Трамвайная остановка. Избранная проза эпохи Тайсё

– Ах, простите.

Прозвучал этот шёпот. Оглянувшись, я увидела, что он с странно растерянным видом быстрыми шагами скрылся внутри ворот. Мне захотелось рассмеяться, но я сдержалась. Затем внезапно вспомнила кое-что и остановилась. Уж не положил ли он мне в рукав записку? Так подумала я.

Я проверила оба рукава. Там ничего не было. Я осмотрела себя с ног до головы. Нигде не было ничего необычного… Значит, это была просто случайность? Я могла думать только так, но в моём сердце оставалось нечто, что не позволяло утверждать это с уверенностью. Мои опасения снова усилились.

В то время я часто не могла заснуть. Случалось, что я просыпалась среди ночи и до самого рассвета блуждала на грани сна и яви. В такие моменты мне часто снились жуткие сны. Иногда во сне мы с ним играли в догонялки… Но всё это с наступлением утра бесследно стиралось, и я снова находила себя свежей под осенним солнцем. И всё же, совершенно неожиданно, внезапно произошло вот что.

Восемнадцатого ноября, возвращаясь из школы, я снова встретила его у храма. Он, прислонившись к столбу ворот, казалось, о чём-то глубоко задумался, и, даже когда я проходила мимо, не поднял своей опущенной на грудь головы. Я быстрыми шагами прошла мимо. И, пройдя двадцать-тридцать шагов, почувствовала, что он идёт за мной сзади. Всё было точно так же, как в двух предыдущих видениях. Но тогда, странным образом, во мне не возникло особого страха. Его фигура, идущая за мной с опущенной головой – отражённая в моём сердце – показалась мне немного смешной. Притворяясь, что ничего не замечаю, я, следя за его фигурой в душе, обычным шагом пошла домой. Ворота моего дома были двустворчатыми, а между входной дверью и воротами был узкий передний двор, усыпанный галькой. Днём ворота всегда были распахнуты.

Позволив ему следовать за мной, я, дойдя до дома, резко повернулась и вошла в ворота. Затем, сняв в прихожей обувь и собираясь подняться, увидела, что он тоже вошёл внутрь ворот. Действительно, скользнул внутрь. Хотя под ногами была галька, не было слышно ни звука шагов. Меня вдруг затрясло. И, застыв в прихожей, я впервые оглянулась. Прямо передо мной, снаружи прихожей, неподвижно стоял он. От неожиданности я потеряла голову. Я бросилась к невестке. И закричала:

– Сестра, скорее, скорее… В прихожей монах, он преследует меня. Идите, пожалуйста. Скорее идите… Он, может быть, сейчас войдёт.

Невестка, удивлённая моим видом, не расспрашивая, вышла в прихожую. Я окаменела и стала прислушиваться. Ничего не было слышно. Вскоре невестка вернулась одна.

– Что с тобой? Там никого нет, – сказала она.

– Нет, он здесь. Монах, он преследует меня, – я продолжала настаивать.

Туда же вышли служанка и старушка-няня. Мы вчетвером вместе пошли в прихожую. Никого не было. Мы вышли за ворота. На улице не было видно никого, похожего на монаха.

Но я же сама видела его фигуру в прихожей!

На расспросы невестки я впервые рассказала всё с самого начала, с прошлого года. Пока я говорила, вернулся брат. Невестка вкратце рассказала ему о сегодняшнем происшествии. Я снова повторила всё с начала. Брат молча слушал, и, дождавшись, пока я закончу, сказал:

– В этом нет ничего удивительного… Зря ты скрывала, надо было рассказать раньше.

И в итоге, по заключению брата, либо у меня неврастения, либо он помешался от любви до полусмерти, а возможно, и то и другое вместе. Мы с невесткой переглянулись и содрогнулись от зловещего предчувствия.

В тот вечер, после обсуждения, было решено, что я во всём буду следовать указаниям брата. Во-первых, по возможности не ходить мимо храма, а если утром я опаздываю и нет времени на обходной путь, чтобы служанка провожала меня до места за храмом, а обратно всегда идти окольным путём. Во-вторых, если я встречу монаха и произойдёт что-то странное, обязательно рассказать брату, и тогда на этот раз он сам пойдёт к нему и строго поговорит. Я согласилась на все условия.

