Манфред: исповедь пришельца

Томас Лер

Манфред: исповедь пришельца

Copyright © 2023 Carl Hanser Verlag GmbH & Co. KG, Munchen

© О. Б. Полещук, перевод, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство АЗБУКА», 2026 Издательство Азбука®

Оформление обложки Ильи Кучмы

* * *

Посвящается Дорле

Кроме людей, кто может знать печали?[1]

Лорд Байрон

Чем более постижимой представляется Вселенная, тем более она кажется бессмысленной[2].

Стивен Вайнберг

I. Внедрение

1

Манфреда Мы обнаружили в ужасающем состоянии. Единственная его голова лежала на клавиатуре складной вычислительной машины, его дыхание показалось Нам гнилостным, щетина превратила его подбородок в красноватый кактус. Чтобы не всполошить его и держать в узде, для наблюдения Мы открыли только глазок. От этого он проснулся, рывком поднял голову и уставился на свое жалкое жилище так, словно видит его впервые.

В том, что сейчас он испытывал ужас, ему следовало винить самого себя. Во времена Нашей последней миссии подобное запущенное логово человеки, вероятно, называли холостяцкой квартирой. На липком кухонном столе Мы нашли газету, местную провинциальную газетенку. Если она была сегодняшней, то все происходило в пятницу в конце второго десятилетия так называемого у человеков двадцать первого века.

Для начала Мы заставили Манфреда суетливо метаться по его дурно обустроенной квартире, будто он потерял и срочно должен отыскать что-то ценное. Однако Мы не обнаружили ничего, что позволяло бы предположить большой талант, выдающиеся способности, высший разум. В его время еще существуют книги, но полупустой стеллаж, который Манфред второпях покорно обшаривал для Нас, содержал лишь прискорбно бездарные опусы. Исключение составляли труды по экономике и горстка с виду зачитанных до дыр специальных книг по настройке вычислительных машин, и в них Манфред теперь рылся, словно когда-то засунул туда денежную купюру, – рылся для того, чтобы Мы могли увидеть, какого качества заметки он делал от руки. Надо сказать, весьма посредственного.

Побудив его просмотреть свои дневники и личные записи, учебные заметки и коробку из-под обуви с присланными ему письмами и открытками, Мы и там не нашли никакого указания на особое дарование или оригинальные черты его характера. То же самое касается, к сожалению, и его корреспондентов. В синей металлической шкатулке он обнаружил свое свидетельство о рождении – и побелел, увидев дату. Да, у него были все основания стыдиться! В тридцать пять лет он жил расхлябанно и как придется, не проявляя признаков хорошего вкуса или улучшения благосостояния.

Даже его физическая форма не делала чести мужской особи его биологического вида. Внушив ему настоятельную потребность сорвать с себя одежду, Мы втолкнули его в тесную ванную комнату, к узкому, но высокому зеркалу, которое – замызганное и с плохой подсветкой – показало среди пятен плесени его портрет в полный рост. Его лицо, мешки под глазами, опущенные плечи, неэстетично наметившийся живот, тощие руки и ноги, странно вывернутые наружу слишком большие ступни могли ошибочно навести на мысль, что перед Нами неправомерно выдвинутый на первый план второстепенный персонаж какой-нибудь картины с изображением Апокалипсиса: скрюченный грешник, чьи порочные привычки до того ослабили и изуродовали само по себе еще молодое, в сущности даже вполне пригодное к использованию тело, что оно годится лишь на то, чтобы ангел спихнул его в ад или один из красных чертей насадил на вилы. Нам вспоминается дело Иеронима Босха, которое Мы, проявив прямо-таки безграничное терпение, урегулировали цивилизованно, но раз и навсегда на шестьдесят шестом году жизни великого художника. Однако в набитом соломой мозгу Манфреда не проскакивает, похоже, ни одна провидческая искра, и эту солому Нам, вероятно, придется однажды поджечь, чтобы, по возможности, вывести на свет скрытых там персонажей.

