Нечисть. Лиходей. Книга 2

– Мозга у тебя не растет, – не удержался, хохотнул басовитый. – Откуда ж в наших краях степняк-то? Да еще и пеший. Всякий знает, что степняки без лошади даже гадить не ходят.

– Разведчик?

– Ох и богатые у нас края, чтоб лазутчика слать! – Залазя проявлял немалую смекалку, и я стал тревожиться, понимая, куда могут завести подобные размышления. Тать народ простой, скорый на решения. Самые легкие. – Завидные места! Такие, что князь Плеглав в хлеву живет, что хоромами называет. Да и мы в лесах последних белок доедаем.

Затаив дыхание, я ждал, понимая, что для себя Залазя все уже решил. И не ошибся.

– Надо было его там оставить, – как бы между делом бросил он. – Или тут придушим. А Другавке скажем, что сдох ведун, не сдюжил. Что думаешь, Комар?

И мои носилки остановились.

Однако узнать, что по этому поводу думает писклявый Комар, никому не было суждено, потому что откуда-то издали раздался вкрадчивый женский голос:

– За моей спиной мои же наказы оспариваешь, Залазя? – В речи этой, тихой и спокойной, крылась властность и… беспощадность. Такая, что сейчас я, находясь и без того в незавидном положении, меньше всего хотел бы оказаться на месте басовитого Залази. – Так ты что ж оторопел? Коль не согласен, ты скажи. Можем раз на раз потягаться. Посмотрим, чья правда.

Я, лежа с мешком на голове, связанный и беспомощный, ощущал себя в большей безопасности, чем разбойник. Это, кажется, понял и прозорливый Залазя. Он замямлил торопливо:

– Другавка, барыня. Что ж ты, да как же я? Это мы шуткуем просто с Комаром. Пискля, скажи ты ей. – Сейчас басовитый очень спешил, понимая, что на кону его жизнь. – А как ты сказала, так и будет! Все сделаем, ведунчика доставим в ватагу. Комар, ну, скажи, да!

Тишина.

Только слышно, как голосят птицы. Поет лес.

Да еще ухает в висках. Плохо.

– Головой за это отвечаешь, – наконец бросила Другавка – по всему видать, атаманша. – Коль живым его на постой не притащишь… Неважно мне будет, как он дух испустил. Я тебя на копьях растяну и всю кожу с ляжек срежу. Ты меня знаешь.

Судя по тому, как шумно сглотнул Залазя, он знал.

Дернулись, поднимаясь, мои носилки. Вновь совсем близко зашуршала приминаемая трава, застучали камушки. Я еще пытался собраться с мыслями, но перед глазами все плыло. Меня медленно обволакивало гулкое марево, будто нырнул я с головой в глубокую реку.

Ухает в висках.

И я вновь проваливаюсь в беспамятство.

Смех.

* * *

Когда я пришел в себя, мешка на голове уже не было.

Я осмотрелся и обнаружил, что оказался в какой-то древней, срубленной чуть ли не век назад хижине. Громадной и темной. Кажется, располагалась она возле корней старого дуба – по крайней мере, часть одной стены и крыша были выстроены вокруг могучих, толстых корней. Лачуга была столь же дикая, сколь и запущенная. Кругом было не прибрано, по углам внавал громоздились груды самого разного хлама – судя по всему, награбленного. Можно было приметить и когда-то снесенную от непогоды да так и забытую здесь утварь. Диковинная, невиданной кладки печь в углу глухо гудела, прикрыв жерло закопченным щитком. Окон в хижине не было, а потому света внутри было чуть – лишь проникал солнечный лучик из приоткрытой кривой и тяжелой двери да коптило несколько лучин. На полу, заваленном явно нанесенной специально хвоей, были также разбросаны самые разнообразные пожитки. Угла предков в хижине не было.

«Куда смотрит домовой?» – подумал я, озираясь по сторонам. Хотя, если честно, я очень сомневался в присутствии в подобном нагромождении корней, бревен и хлама хозяина домашнего очага. Тут, может, и лешачки бы лучше сгодились, как знать.

Отметив, что голова теперь ноет гораздо меньше, а тошноты как не бывало, я с опаской тронул большую шишку за левым ухом. И тут же пожалел об этом, зашипев от боли. Да, Залазя знал свое дело. И только теперь я сообразил, что не связан. Пут на руках и ногах больше не было.