Однако я не сдержала, не смогла сдержать это обещание. Я испытывала к нему огромный страх, но в промежутках между страхом я также чувствовала некую жалость. И когда меня охватывал страх, я, несмотря ни на что, не проходила мимо храма. Но когда я жалела его, мне становилось больно, что я не показываюсь ему, и я снова шла мимо храма. Эти два чувства возникали во мне попеременно. Ах, лёгкий страх и гордыня юной девушки! Но, оглядываясь сейчас, мне кажется, что мною овладело некое большое очарование. Это было обольщение паутины, заманивающей муху. Боясь его или жалея, я, в глубине души, вероятно, была очарована им.

К тому же ничего особенного больше не происходило.

По утрам я иногда проходила мимо храма и встречала его, стоящего внутри ворот. Изредка я встречала его и у храма по дороге домой.

Тем временем снова наступили экзамены за семестр, а затем и зимние каникулы. Но тот Новый год был для меня мрачным. В голове постоянно стоял туман. Я вспоминала о нём, словно об умершем. Брат окончательно решил, что у меня неврастения. Невестка очень беспокоилась. И мы втроём – я, брат и невестка – на четыре-пять-шесть дней, с ночёвкой на два вечера, съездили ненадолго в Хаконэ. Но даже когда я писала открытки подругам, мой лоб часто хмурился. Возможно, у меня и вправду была неврастения, или, может, уже с тех пор…

Школа снова началась, и какое-то время ничего не происходило, но одним холодным февральским днём я снова почувствовала, что он идёт за мной. Однако в тот раз он – или призрак моего сердца – исчез по дороге. Нечто подобное произошло ещё раз в начале марта.

Я скрыла это от брата. Не знаю почему, но я никак не могла рассказать. И наконец наступил последний день.

Двенадцатого марта, с утра небо было хмурым, не было ни малейшего ветерка, день был на удивление зыбким и ненадёжным. Утром я пошла в школу окольным путём. По дороге обратно я собиралась пойти в обход, но, вспомнив, что брат, слегка простуженный, сидит дома без дела, мне захотелось поскорее вернуться домой, и я, не задумываясь, пошла прямо.

Он стоял, прислонившись к столбу ворот храма. Я, стараясь сохранять спокойствие, собиралась пройти мимо. И тут он, неизвестно почему, слегка поклонился мне. Я, поддавшись порыву, тоже поклонилась в ответ. И тогда я внезапно ощутила дрожь во всём теле. В отличие от прошлых разов, я почувствовала нечто странно серьёзное. Я хотела побежать, но не смогла. Мои ноги казались очень тяжёлыми. Я, стиснув зубы, продолжала идти. Он шёл за мной сзади, постоянно сохраняя дистанцию в семь-восемь шагов. Наконец я дошла до дома, и когда я вошла в ворота, он тоже вошёл внутрь. Когда я оказалась в прихожей, на этот раз, странным образом – нет, это как раз не было странно – его шаги, приближающиеся к прихожей, отчётливо слышались на гальке во дворе. Я больше не могла терпеть. У меня не было ни времени оглянуться, ни возможности снять обувь. Прямо в обуви я вскочила внутрь и бросилась в дальнюю комнату. Рядом с невесткой, занятой работой, брат лежал, развалясь, в стёганом халате.

– Монах! – только и успела я выкрикнуть, как упала ничком.

Брат, казалось, сразу всё понял. Сбросив халат, он вышел в прихожую. Я приподнялась и стала прислушиваться в сторону прихожей. Через некоторое время… ах, это всё-таки была правда! Послышался голос брата, обращавшегося к кому-то. Невестка тоже встревожилась от этого голоса и встала, но тут же снова села и сняла с меня обувь. Я позволила ей делать что угодно. Кончики пальцев дрожали, меня бил озноб. Невестка помогла мне снять и хакама. Она отвела меня в дальнюю комнату.

– Посиди здесь спокойно, он скоро вернётся. Не о чем беспокоиться.

Услышав это от невестки, я почувствовала, как горячие слёзы градом покатились из глаз. Невестка ушла, но вскоре вернулась. Мы не проронили ни слова о нём. Мне было холодно, и невестка пододвинула котацу. Я, опустив лицо на котацу, сидела не двигаясь. Беспричинные слёзы непрестанно текли. Я не могла ни о чём думать. Невестка время от времени выходила. Брат не возвращался очень долго.

Когда зажглось электричество и на улице начало темнеть, моё сердце наконец успокоилось. За ужином я впервые увидела лицо брата. Казалось, он был очень взволнован. На столе стояло больше угощений, чем обычно.