Теперь, в эти минуты вынужденного созерцания себя без прикрас перед зеркалом в ванной, Манфред, должно быть, вообразил, что в его мозгу пробудилась некая высшая и лучшая инстанция и тут же решила вывалить ему всю правду о его убогом существовании. Ecce homo[3]. Мы заставили его раздуть ноздри и растянуть пошире губы, чтобы дать неутешительную оценку состоянию зубов. Затем Мы затолкали его под душ и поливали тело бедного грешника сначала горячей водой, а под конец ледяной до тех пор, пока туман в его пульсирующем мозгу не начал рассеиваться и перед Нами не предстали более четкие контуры. Манфред, тебе нужно отбелить зубы!

2

Сообщений домой Мы не посылаем. Иначе спустя еще несколько оборотов планеты вокруг своей оси и небольшого ряда неинвазивных исследований Манфреда Нам пришлось бы сообщить Внешнему совету, что пока невозможно обнаружить, из-за чего прозвучал сигнал тревоги. Вероятно, причина кроется где-то в более глубоких слоях Манфредова мозга, которые Мы еще не инспектировали, чтобы преждевременно не повредить объект. Мы очень не любим вспоминать о прежних случаях так называемого помешательства, а то и вовсе самоубийств в неистовстве на почве внезапного озарения. С тех пор как Мы пальпировали это жалкое человеческое существо, осторожно прозондировали его в глазок, привели его, так сказать, в загон и снабдили легким чепраком, оно пребывает в жизненном кризисе – и давно пора. Ибо абсолютно не важно, включилась ли аварийная сигнализация из-за самого Манфреда или из-за какого-то элемента его социального окружения, – в таком состоянии помутнения и интоксикации его не использовать даже в качестве инструментального средства. А значит, Мы проводим его чистку, как это называется на языке берейторов, снабжающем Нас изумительными образами для описания процесса облагораживания экземпляров человеческих существ, необходимой зоологической дрессуры избранных представителей вида, который все громче провозглашает себя повелителем других форм жизни.

В процессе чистки Мы избавили Манфреда от никотиновой зависимости, от коей он, как и бесчисленное множество его собратьев по виду за прошедшую сотню солнечных лет, рисковал в пожилом возрасте кончить скверно. А еще Мы убрали из его дома весь алкоголь и коробку с применяемыми, очевидно, не по назначению фармакологическими веществами. Кроме того, используя в качестве кнута чудовищные угрызения совести, Мы пресекали любую попытку вновь приобрести неуместные тут наркотики. Каждый джентльмен знает, что в крайнем случае в себя забрасывают разве что ведерко мятного ликера. Две-три недели Манфред маялся, выл, бормотал какую-то невнятицу, и толку от него не было. Страдая зависимостями, он не устраивался на постоянную работу, а как студент-недоучка и мелкий предприниматель получал нестабильный доход от случайных заказов, связанных с компьютерами, – некоторые его клиенты звонили и обругивали автоответчик, – и, проедая небольшое наследство покойной матери (об отце в его документах ничего не значилось), вел неупорядоченный и бессмысленный образ жизни, что давало в его существовании некоторую свободу действий и очень помогло Нам при надевании уздечки и установке трензеля. Манфред должен научиться носить Нас.

Когда однажды солнечным апрельским утром он вдруг почувствовал себя необычайно сильным, свободным и словно заново родившимся, Мы устроили ему выгул в агломерации, или в civitas[4]. Подчас Мы обнаруживаем у него в мозгу странные словечки вроде покрытой плесенью латыни или обрывков немудреного школьного французского, а еще, видимо, распространившийся в начале двадцать первого века подобно эпидемии американский английский с не такой уж примитивной лексикой, однако лишенный гибкости и риторического изящества. Видимо, Манфред кое-что читал, но мало что при этом чувствовал. Поколебавшись, Мы выпустили его из квартиры, уже тщательно убранной и приведенной в порядок, и лонжировали, гоняя по улицам города, в котором он родился и провел всю свою прежнюю жизнь, будто он дерево. Однако Манфред, похоже, еще непригоден даже для скромного улучшающего воздух фотосинтеза.