Тихо выругавшись от разнывшейся шишки, я стал искать свой посох. Все же потерять верного Горына, к которому я уже порядком привык, не хотелось. Озираясь по сторонам, я только теперь приметил в темном углу громадную кровать. Да такую, что могла бы быть волоту впору. Была она такая же грубая и кривая, как и вся хижина, собранная из обрубленных стволов так небрежно, что по бокам и у изголовья торчали кривые рога корней. Кажется, ножки ее, массивные бруски, утопали во мху. Сверху же было навалено немерено меховых выделок, а под ними… под ними кто-то лежал.

А еще на самом краю кровати сидела женщина.

На меня она не смотрела, а, чуть согнувшись, не отрывала глаз от шкур, бережно поглаживала их рукой.

Я смог разглядеть, что была она крупной, плечистой и даже в недвижной ее позе разом угадывалась сила. То, что это Другавка, я понял сразу.

– Ты прости, ведун. – Она даже не повернулась, не шелохнулась. Так и заговорила, будто почувствовав мой взгляд. – Не со зла. Ненароком вышло. Залазя, дурень, не разглядел из чащи, думал, какой купчишка топает. Вот и метнул кистень. Мы так-то вашего брата не трогаем. Ни к чему нам ссоры с Небылью.

Она немного помолчала.

– Но раз уж так вышло, то не стали бросать тебя, выходили мальца. Благо лишь оглушило слегка. Видно, судьба тебе была тут оказаться. – Она вздохнула и повторила: – Видно, судьба.

Атаманша только теперь обернулась, легко и быстро для своей комплекции поднялась с кровати и пошла ко мне, и я мог рассмотреть ее лучше. Плечистая, дикая, высокая, статная. Такими, наверное, были в давние времена воительницы-поляницы, необузданные богатырши, что силой и отвагой спорили с самыми удалыми волотовичами. И этого не портили ни драная сорочка, кое-как подпоясанная вервью, ни мужицкие, заправленные в короткие сапоги порты, ни изрядно битая местами кольчужка поверх рубахи. Светлые волосы и голубые в туман глаза, не очень свойственные местным, выдавали в ней северянку. Если не из края Чуди, то из близких мест. Скорее всего, была атаманша уроженкой или Ладослава, или Буявы.

Невольно я засмотрелся на Другавку. По стати и повадкам могла бы она быть если не княжной, то из знатного рода. Бежала от воли отца и подалась в ватажники?

Между тем женщина приблизилась ко мне и, присев на корточки, заглянула прямо в глаза.

– Просить я тебя не буду о помощи: не в моих правилах, – заговорила она с нажимом. – Я дам тебе выбор. Или ты поможешь. Или мы тебя убьем. А уж там будь что будет. Подержим как-нибудь ответ перед Небылью, не впервой гузно из огня доставать.

Короткие, резкие фразы, будто взмах засапожного ножа, чертили передо мной мою участь. Но, с другой стороны, тут хотя бы был выбор. А потому я лишь коротко кивнул: мол, понял. И стал ждать, что же нужно от меня атаманше.

– Поможешь моему сыну, – чуть помедлив, бросила она и едва заметно скосила взгляд через плечо. На кровать. И только теперь я догадался, кто был спрятан там, под ворохом шкур. И что за напускной жестокостью Другавки прятался простой страх матери за свое чадо. Страх и надежда, суматошный крик о помощи. Потому атаманша и угрожала, потому что просить не умела. Не те нравы у лесных бродяг.

– Хорошо, – сказал я хрипло. Во рту пересохло. – Мне нужно посмотреть на ребенка. И расскажи мне все без утайки. Только тогда я смогу понять, можно ли что-то сделать.

Другавка кивнула, не выдержала, отвела взгляд и сказала:

– Если тебе нужны твои пожитки, палка твоя с черепушкой, коробок, то они у входа. Молодчики мои в котомке у тебя мальца пошурудили, ты уж не обессудь. А так все на месте.

Я лишь отмахнулся, потому как вся моя поклажа сейчас была без надобности. Даже Горын. Главное – я знал, что с костяной башкой все в порядке, а остальное потом. Сейчас надо было осмотреть дитя.

Попытавшись подняться, я обнаружил, что переоценил свои силы, и качнулся вбок. Ноги моментально стали мягкими и непослушными, и лежать бы мне на земле, если бы не атаманша. Быстрым движением она подхватила меня под руку, мощно дернула и подставила плечо, давая опору. И я смог по достоинству оценить хватку Другавки. Даже вздумай я попытаться удрать, то шансы мои против нее были бы никчемными. Свернула бы шею, как куренку.