– Я хотел угостить его обедом, но он ушёл… – сказал брат.

Услышав это, моё сердце внезапно просветлело. И я хотела спросить его о нём, но слова не шли с языка.

Тем вечером мы втроём – брат, невестка и я – собрались вокруг котацу, и он рассказал нам все подробности.

Когда брат вышел в прихожую, там стоял он. Брат удивился, но сказал, что если у него есть дело, пусть говорит. Но тот лишь молча стоял. Нечего было делать, брат проводил его в гостевую. Он прошёл в гостевую, куда его направили. И там всё рассказал. Оказывается, он был влюблен в меня с позапрошлой осени. Но, будучи монахом, сильно мучился в душе. Говорил, что даже собирался покончить с собой. Но всё же не мог забыть меня и в конце концов, намереваясь открыть свои чувства моему отцу, последовал за мной сегодня. До сегодняшнего дня он даже не знал моего адреса и имени (Значит, предыдущие случаи были всё-таки моими галлюцинациями! Но я не могу поверить, что только ими). Выслушав его рассказ, брат стал обстоятельно его уговаривать. И когда он сказал: «Если вы усердно будете практиковаться и станете уважаемым настоятелем, я, возможно, и отдам вам сестру…», и тот разрыдался громко, навзрыд. Он плакал без остановки. «Я совсем растерялся», – сказал брат. Долго пролежав в слезах, монах вдруг поднял лицо и умолял: «Я поеду за границу учиться, поэтому, пожалуйста, не выдавайте сестру замуж следующие два года». Брат, увещевая его безрассудное сердце, убеждал, что учиться можно и в Японии. Но он ни за что не соглашался. «Если до конца будущего года от меня не будет вестей, ваша сестра может выйти замуж за кого угодно, но, пожалуйста, подождите обязательно до конца будущего года. К тому времени я стану за границей уважаемым человеком», – умолял он со слезами. Тогда и брат смягчился и сказал: «Если у вас такое твёрдое решение, я, посоветовавшись с настоятелем вашего храма, тоже постараюсь вам чем-нибудь помочь». Тогда он снова громко разрыдался и, как его ни уговаривали остаться, ушёл. Брат проводил его до ворот и настоятельно просил: «Пока я сам не переговорю с настоятелем о всех делах, пожалуйста, не совершайте опрометчивых безрассудств…». Но он лишь молча поклонился и ушёл.

– Если уж он так сильно полюбил, это достойно восхищения, я и сам был тронут.

Так брат закончил свой рассказ.

Пока слушала это, я сама не заметила, как прослезилась.

– Но какая-то странная история, – сказала невестка. – Вас, случайно, не обманули? Если вы дали такое обещание, потом…

– Нет, всё в порядке. В любом случае, я встречусь с настоятелем храма и переговорю, тогда всё прояснится, – ответил брат.

В тот вечер я рано легла спать. Но долго не могла заснуть. Мне казалось, что в будущем меня ждёт огромное счастье, а также – что я провалилась в тёмную яму. В голове то вспыхивало сияние, то вдруг становилось совсем темно. В полудрёме меня мучили непонятные сны.

На следующий день я пропустила школу. У брата не спала температура от простуды, и он отложил поход в храм.

На следующий день я тоже пропустила школу. Брат около десяти утра отправился в храм. И принёс неожиданные новости.

– Он был родом из Суруги, откуда сам настоятель. Родившись в бедной семье, он рано потерял обоих родителей, и, поскольку у него не было других близких родственников, его взяли в местный храм. Но, будучи очень смышлёным, настоятель забрал его из того храма и привёз в Токио, в свободное время обучал грамоте, а затем заставил изучать буддизм. Наряду с пугающе острым умом, в нём было нечто недостающее – или, скорее, что-то безумное. Поэтому настоятель очень беспокоился и постоянно наставлял его заниматься духовной практикой. Однако, с осени позапрошлого года, когда ему исполнилось двадцать два, он, казалось, попал в глубокое смятение. (Настоятель ничего не знал обо мне.) И тем временем, с прошлого лета, он стал понемногу выпивать. Говорили, что иногда ночевал даже не в храме. Настоятель строго его отчитал. Тогда он поклялся решительно исправиться. И заявил, что отныне будет сам заниматься уборкой двора и прочим, не прибегая к помощи храмовых слуг. Настоятель был очень рад. Его поведение действительно изменилось к лучшему. Так продолжалось долго. Однако прошлым вечером он вернулся поздно и один плакал в своей комнате. Настоятель наблюдал за ним со стороны. И тогда, с той ночи, его фигура исчезла. Он снял белое повседневное одеяние, надел обычную одежду и ушёл. При дальнейших проверках выяснилось, что исчезли храмовые деньги – более семидесяти иен. Других изменений не было, никаких записок не оставил, и настоятель решил, что он, должно быть, украл деньги и сбежал. Прождав весь вчерашний день, он не вернулся. И настоятель подумывал уже обратиться в полицию с заявлением о розыске. И как раз в этот момент пришёл мой брат.