Мы иронизируем, а не стоило бы, пока действительно не запряжем и не оседлаем объект. В ходе многодневного лонжирования по местности, откуда он родом и где длительно пребывал, Нам так и не удалось обнаружить ни малейшего указания на то, что Манфред мог бы ментально или физически приблизиться к гипотетически опасному состоянию или включающему аварийную сигнализацию вопросу. Родной город Манфреда Р. и сам кажется его подобием. По нему, несмело извиваясь, протекает зеленовато-серая река, беспорядочно рассеиваются районы новостроек на окраине, его опоясывает безотрадная зона частных домов с лоскутами садов, а еще здесь есть до абсурда задымленный и забитый машинами, как мозг кальцинатами, старый центр с нелепым множеством малозначимых церквей в готическом и романском стилях. Город украшают памятники полководцам-убийцам не слишком высокого ранга и местным правителям, чья роль мала или забыта. Здесь есть железнодорожный вокзал с шестью путями, немного легкой промышленности, рудименты курортно-гостиничного бизнеса, оставшиеся от лучших времен, характерные признаки увядающего туризма и, наконец, университет, уже четыре столетия привычно склонный себя переоценивать. Его двенадцать тысяч образцово-показательных студентов кажутся армией Манфредов, если бы последний прямо-таки живительным образом не опустился и после восемнадцати семестров его не выставили за дверь альма-матер, вскармливающей прокисшим молоком.

И вновь Нас так и подмывает съязвить, а вместо этого следовало бы опечалиться тем, насколько бесплодной оказалась проверка привычной для Манфреда среды. Вновь, как и в доброй дюжине порученных Нам до нынешнего момента дел, из-за нечеткой локализации в пространстве Нас высадили, похоже, очень далеко от настоящей цели, от фактора, спровоцировавшего сигнал тревоги. По завершении Нашей миссии Мы позволим себе еще раз указать Внешнему совету на ужасающую степень отклонения от цели, хотя и осознаем неизбежность функциональных нарушений, обусловленную физическими и математическими причинами. В любом случае Нам потребуется еще некоторое время, и, чтобы обнаружить какие-нибудь подозрительные признаки, придется походить с Манфредом, направляя его, по множеству кривых и темных дорожек.

3

Человеки и в начале их двадцать первого века очень далеки от соблюдения

Первого цивилизационного требования:

Каждому без исключения члену цивилизации безусловно гарантируются благоустроенная квартира, разнообразная одежда и высококачественное питание наряду с достаточной суммой денег в кармане!

Поэтому Манфред постепенно начал ощущать необходимость возобновить трудовую деятельность. Несколько семестров учебы в университете, когда он с присущей ему вялостью пытался овладевать учебным материалом, дали ему, как Мы уже отмечали, возможность получать деньги за работу с вычислительными устройствами, к коей относятся как простая установка и сборка, так и программирование страниц оформления заказа и промосайтов для розничной торговли и скромных городских коммерсантов. (Человеки уже в состоянии при помощи электронных сетей быстро адресоваться к кому-либо через всю планету и передавать сообщения буквами, звуком или картинкой, хотя охотнее всего пользуются этим в абсурдных, неприличных или ужасающих целях.)

Чтобы приблизиться к точке аварийного сигнала, к мозгу поистине опасной личности, Мы вместе с Манфредом посещали его клиентов. В принципе, вполне возможно, что уже среди его ближайших знакомых есть человеческое существо, чьи способности настолько превышают унылый средний уровень его вида, что оно оказалось способно догадаться о существовании портала или даже на несколько секунд заглянуть в него и воспринять краткое ослепительное видение. Однако в этом последнем случае не только раздался бы сигнал, но и узревший остался бы меченым на всю жизнь. С легким содроганием думаем Мы о нескончаемой череде смятенных, безумных лиц, о вооруженных гигантских яйцах, бронированных птицах, синих и зеленых собаках или розовато-лиловых демонах, просверливающих, насаживающих на пики, разгрызающих или еще каким-либо способом пытающих полчища человеческих тел, – живописец из Босха маниакально наносил их на холсты всю жизнь, пока не перешел опасную черту и Мы милостиво не заперли его в пасти темного моллюска.