Подведя меня к кровати, атаманша помогла сесть на ложе, а сама застыла рядом. Откинув меха, я потребовал лучину и теперь только смог оглядеть ребенка. Это был мальчик от силы лет десяти. Худой и бледный. Он застыл на разметанных тряпках, служивших подстилкой, недвижный и мокрый. Вид у него явно был нездоровый, но одного касания до руки малыша мне хватило, чтобы понять, что это не горячка и не лихорадка. Ребенок не был в жару, но не был он и холоден, как в смертном ознобе. Обычный мальчик. Спит.

– Спит, – эхом раздался голос Другавки, и я не сразу понял, к чему это она. – Вот так и спит. Не могу разбудить. Чего только не делала. Уж и водой обливала, и по щекам хлестала, и трясла. А он спит.

Мне почему-то показалось, что сейчас атаманша всхлипнет. Просто, по-бабьи. Но нет. Голос ее не дрогнул. Кремень.

– У меня-то в ватаге одни молодчики, не с кем и покумекать, что делать. Дикие они совсем. А он все спит.

– Звать как ребенка? – коротко бросил я, вслушиваясь в свое чутье. Голова вновь загудела от малейшего усилия.

– Ярец, – тут же отозвалась женщина. И добавила чуть мягче, дала все же трещину в голосе: – Ярчик.

Что-то было вокруг мальца, несло какой-то Небылью, но я никак не мог ухватить, распознать это. Будто след на утоптанной тропке, был он почти не виден, исчезал.

– Сколько спит?

– Пять дней уж, – раздался голос атаманши. Качнулся. – Иногда мечется он. Будто страхи снятся или мороки одолевают.

Я покивал, давая понять, что услышал атаманшу.

По всему выходило, что вариантов было немало. Любит нечисть злонравная охотиться на детей, манит ребятня их прямо-таки. И пока что не очень ясно мне было, кто же мучает мальчика. То, что я не чувствовал присутствия нечисти, давало понять, что тварь эта приходящая и сейчас она не в ребенке. Но и выйти ему из сна не дает. Но пока под такие пакости подходить могла и стрига-душежорка, и крикса… Хотя не очень сходится. Те все же помладше детей любят. В любом случае, пока не увидишь нечисть, не узнаешь.

Я повернулся к застывшей неподвижно Другавке:

– В засаду мне надо будет сесть в эту ночь. Поглядеть, что происходит.

И, глянув в глаза женщине, я понял, что передо мной нет больше хозяйки ватажников, лютой атаманши, от одного взгляда которой головорез Залазя лебезит, как нашкодивший отрок.

На меня смотрела мать.

– Поможешь? – одними губами шепнула она.

– Пока не могу сказать, – честно признался я. – Ночь покажет.

Она очень быстро взяла себя в руки. Губы сжались в узкую полоску, заиграли желваки. Кивнула.

– Хорошо. Но коль надумаешь сбежать или, хуже, сыну моему вред причинишь… Так пытать буду страшно, что все твои дружки с самых дальних капищ услышат. Так и знай, ведун!

С этими словами она резко развернулась и быстрым шагом вышла из хижины. Только тяжело ухнула массивная кривая дверь.

– Милая девица, – раздался знакомый голос Горына от входа. – Прямо-таки само обаяние.

Услышав верного спутника, я хмыкнул. Хотя поводов для веселья пока что особо не было.

Снаружи слышалось, как Другавка отдает приказания своим разбойникам, строго наказывает внутрь хижины не соваться, но и с меня глаз не спускать. Я устало сполз на землю и откинулся спиной на кровать, прикрыв веки. Голова гудела.

– Неждан, – услышал я заговорщический шепот Горына. – Тебя когда тащили сюда, я дорогу примечал. Ежели что, то можем стрекотнуть отсюда. Я мигом выведу.

– Нет уж, – собравшись с силами, чуть погодя ответил я. – Надобно посмотреть, что за нечисть такая повадилась мальца изводить. Да и рисковать, пытаясь улизнуть от разбойников, что эти леса знают как свои пять пальцев, такая себе затея.

Горын язвительно гаркнул:

– Ой, а выходить супротив неведомой твари ночью – это куда как безопасно, да?

– Да, – спокойно ответил я. – Дело-то привычное. От нечисти знаешь, чего ожидать. А вот от людей…

Череп не нашелся, что ответить, и умолк.