– Побеседовав с настоятелем о разном, – сказал брат, – я примерно понял характер того человека и могу предположить, что произошло. Но что-то…

Брат прервался на полуслове и склонил голову набок.

Мне показалось, будто меня ударили огромным железным молотом. Я не знала, что и думать. Мне казалось, что моё будущее закрашено чёрной краской. Нет, не только будущее – сама моя душа была закрашена чёрным. Я потеряла интерес ко всему. С почти саморазрушительным безразличием я стала относиться к окружающему. Мне было лень что-либо делать, всё было в тягость. И, что хуже всего, по мере того как первый шок отступал, во мне стала возникать лёгкая привязанность к нему. Спустя два-три месяца, думая о тех событиях, я поняла его одержимое чувство. Я не могла думать о нём плохо. Наоборот, я даже старалась думать хорошо. И я постоянно вспоминала его с теплотой. Хотя я ясно знала, что если бы он появился передо мной сейчас, я бы задрожала и убежала, но в глубине души было желание увидеть его. Как бы глубоко я ни смотрела, словно в тёмный колодец, нежная любовь к нему не исчезала. Это противоречие, неразрешимое противоречие, постоянно мучило меня. Даже когда наступили летние каникулы, моё сердце нисколько не просветлело.

О его дальнейшей судьбе ни брату, ни настоятелю ничего не было известно. Даже неофициальный запрос в полицию не дал никаких результатов. И всё же я с тех пор старалась по возможности не ходить мимо храма. Мне было страшно проходить там. Хотя я и тосковала по нему, меня преследовала невыразимая тревога.

И более того, передо мной, словно железная дверь, возвышался обещанный срок. В конце марта я окончила женскую школу. И решила на время вернуться в родительский дом. Перед отъездом брат взял меня с собой попрощаться с настоятелем.

Тогда я впервые переступила порог ворот храма с висящей табличкой «Посторонним вход воспрещён» вместе с братом. Храмовый двор оказался уже, чем я думала. Войдя внутрь, я увидела, что это был не такой уж красивый и безмолвный сад. Большая каменная стела оказалась памятником первому настоятелю этого храма. Дойдя до нее и свернув налево, я сразу же оказалась перед главным залом.

Нас проводили в жилые помещения храма. Я хорошо знала настоятеля, так как с тех пор он бывал у брата примерно раз в месяц, но в тот день я почему-то чувствовала странную отстранённость. Перебирая чётки, настоятель, среди прочих разговоров, сказал вот что:

– Теперь вам следует найти хорошую партию и выйти замуж. Если оставаться одной, какой-нибудь негодяй может положить на вас глаз, ха-ха-ха.

Но я мысленно ответила: «Нет!» Мысль: «До конца этого года!» – закрывала моё сердце. Она приняла форму некой судьбы, преграждающей путь в моё будущее. Я совсем не верила, что он снова появится перед нами. Но «конец этого года» ощущался как предопределённое бедствие.

– Если на тебя положил глаз монах, это к удаче, ты будешь долго жить, – поддразнил меня брат, но я молча кусала губу.

В середине мая я вернулась домой.

Я не могла не чувствовать радости освобождения от школы и выхода на свободу, и некую печаль, а также счастье быть рядом с родителями, но, тем не менее, моё сердце часто оказывалось скованным чёрной тенью.

Однако… ах, время, обманщик! Занимаясь икэбаной и уроками кото, проводя спокойные дни на родине, полной детских воспоминаний, моё сердце естественным образом отдалилось от «него». Я стала забывать об угрозе «конца этого года».