Клиенты Манфреда в большинстве своем разочаровывали с первого взгляда. Они встречали его холодно и с упреками, иные горько жаловались на то, что он не являлся на встречи и не соблюдал договоренностей. Вынужденный пятинедельный отпуск, отказ от исполнения обременительных обязанностей и отвратительных ритуалов своей нелепой повседневной жизни (например, что называется, дуться в карты или вульгарно заливаться пивом в дурной компании), необходимый Нам для первичного ухода за ним после внедрения в его недостойное существование, Мы внушили ему объяснять внезапной болезнью.

И все же вряд ли от кого из деловых партнеров Манфреда укрылись позитивные перемены в его внешности, произведенные Нами путем изъятия наркотиков и повышения самосознания. Как правило, Мы добивались продолжения деловых отношений. Так Нам удавалось и дальше удерживать клиентов в поле зрения, чтобы по возможности натолкнуться на опасный талант или конспиративную деятельность – вероятные причины поступившего сигнала. Изнурительные беседы с местными продавцами мебели, пивоварами, рестораторами, владельцами игорных притонов и портнихами, занимающимися ремонтом одежды, кому Манфред помогает с распространением деловых предложений в международной сети вычислительных устройств (так называемом Интернете), по большей части не представляли никакого интереса. Однако в двух случаях Мы приоткрыли глазок, через который получаем расширенный доступ к ощущениям и смутным мыслям Манфреда, в то время как сам он осознает Наше присутствие как оживление в себе высшей инстанции, своего рода фрейдистское Сверх-Я (с каким удовольствием Мы вспоминаем венского мэтра!), каковое, однако, если переусердствовать с нажимом, быстро превращается в демона подступающего безумия.

В упомянутых выше случаях речь шла о способностях или глубоко укоренившихся привычках человеков, по-прежнему удивляющих и трогающих Нас даже после множества миссий. Во-первых, Мы обнаруживаем у них невероятную одаренность в звуковом искусстве, так называемой музыке, где они блистают так, как редко случается и в Наших высотах. Во-вторых, это касается их поразительного способа размножаться, который сочетанием грубой механики и изобретательного или даже утонченного разнообразия приемов в брачных играх сильно впечатляет Нас, – пожалуй, как птицы, которые роняют помет как придется – но вот летают же. Если это стало едва ли не манией даже у такой особы, как леди Лавлейс (чей мозг в сравнении с Манфредовым выделяется, как сияющая великолепием породистая лошадь рядом с лохматым мулом), у Нас есть все основания изучить жизнь тех, кто мог стать причиной сигнала тревоги, на предмет их манеры действовать в этом брутальном процессе размножения.

На первой подозрительной встрече Нас тут же насторожили пламенеющие уши Манфреда, поскольку все предвещало слияние звукового искусства с сексуальным в интересный союз. Прежде всего это объяснялось сулящим неимоверное счастье самозабвением, с каким перед камерой Манфреда исполняла партиты Баха преподавательница скрипки Донателла Эрнст, лет сорока, среднего роста, родом с берегов Средиземного моря. Насколько Нам удалось выяснить ранее, до сих пор Манфред вступал в сексуальные отношения исключительно с самим собой, причем и это делал торопливо и небрежно. Музыкальности же он, напротив, лишен был не вполне, поскольку, не играя ни на каком инструменте, демонстрировал тонкое понимание, производя видеонарезку выступлений Донателлы, чтобы смастерить для нее домашнюю страницу в Интернете. Мы позволили себе подсказать ему несколько совершенно новых вопросов Донателле (где родилась, хобби, психические заболевания, физиологические отклонения, странные отношения), чтобы разузнать о ее личной жизни. Итак, теперь Мы знаем о ее четверых детях, о том, что она ужасно боится повредить руки, и о ее муже Эрнсте. Эрнст, по ее словам, инженер, что в связи с сигналом пробуждает в Нас некоторое любопытство. Чтобы не вызвать у Донателлы подозрений, Мы вновь сконцентрировались на ее чудесной игре. Комплименты Манфреда, значительно улучшенного Нами по части гигиены и элегантности, Мы обогатили несколькими идеями, похвалив ее фразировку, динамику мелодической линии и полифоническую технику, чем для первого зондирования возбудили ее достаточно. Мы решили, что в следующий раз осторожно попытаемся больше разведать о ее муже.