И я, наказав спутнику разбудить меня после сумерек, свалился спать прямо где сидел, у подножья кровати. Надо было набраться сил.

* * *

Ночь преобразила и без того мрачную хижину, превратив ее в страшную пещеру из сказок, в логово жуткого кошмара. Наверное, в подобном месте по описанию словоблудливых сказителей должен был быть заточен древний Вий. Погасшая печь еще долго отдавала тепло, но теперь в холодных тонах лачуги она выглядела застывшей черной махиной. Почему-то напоминала она мне сейчас памятную голову с Бранного Поля, забытый осколок былого ужаса. Бледные лучи лунного света, каким-то чудом пробившись сквозь кроны леса и бревна крыши, нашли свои лазейки и теперь застыли призрачными лентами. В этом блеклом сиянии медленно плыли пылинки, завораживая, чаруя.

Лучины давно погасли, да они и не нужны были. Только мрак и тишина, нет-нет да и прерываемая низким уханьем далекого филина. Неугомонный сыч все не успокаивался где-то в ночи леса, но для меня сейчас это был совершенно другой, чуждый мир, который остался за дверью хижины.

А здесь была только мрачная лачуга, я и маленький мальчик, забывшийся среди шкур на гигантском ложе.

Я ждал.

Еще с вечера, когда добрый Горын самыми непристойными выражениями все же умудрился вырвать меня из забытья, я стал готовиться.

Выглянув из хижины и обнаружив неподалеку пару молодчиков самого угрожающего вида, я наказал им натащить как можно больше еловых иголок. Те сухие, что устилали пол лачуги, не подходили: дух весь вышел. Мужики хмыкнули, переглянулись, но все же один из них прихватил мешок (уж не тот ли, который не так давно был у меня на голове?) и двинулся прочь из лагеря. По возвращении же он вновь был отправлен на поиски можжевельника, да не просто, а чтобы нарезал ветви аккурат по северу. Надо отдать должное Другавке: своих она держала в строгости, потому как ватажник не стал спорить и вновь двинулся в лес. Надо – значит, надо. Мало ли что атаманша и ведун-приблуда задумали. Меньше знаешь – целее будешь.

Получив все необходимое, я начал приготовления. Обустроив себе засадный схрон в виде низкого корявого пня, служившего в хижине троном, на котором собирался коротать ночь, я тщательно обсыпал вокруг него круг из еловых иголок, приговорив те нужным шепотком. Я очень надеялся, что на ту нечисть, которая может явиться сегодня, этот покров подействует и тварь не учует меня до поры. Ну а после я разложил ветки можжевельника и принялся с тщанием и усердием плести некое подобие кнута.

И вот теперь, сидя в ночи на пне в кругу еловых иголок и вооружившись своей поделкой, я ждал.

Минуты текли медленной вереницей, слипаясь в один тягучий комок бесконечности, и казалось, что время застыло, уснуло, разморенное бездействием. Но к такому мне было не привыкать: не раз доводилось коротать время в утайке в надежде выхватить какую хитрую нечисть из кружения. Да и учили сызмальства ведунов усидчивости.

Это только у богатырей все шустро. Ух, ах, вжух мечом-кладенцом – и готово. У нашего брата поскучнее дело.

Погрузившись в размышления, я коротал часы, и в какой-то момент мне стало уже казаться, что никто не явится, как вдруг…

Что-то привлекло мое внимание. Будто нечто сдвинулось в замершей хижине. Показалось?

Нет, вот еще раз! Едва уловимое, почти неприметное глазу.

Я втянул воздух, силясь учуять присутствие нечисти, и точно!

Теперь в лачуге был кто-то еще. Пока скрытый, спрятанный в своем кружении, но был!

Я до рези под веками всматривался в потемки, пытаясь уловить, ухватить движение, и вдруг остановил взгляд на кровати.

Точнее, под кроватью.

Замерев, затаив дыхание, я глядел туда, во мрак под кривой деревянной перекладиной.

Вот оно! В угольной черноте что-то шевельнулось!

И через миг из-под ложа поползла наружу страшная длинная рука с черными кривыми пальцами. Поискала по полу, пошарила, будто нащупывая неведомое. Уцепилась, вонзила в утоптанную землю обломанные ногти и напряглась, словно тянула своего хозяина оттуда, из мрака под кроватью.

Вот уже появилась страшная всклокоченная голова, маленький нос крючком, холодные, ничего не выражающие глазки, синюшная кожа и громадный зубастый рот, из которого стал появляться черный длинный язык. Он полз и полз, словно змея. Прощупывая себе дорогу.

