчал. – Вы ведь успешным бизнесменом были? Пять филиалов, двадцать три сотрудника. И вдруг – всё бросили, уехали в глушь. Почему?

Вот оно. Дверь открылась – тогда, четыре месяца назад. Та ночь, кровь, паника. Не думай об этом. Не сейчас. Лицо спокойное, голос ровный.

– Устал от города. Решил попробовать что-то новое.

Дверь кабинета распахнулась без стука. Участковый тяжело дышал, словно бежал.

– Товарищ следователь, Лисицын показания даёт. У него своя версия – говорит, Морозов бабу завёл, жена узнала. Фотки показывает – Антон в машине с какой-то блондинкой. Лисицын считает, Марина его отравила из ревности, а потом сама… от горя, типа. Или он её отравил, чтоб к той бабе уйти, а потом совесть заела. И главное – алиби у Кольки железное. Весь вечер в "Привале" бухал, камеры подтвердят.

Воронов устало потёр переносицу.

– Версия так себе, но проверим. Фотографии забери, криминалисту покажешь. И это алиби перепроверь – мало ли, мог выйти покурить на полчаса.

Повернулся к Саше:

– Идите, Александр Андреевич. Но из деревни – ни ногой. Вопросы ещё будут.

Саша вышел в коридор. Казённые зелёные стены, запах хлорки и табака. У стенда с ориентировками курил Колька – ухмылялся, покачиваясь.

Из соседнего кабинета вышел Игорь. Рубашка помята, на виске испарина. Увидел Сашу – попытался улыбнуться, не получилось.

– Тебя тоже?..

– Алиби проверяли. Ты как?

– Три часа допрашивали. Про все препараты в клинике – что, где, сколько. Будто я… – Игорь покачал головой. – Будто я способен.

Колька оживился:

– О, док! Это ты кота ихнего смотрел? Может, заодно и хозяев того… А? Профессиональная деформация – усыпил всех скопом!

Игорь побелел, шагнул к Кольке. Кулаки сжались.

– Заткнись, алкаш.

– Чего? Правда глаза колет?

Саша встал между ними:

– Хватит. Колька, иди проспись.

– Ещё ты мне указывать будешь!

Но Лисицын попятился – в глазах Саши что-то такое увидел. Буркнул что-то про "понаехавших" и поплёлся к выходу.

На улице моросил мелкий дождь. В джипе ждала Руна – огромная рыжая псина, помесь чау-чау с чем-то ещё более крупным. Густая шерсть намокла, торчала сосульками. Увидела хозяина – залаяла басом, завиляла пушистым хвостом.

– Тихо, девочка, тихо.

Игорь остановился у машины.

– Красивая. Чау-чау?

– Метис. Подобрал четыре года назад.

– Умные собаки. И преданные.

Игорь протянул руку к окну. Руна принюхалась, напряглась – уши прижала, зарычала тихо. Ветеринар отдёрнул руку.

– Чувствует что-то. Они всегда чувствуют.

Помолчали. Дождь барабанил по крыше.

– Саш… – Игорь смотрел куда-то мимо, в серую пустоту улицы. – Ты никогда не думал, что некоторым парам лучше расстаться? Пока не поздно?

– В смысле?

– Морозовы. Комаровы. Они же мучили друг друга годами. Может, смерть – это единственный выход, когда уже всё зашло слишком далеко? Когда ненависть сильнее страха смерти?

– Игорь, что ты несёшь?

– Забудь. Просто… устал я. От всего устал.

Ветеринар пошёл к своему УАЗику. Обернулся:

– Если что – мы друг друга прикроем, да? Ты подтвердишь, что я был у тебя. Я подтвержу, что ты был на ферме. Никто не пострадает.

Сел в машину, уехал. Саша смотрел вслед, потом тронулся с места. Руна легла на заднее сиденье, положила морду на лапы – всё ещё напряжённая после встречи с ветеринаром.

По дороге домой заехал в магазин – молоко, хлеб, обычный набор. У кассы, как всегда, дежурила Марья Петровна – главный информационный центр деревни. Увидела Сашу – глаза загорелись.

– Ой, Александр Андреевич! Слышали про Морозовых? Кошмар какой! Я ведь вчера ещё говорила Зинаиде – не к добру эти скандалы. Каждый вечер орут, посуда бьётся…

Саша кивнул, выкладывая продукты. Сплетни раздражали, но иногда в них проскальзывало что-то важное.

– …а Колька Лисицын вообще вчера в магазине бесился! Орал, что Антону отомстит.

– За что? – спросил Саша, стараясь звучать равнодушно.

Марья Петровна понизила голос, наклонилась через прилавок:

– Так Светка же! Помните, вторая жена Кольки? После первого развода женился, а она через два года к Антону сбежала. Это ещё до Марины было, лет пять назад. Антон её потом бросил – не сошлись характерами. Но Колька-то помнит! На днях встретились – чуть не подрались прямо здесь.

– А при чём здесь другие? Комаровы, например?

– Ой, а это другая история! Комаровы-то сами по себе жили, тихие такие. Правда, Наташка Комарова с Мариной Морозовой дружили – вместе в город за покупками ездили. После смерти Комаровых Марина совсем сникла."

Саша расплатился, поблагодарил. Выходя, услышал, как Марья Петровна уже пересказывает их разговор новой покупательнице. Деревенский телеграф работал исправно.

В машине обдумывал услышанное. Связь между парами есть – дружба жён.

Дома Лена готовила обед. Пироги с капустой – всегда пекла их, когда нервничала.

– Допросили?

– Опросили. Есть разница.

– Для тебя – может быть. – Она выключила духовку, не глядя на него. – Для соседей – уже нет. Видела, как Клавдия смотрела, когда ты уезжал.

Саша молчал. Лена вытерла руки о полотенце – медленно, тщательно, словно это было самым важным делом на свете.

– Следователь что думает?

– Двойное самоубийство.

– Удобно. – Она наконец повернулась. – А ты?

В её взгляде не было обвинения. Хуже – понимание. Она знала, что он врёт. Не сейчас, не про убийства. Про что-то другое, фундаментальное. И выбрала жить с этим знанием.

– Я думаю, нам стоит быть осторожнее. Запирать двери. Не выходить ночью без нужды.

– Как в городе?

– Как везде, где умирают люди.

Лена кивнула. Разрезала пирог – аккуратно, ровными кусками. Протянула ему тарелку.

– Ешь. Остынет – будет невкусно.

Руна улеглась под столом, положила морду на лапы. Умная собака – чувствовала напряжение хозяина.

– Часов в 6 на ферму поеду, – сказал Саша.

– Опять по темноте?

– Фонари поставил на прошлой неделе.

Лена отвернулась к окну. За стеклом вечерело – осенью каждый день становился короче.

– Саш… Может, не стоит? После всего, что случилось.

– Скотина не виновата, что люди друг друга убивают.