В ноябре я заболела воспалением лёгких. Температура поднималась почти до сорока, три-четыре дня прошли в полусне-полуяви. В этом бреду я ясно видела его фигуру. В своём обычном белом одеянии, он стоял неподвижно. Казалось, он был и очень далеко, и прямо передо мной. Лицо было спокойным, словно он крепко спал. Мне кажется, я видела его много раз. А может, всего один. Я не особенно удивилась. Мне показалось, что я ожидала этого заранее. Я ясно почувствовала, что он умер!

Смерть очищает всё. Лёжа в постели, я думала о нём с чувством, словно вспоминала давно умершего человека. И железная дверь «конца этого года» тоже исчезла с моего пути. С чувством облегчения я думала о своём прошлом и будущем. Будущее было туманным и затянутым дымкой.

Моя болезнь прошла меньше чем за месяц. Пока я бездельничала, восстанавливаясь, в один погожий день середины декабря мы с матерью вдвоём пошли помолиться в наш семейный храм. Вернувшись домой, я должна была пойти туда на праздник Бон, но у меня не было настроения из-за него. И мать предложила сходить до конца года, и я, желая помолиться за упокой его души – ведь твёрдо верила в это – сразу же согласилась.

До храма было недалеко, и мы решили пойти пешком. Пройдя около десяти тё (традиционная японская мера длины, примерно 109 м – прим. ред) по открытой дороге между полей и слегка поднявшись у подножия пологого холма, мы оказались у храма. Аромат полей был приятен мне после болезни. Небо было редкостно ясным. Мягкое зимнее солнце тоже радовало.

Дойдя до храма, мы сначала помолились на кладбище сзади, а затем поднялись в главный зал. Я от всего сердца помолилась за него.

Затем нас настойчиво пригласили в жилые помещения и угостили чаем и сладостями. Настоятель, внимательно глядя на меня, разговаривал с матерью о моём детстве. Я молча сидела рядом.

В этот момент молодой монах в белом повседневном одеянии вышел поприветствовать нас. Я, не глядя, взглянула на его лицо, и всё тело похолодело, в глазах потемнело. Я чуть не вскрикнула. Это был он, он! Тот монах был им! Я больше ничего не помнила. Помню лишь, что я низко поклонилась в ответ. После того как монах ушёл, я в конце концов упала ничком.

Когда я наконец пришла в себя, мать с беспокойством заглядывала мне в лицо. Настоятель тоже сидел там. Я ответила лишь, что мне внезапно стало плохо.

Через некоторое время, когда сердце немного успокоилось, во мне закипело саморазрушительное мужество. Мне захотелось бороться с собственной судьбой. Я резко поднялась и сказала, что уже совсем поправилась. И стала говорить оживлённо. Меня не заботило удивление матери и настоятеля. Я вела себя бодро, что удивляло даже меня саму. Но при этом я размышляла и расспрашивала о том монахе. И тогда… со мной и вправду творилось что-то неладное! Тот монах уже четыре-пять лет как был приёмным сыном в этом храме и должен был наследовать настоятелю. И он был очень достойным человеком.

Я остолбенела. Но сомнения ещё не полностью рассеялись. Я сказала, что хочу извиниться за свою недавнюю неучтивость, и попросила снова позвать монаха. И, увидев лицо вошедшего монаха, я поняла, что он ни капли не похож на него. С чувством, будто я не я, вернулась домой. И это было началом, началом того, как меня станут сильно мучить видения!

Той ночью я проснулась с странным чувством удушья. В комнате стоял мрачный туман. По ту сторону раздвижной двери стоял он. Он пристально смотрел на меня. Я это ясно понимала. Я хотела накрыться с головой одеялом. Но руки и ноги словно были скованы железными цепями, я не могла даже пошевелиться… Вскоре он бесшумно открыл дверь и вошёл в комнату. И, глядя на меня острым взглядом, кивая головой, начал ходить кругами вокруг того места, где я лежала. Даже закрыв глаза, я ясно видела его фигуру. Дыхание перехватило. Стиснув зубы и изо всех сил пытаясь вырваться, я подскочила… И это снова оказалось сном. Его призрак исчез, в комнате тускло горела стосвечовая лампа. Я вся затряслась. Я громко позвала мать. Отец пришёл вместе с матерью. Я тяжело вздохнула и упала на постель. Такое случалось примерно раз в три дня. Более того, днём я становилась странно вялой, впадая в состояние забытья, словно потеряв рассудок.

Видимо, это и была моя судьба. Я уже ничего не могла поделать. День и ночь стали разными мирами. Днём я проводила время словно полная идиотка. Ночью я не могла спать одна. Родители и брат все спали в одной комнате со мной. Но даже тогда я иногда просыпалась от видений.