Чудище довольно зажмурилось, и живой, будто отдельно существующий язык твари спешно стал перебираться наверх, на ложе, все выше и выше. Еще мгновение – и черный влажный конец его захлестнулся вокруг руки мальчика, и ребенок в тот же миг заметался, заворочался среди шкур. Он слабо постанывал, мотал головой, не в силах проснуться, вырваться из кошмара, в котором его держал бука.

Не так часто доводилось мне встречать бук, но узнать повадки, а особенно громадный приметный язык, не составило труда. Эти подлые небыльники питались детскими страхами, но чаще всего ограничивались запугиваниями или же кошмарами. Но порой, увы, случалось и так, что бука вгонял свою жертву в сон, и тогда уж, теряя над собой контроль, он «выпивал» несчастное дитя до дна. И это, по всему, был именно тот случай.

Не дожидаясь, пока небыльник продолжит мучать Ярчика, я рванул из своей засады.

Бука, до того меня не чуявший, а потому всецело поглощенный процессом терзаний мальца, был застигнут врасплох. В два прыжка оказавшись возле него, я с силой стал хлестать самодельным хлыстом, силясь попасть по языку. Но, к моему сожалению, тварь очень быстро очухалась, мигом отпустив свою жертву и ловко уворачиваясь от моих ударов.

Ночной мучитель оказался очень ловок и проворен. Его черный язык метался из стороны в сторону, норовя ужалить меня, схватить, и в какой-то момент он все же хлестнул в грудь с такой силой, что я отлетел к дальней стене, кубарем покатившись по полу и врезавшись в одну из груд награбленного.

Пока я, бранясь от боли и злости, выбирался из-под заваливших меня тюков, палок и кувшинов, я успел увидеть, что бука, шипя, медленно скрывается обратно под кроватью. Вот уже его и нет, лишь черный язык щелкнул в негодовании в воздухе пару раз. И улизнул следом во мрак.

Я поднялся, проклиная все на свете, подобрал бесполезный уже хлыст и подошел к ложу, где медленно затихал после кошмаров мальчишка.

Лучину получилось зажечь не сразу, руки немного дрожали, но все же когда мне удалось запалить огонек, то я поднес его к ребенку, чтобы осмотреть.

Все то же бледное лицо, тот же измученный вид.

Мельком я бросил взгляд на руку Ярчика. Ту самую, что еще недавно захлестывал черный язык буки.

Там, чуть выше запястья, еле угадывались пять красноватых пятнышек. Как от крапивы. А, нет, уже не пять. Я стоял над малышом и смотрел, как постепенно проявляется шестое пятно. Красная точка.

– Немного времени у нас осталось, Горын, – пробормотал я, зная, что мой спутник, притаившийся на посохе у входа, меня прекрасно слышит. – Точнее, совсем не осталось. Последняя ночь.

Я пожевал губами в раздумьях и добавил:

– Ты веришь в судьбу, друже?

Лучина начала коптить.

* * *

Когда на рассвете в хижину чуть ли не ворвалась Другавка, всклокоченная и явно не сомкнувшая глаз, я ждал ее, сидя на кровати подле сына.

Одного взгляда хватило атаманше, чтобы понять, что не все прошло гладко. Она приблизилась ко мне, сложила крепкие руки на груди и замерла в ожидании.

– Это бука, – сказал я негромко, бездумно поглаживая руку спящего мальчишки. Там, где виднелись алые пятна.

Женщина кивнула. Ждала.

– Из недобрых вестей, – продолжил я, понимая, что сейчас мне надо крепко держать ответ. От этого зависит моя жизнь. – Осталась последняя ночь. Потом…

Я помолчал.

– Потом всё.

Мельком глянув в лицо женщине, я понял, что все сказанное мной не имеет особого значения, что ждут от меня лишь одного: решения.

– Из очень недобрых вестей, – вздохнул я. – Бука потерял себя, вошел в раж, напитался донельзя, а потому очень силен. Здесь простые ведунские дела не помогут: не с простым ночным кошмаром уже дело имеем. Теперь только на тебя надежда… мать!

Другавка вздернула бровь так, что глубокая складка, залегшая над переносицей, разгладилась, разом смахнув маску суровой разбойницы.

– Как это – на меня? – хрипло шепнула она. – Да я эту тварь… изрублю! Только как? Ты научи, ведун! Голыми руками разорву… за Ярчика.