По возвращении Мы, видимо, еще раз доведем до сведения Внешнего совета проблему с окном. Поскольку вначале Мы можем наблюдать Наше средство передвижения, рабочую лошадку, то есть в данном случае единственного и безмозглого Манфреда, только в узкий глазок, у Нас нет доступа к его воспоминаниям и Мы не располагаем надежными и исчерпывающими выводами обо всех его способностях и гипотетических скрытых талантах. Требуется время, дополнительные долгие дни или даже недели, пока Мы в достаточной мере не обследуем Наше транспортное средство, наблюдая за его жизнью и позволяя ему ощущать Наше присутствие лишь как мягкое, но постоянное давление в затылке, которое он может принять за новую, удивительную и все более явную активность своего Сверх-Я или вдруг проснувшейся совести, побуждающих его что-то сделать со своей беспечной и зряшной жизнью. Окно же с его пренеприятной прозрачностью в обоих направлениях тут же дало бы Нам четкую картину и прояснило, представляет ли Наше средство передвижения опасность само по себе, или его можно лишь побудить доставить Нас к настоящему источнику тревожного сигнала. И все же, если такому Манфреду или ему подобным доводится оглянуться на Нас, Цорргха, или встретиться с Нами взглядом, это, как правило, повергает в такой ужасный шок, что может последовать бурная реакция, от хронического безумия до немедленного суицида. Полупроницаемое окно, достаточно большое зеркало, позволяющее просмотр лишь с одной стороны, по-прежнему кажется Нам одной из самых насущных технических проблем современной астрозоологии, каковой Мы профессионально занимаемся. Достойными сожаления представляются Нам также слишком узкие рамки наблюдения и уроков верховой езды, как Мы обычно любим называть фазы остроумного использования человеков с тех восхитительных времен, когда сами участвовали в охоте на лис и скачках. Уже через несколько миль верховой прогулки Манфред, как и все прочие средства передвижения, так изнемогает от Нашего невидимого, без четких границ, пребывания во внутреннем седле, что его приходится щадить днями (в течение которых он чаще всего бездумно несется неизвестно куда, как лошадь, которую что-то спугнуло из манежа), в то время как Мы тоже, только наоборот, из-за чудовищного сжатия Нашего облика, умственной активности и возможностей выразить себя возвращаемся домой совершенно разбитыми и вымотанными или обрушиваемся во тьму провизорного небытия, подобно наезднику, который, вылетев из седла, падает в нескончаемую пропасть и быстро теряет сознание.

Разумеется, Мы знаем – впрочем, чисто абстрактно, – что в эти заполненные тьмой паузы Нам вновь даются высшие блага. Мы (предположительно) возвращаемся к Нашим коллегам по астрозоологическому факультету, вновь встречаемся с друзьями и возлюбленными, прогуливаемся в садах Красшгатхора, которые в земной ограниченности Манфредова подсознания представляются Нам лишь загадочным пустым понятием, означающим какую-то райскую область, – но знаем также, что Нас необходимо лишать почти всех воспоминаний о Нашей настоящей жизни, Нашем истинном облике, о том, как выглядят Наши собратья по виду, Наш город, Наша страна и планета, чтобы в тюремной камере куриного мозга ездового животного Мы за считаные дни не потеряли рассудок от тоски и чувственного желания. Но может случиться, что в ходе исследований Манфред однажды увидит Нас, и тогда в мерцании его цепенеющего взора Мы как минимум на секунду сможем угадать очертания Нашего истинного облика.

4

Мы должны рассказать о второй встрече, пробудившей Наш интерес, поскольку она достаточно сильно поразила в равной степени и Манфреда, и Нас. Он-то заметил высокую женщину с длинными, темными волосами, по меркам одноголовых, двуруких и двуногих человеков, видимо, красавицу, даму с высоким лбом, большими миндалевидными глазами, тонким длинным носом, восхитительным маленьким ртом и выразительным подбородком, знакомую, бывшую одноклассницу и сокурсницу, прежнюю подругу, а возможно, и кратковременную возлюбленную Сабину (с каждым новым воспоминанием пульс его ускорялся на десять ударов, так что вскоре он стоял перед ней живым метрономом, выставленным на темп «аллегро»), и она, держа в руке плетеную корзину, несколько сумбурно заполненную книгами, цветами и овощами, к его огромному удивлению (плюс еще десять ударов), поздоровалась с ним радостно и открыто. Мы же в прискорбно маленький глазок увидели Аду Лавлейс, вылитую леди Августу Аду Байрон Кинг, графиню Лавлейс, словно она прыгнула через обруч в будущее более чем на сто восемьдесят лет, в полном расцвете своих тридцати! Просто затейливые, с цветочным узором буфы любимого бело-розового наряда сменила на строгую современную одежду для весенней поры: полусапожки, длинные узкие брюки и синий пуловер, будто леди собралась на верховую прогулку.