Каково же было беспокойство родителей! Я лишь говорила, что мне снятся кошмары по ночам, но не могла рассказать истинную причину. Я думала, что если расскажу, их беспокойство только усилится.

Я с каждым днём худела и слабела. И мне захотелось увидеться с братом в Токио, я вкратце написала ему о своём состоянии. Брат сразу же приехал. Это было двадцать седьмого декабря. Я уже готовилась умереть через несколько дней.

Брат, выслушав от меня все подробности, казалось, был очень удивлён. Но, нарочито сохраняя спокойствие, сказал, что это мне показалось. И велел мне, во всяком случае, сохранять как можно больше покоя. По ночам мне давали снотворное. По словам врача, у меня была крайняя степень неврастении, и, более того, сердце было очень слабым.

Я, готовившаяся к смерти, тем не менее пережила конец года и встретила своё девятнадцатилетие. Я с облегчением вздохнула. Возможно, благодаря этому, меня меньше стали мучить видения. Я понемногу приходила в себя.

Но моя судьба навсегда останется связанной с ним! Так я верила. И смирилась с этим в одиночестве.

Однако восьмого января… ах, я не знаю слов благодарности! Брат, как оказалось, рассказал настоятелю и тому молодому монаху все подробности с самого начала и попросил, не согласится ли монах взять меня в жёны. И он поклялся любить меня от всего сердца. Об этом я узнала от брата восьмого числа.

Я плакала. Я плакала целый день. Слёзы лились снова и снова. Брат ругал меня, спрашивая, почему я плачу, но как я могла не плакать!

Я сразу же начала писать эти записки, обращаясь к тому монаху, к тому, кто теперь мой возлюбленный. Но я больше не могу писать…

1920

Глупый день

Пребывая в полудрёме, он думал: «Верно, Сэгава пришёл», – как вдруг, от какого-то звука, внезапно проснулся. В тот же миг в соседней комнате смолкли голоса. Он широко раскрытыми глазами обвёл потолок. Затем, вновь почувствовав на веках ленивую тяжесть, он машинально закрыл глаза, и голоса снова послышались. То были голоса жены и Сэгавы. Он прислушался.

– И как же её добывают?

– Не знаю, я тоже не расспрашивал подробно, но, если посоветуетесь с врачом, наверное, узнаете. Если такое и вправду существует, то, должно быть, уже хорошо известно среди специалистов. Но, как бы то ни было, ведь для этого нужно специально убить целую лошадь, так что, даже если эффект и подтверждён, едва ли это можно широко применять на практике. Даже в случае моего друга, говорят, главный врач попробовал это как последнее средство.

– Но если этим действительно можно вылечиться…

– Однако, возможно, нельзя и с уверенностью утверждать, что это точно излечивает. Вероятно, многое зависит от конституции. Просто в случае моего друга, видимо, это лечение подошло его конституции.

– А сколько стоит одна лошадь?

– Не знаю… Да и, возможно, не всякая лошадь подойдёт.

– Тогда, может, спросить у врача?

– Пожалуй. Но, пожалуй, в этом нет необходимости. В последнее время ему вроде бы гораздо лучше, разве нет?

– Да, кажется, немного лучше, температура давно спала, и мокроты почти нет.

– Непременно поправится. У Ковано-сан ясная голова, и с такой болезнью можно справиться силой разума.

– Но в последнее время он какой-то раздражительный, и это меня беспокоит… К тому же, постепенно становится холоднее.

Разговор больше не возвращался к лошади. Но он сильно заинтересовался этим. Совершенно неожиданно появившаяся лошадь, внезапно возникнув там, оставила намёк, будто имеющий важное отношение к его болезни, и удалилась прочь. Размышляя об этом, он в то же время прислушивался к разговору жены и Сэгавы. Но разговор то и дело перескакивал на разные темы и никак не возвращался к лошади. Ему стало тяжко лежать без движения. Но и притвориться, что только что проснулся, тоже как-то не решался.

Разговор в соседней комнате продолжался.

– Здесь и вправду хорошо. Если жить в таком месте, болезнь сама собой пройдёт. Я тоже, каждый раз приходя, думаю, что не буду долго мешать, но, оказавшись здесь, задерживаюсь и даже остаюсь ночевать, и уже сам не знаю, пришёл ли навестить больного или просто провести время.