Ее ладони легли на боевые топорики, заправленные за поясную веревку. Замерли.

Я чуть подался вперед, к ребенку, поправил растрепанные волосы. И сам удивился этому ненужному, глупому жесту.

– Бука теперь силен, атаманша. Очень силен, – заговорил я не спеша, стараясь как можно лучше донести смысл сказанного. – Но нет силы крепче, чем материнская любовь. На все пойдет женщина ради своего чада. И тебе, Другавка, надо будет… увидеть буку, поверить в него!

– Я верю! – Жар ее дыхания обдал мне щеку. Атаманша резко склонилась, приблизилась почти вплотную. Крепкая рука ее больно сжала мое плечо. – Верю! Слышишь, ведун?

Я ждал именно этого. Не понимая сути сказанного мной, Другавка пошла самым понятным путем. Ведь кажется, что может быть проще: просто поверить во что-то на словах. Увы, но этого будет недостаточно. Потому как мы чаще всего верим по-настоящему лишь после того, как увидим это.

Вздохнув, я мягко отстранил распаленную разбойницу, примирительно поднял руку.

– Не все так просто. Я вряд ли могу объяснить тебе про кружение и про переход нечисти из Небыли, но это труднее, чем просто сказать «верую». Тебе надо будет поверить настолько истово, чтобы вырвать буку из его охоты, вытащить наружу. Лишь тогда он станет уязвим! – И, прочитав непонимание в голубых глазах Другавки, я вздохнул еще раз и добавил сурово: – Я не смогу тебя научить чуять нечисть, поэтому и сказал, что теперь все зависит от тебя.

И, обойдя женщину, я прошел к своим пожиткам. Начал копаться в котомке.

– В эту ночь ты будешь здесь, со мной! – бросил я. – Подумай, крепко подумай над моими словами. Все в твоих руках!

Честно говоря, я ожидал криков, брани или же банального удара топора мне по темечку, но спустя минуту за моей спиной лишь скрипнула тяжелая дверь.

Весь день я провел в стойбище разбойников. Меня больше никто не сторожил, и я мог позволить себе погреться под лучами робкого весеннего солнца. Леса вокруг еще не до конца оделись в зеленые сарафаны, но обилие елей служило хорошим частоколом для становища ватаги, скрывая их от лишних глаз.

Сам лагерь ничем не отличался бытом от других, виденных мной. Скудный скарб татей, призванный лишь удовлетворять самые крайние нужды, старенькие, явно натасканные из окрестных деревень котлы, чаны, утварь. Обустроились разбойники, видимо, на месте заброшенной давным-давно древней охотничьей заимки. Из крупных построек была лишь изба атаманши, которая снаружи, как я и ожидал, оказалась выстроена среди корней гигантского прямо-таки дуба. Уходила она длинным скатом крыши до самой земли, приземистая, почти вся покрытая мхом. Остальные же ватажники ютились в крохотных хижинах-землянках, низеньких, почти неприметных. Многие из них были так же выкопаны или под пнями старых елей, или же как часть бурелома. Хорошие схроны, и в сумерках можно было б и не приметить это поселение, если бы не вытоптанная в центре площадка – место сходок и дележа добычи. Да и то даже здесь, уж не чаяниями ли прозорливой атаманши, костровище было обустроено в глубокой яме, сбоку прикрытой обугленными бревнами. Издали огня и не увидать.

Почти весь день я провел именно там, на площади, развалившись на древнющем, наверное, помнящем еще времена богатырей полене. Разбойники, которых я насчитал в лагере не менее десятка, сновали по своим делам, приходили откуда-то из чащи и вновь уходили в леса, косились на меня, но в разговор не вступали. То ли по указке Другавки, то ли просто опасаясь странного ведуна, с которым атаманша затевала какие-то тайны в избе.

А может быть, всему виной был живой череп, грозно расположившийся на навершии моего посоха и посверкивающий глазищами. Ватажники – народ хоть и суровый, но все же нечистую сторонятся, лишний раз через плечо плюнуть не поленятся. Впрочем, до суеверий разбойников мне не было решительно никакого дела. Не мешают, и ладно.

А что косятся волками – так то загривок не грузит. Мне с ними в один набег не идти.

– Глянь-ка, Горын, как ты лихих людишек стращаешь, – хмыкнул я, провожая взглядом очередного разбойника, бородатого коротышку в неимоверно длинной рубахе и повязке на глазу, необычайно засаленной и грязной.