Пока Манфред, все еще в сильном возбуждении, искал темы для разговора, чтобы не дать Сабине уйти, Наши воспоминания устремились в исторические дали, к лондонским усадьбам и на сырые зеленые поля Киркби-Мэллори. Поразительное сходство этих женщин буквально затягивало Нас обратно в Англию времен Нашей тогдашней миссии – с бурно развивающейся промышленностью, пожирающую уголь и чадящую, – словно леди Лавлейс, прыгнув в туннель времени, не закрыла его за собой как следует (что, вообще-то, может случиться только с кем-то из Наших). Но Нам следовало цепляться за настоящее, чтобы ничего не упустить в этом неравном разговоре (покрасневший, заикающийся Манфред – с прохладцей и сочувствием улыбающаяся Сабина). Разговор крутился вокруг общих знакомых, некоего Рональда, за которого Сабина успела выйти замуж, некоего Акселя, которому Манфред что-то задолжал, а тот пропал, исчез, как сквозь землю провалился.

–Я… было бы здорово, если… если бы мы снова не потеряли друг друга из виду, – выдавил из себя Манфред, будто вес взял.

Сейчас она чаще бывает в городе, потому что ходит на языковые курсы, разговорный французский, объяснила Сабина и поинтересовалась, помнит ли еще Манфред, что когда-то они собирались вместе записаться на такие курсы. Сильно взволнованное средство передвижения, лохматое ездовое животное для Нашего интеллекта лишь энергично кивнуло, и, прежде чем успело найти в словах Сабины какой-нибудь крючок, скобу, ручку, за которые ее можно было бы удержать, чтобы и дальше наслаждаться великолепием ее облика и неожиданным дружелюбием, с коим она к нему отнеслась, его знакомая попрощалась, удивительно долго не выпуская его руку из своей большой, но узкой белой ладони.

Несмотря на постоянное напряжение, вызванное растревоженной памятью, от Нас не укрылись две существенные детали этой случайной встречи. Во-первых, в удивительно неоднородно укомплектованной корзинке Сабины поражали книги: это были не учебные материалы по французскому языку, а солидные на вид пособия по квантовой технологии (одной из ранних систем паровых машин двадцать первого века, сравнимой с ткацкими станками времен Ады, которые управлялись перфокартами). Во-вторых, Нас озадачила одна психологическая деталь, хотя ответственность за нее лежит на Нас самих: небольшие положительные перемены, произведенные Нами за это время во внешнем облике и поведении Манфреда, отчетливо запечатлелись в сознании Сабины. В том, как энергично она распрощалась, чувствовались (возможно, даже Манфредом) нерешительность, легкое колебание, проблеск некой симпатии, связанной, может быть, с прежними общими переживаниями. Там и нужно будет искать, там и образуется щель, которую Мы уже очень скоро будем иметь удовольствие расширить.

5

Объездка с Нами на шее или, лучше сказать, в тесной черепушке так изнуряет Манфреда, что по завершении нужно позволить ему отдохнуть, то есть поспать или вольно побегать трусцой по жуткой прерии родного города, ну а Мы в это время вновь предаемся праздности. Если фаза покоя затягивается, Мы даже вправе креативно вздремнуть или начать погружаться в размышления о числовых или философских проблемах, которые никак не втискиваются в клетку мозга человеков. Не возбраняются и сентиментальные наблюдения, для того чтобы выявлять особенности разных миссий и конгруэнции между ними, как, например, вызванное поразительным сходством двух женщин, полное меланхолии воспоминание об Аде Лавлейс, центральной фигуре одного из самых увлекательных, но и самых трагических Наших дел.