Читать книгу Она моя (Елена Тодорова) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
bannerbanner
Она моя
Она моя
Оценить:
Она моя

3

Полная версия:

Она моя

– Спи, Катя.

– Угу.

– Не угу, а спи.

Шумно перевожу дыхание.

– Пусть тебе приснится какая-нибудь жесть!

– И тебе сладких снов, Катенька.

8

Таир

Зашит изнутри. Только при взгляде на Катю эти швы воспаляются и кровят, норовя разойтись.

Странно.

Держу сердце и дыхание в одном ритме. Мысли фильтрую. Думаю лишь о том, что важно и очень важно – отстраненно и строго по фактам. Переработанные и бесполезные эмоции густыми потоками стекают по венам.

Я спокоен. Мрачен и предельно свободен. Сосредоточен исключительно на работе, на скорейшем ее завершении и благополучном возвращении Кати на родину. Облажаться, как никогда, прав не имею. Никому другому перепоручить царевну не позволю. Ни флегматику Янушу, который впервые поставил под сомнения мой профессионализм и вздумал тянуть одеяло на себя. Ни добряку Федору, который в критических ситуациях способен принимать сомнительные решения. Ни честолюбивой Элизе, которая при выполнении задания умеет действовать крайне жестоко. Никому.

Не думал, что когда-нибудь выстрою барьер между собой и семьей. Но сейчас именно это и происходит. Огородился. Более того, достаточно хладнокровно принимаю этот факт.

«Комнату» вчера посетили в третий раз, пока без результатов. Но и это меня не беспокоит. Знаю, что рано или поздно Потоцкий появится. И реакция на Катерину будет. Не может не быть. Изученные материалы не оставляют сомнений: связь с Ириной Волковой была не простой интрижкой. В угоду каким-то чувствам, оба поставили под угрозу не только свои семьи, но и жизни. Ими, собственно, и расплатились. Только Потоцкому удалось залатать раны, перекроить рожу и под новой личиной продолжить отравлять мир.

Изначально возникали предположения, что Катя может быть вовсе не Волковой, а Потоцкой, настолько давней и затяжной оказалась эта связь. Но сравнение ДНК, которые были проведены нашими экспертами, опровергли эти подозрения.

Волкова она, хоть внешне ничего от старого хрена не взяла. Кровь его.

Ядовитая моя Катенька. Мать ее…

– Доедай и отправляйся в спальню. Сегодня выходной, – сообщаю за ужином.

Катерина смотрит, сжимая столовые приборы до белизны в костяшках, словно готова воткнуть их мне в грудь.

– Почему сразу не сказал?

Потому что не знал. Выдал решение на этапе формирования. Сам не понял, как и зачем подобное принял, если сроки и без того горят.

– Таи-и-и-р-р? – рычит сквозь зубы. Со звоном бросает на тарелку нож. Чуть позже вилку. Я спокойно за этим наблюдаю, проглатываю пищу и тянусь за стаканом с вишневым соком. Медленно отпивая, слегка морщусь. Но не от этой кислоты, а от верещания царевны. – Ты собираешься отвечать? – так и не дождавшись какой-то реакции, подскакивает и будто пружина выстреливает из-за стола. – Нравится держать меня в постоянном напряжении? Я целый день до вечера на нервах нахожусь! Ты специально это делаешь?

Поднимаюсь и собираю тарелки. Знаю, что Катерина убраться не додумается. Хотя пора бы уже научить ее элементарным вещам.

Сложив посуду в раковину, возвращаю к ней взгляд.

– Иди сюда, Катя.

Она колеблется, но недолго. Надо отдать должное, то ли смелость ее подгоняет, то ли любопытство, всегда идет, когда зову.

Замерев на расстоянии нескольких шагов, задирает подбородок и с вызовом смотрит в глаза.

– Что тебе надо?

– Хочу, чтобы ты вымыла эту посуду.

Ее лицо в течение нескольких секунд выражает едва ли не большую степень шока, чем в первый день в «Комнате», когда на ее глазах даме засадили сразу два члена.

– С ума сошел? Я не умею… И учиться не хочу…

– В этом нет ничего сложного, – поймав за запястье, подтягиваю девчонку к раковине. Приставив вплотную, фиксирую сзади своим телом. Она вцепляется пальцами в край тумбы, замирает и прекращает дышать. А у меня, блядь, несмотря на все пристрелянные мантры и профпримочки, срабатывает та часть тела, которую рядом с ней никак не удается контролировать. Конечно же, Катя это чувствует. Громко выдыхая, еще сильнее напрягается. – Открой кран. Возьми губку. Смочи ее в воде и налей чистящее средство.

– Не буду, – дрожит сердитым шепотом. Сопротивление у нее в крови, никак иначе. – Я тебе прислуживать не нанималась!

– Не надо мне. За собой убери, царевна, твою мать!

– Сам убирай!

Первым из скрипучих железных оков вырывается гнев. Сам не знаю, какими обходными путями это происходит. Просто срывает петли, и меня уже несет.

Бью пальцами по рычагу смесителя. Катя вздрагивает и что-то пищит, до того как вода с шумом ударяется по металлическому дну раковины. Грубо подцепляя ее руку, шмякаю в насильно раскрытую ладонь губку.

– Таи-и-и-р-р…

– Молчи, – рявкаю над девичьей головой.

Стискивая хрупкую кисть, подставляю ее под ледяные струи. Улавливаю шипящий вдох, а после него начинается по-настоящему одуряющая возня. Чтобы налить чистящее средство, приходится сжать царевну со всех сторон. Одной рукой сдавливаю ладонь с губкой, второй без какого-либо чувства меры хлещу на нее зеленый ароматизированный гель.

– Идиот… Пусти… Сейчас же… – в яростных попытках отпихнуть Катя верещит, толкается и отчаянно вертится. Пальцами свободной кисти вцепляется мне в предплечье. Неистово скребет кожу ногтями. – Козел… Тупое животное… Ты сломаешь мне руку… – помимо этих слов, захлебывается какими-то гортанными звуками и громко взбивает надсадным дыханием воздух. – Таи-и-и-р-р… – прорычав последнее, поворачивает голову и вгрызается мне в бицепс зубами.

– Твою мать… Катя! Уймись ты! – уверен, что под рубашкой след оставляет.

– Сам уймись…

Разбрызгиваемая резкими движениями и рывками вода летит во все стороны, щедро орошая ледяной влагой нашу одежду, руки, лица и волосы. Кожа стынет, но внутри ведь все огнем полыхает. И на этом контрасте трясет уже не только Катю. Меня самого едва заметно, но пробирает.

Кто-то должен это прекратить, и этот кто-то, безусловно, как и всегда, я. Только я в какой-то момент сам захлебываюсь. Настолько глубоко ухожу, дна не ощущаю. Не от чего оттолкнуться. Не за что зацепиться.

Будто действительно с ума сошел.

Не могу ее отпустить.

Что, если эта уборка и стремление приучить к какому-то порядку – только повод? Да быть такого не может! На хрена мне это нужно?!

Оторвав от своего предплечья тонкие озябшие пальцы, втискиваю в них тарелку. Только Катя ее, конечно же, без раздумий разбивает. Замахивается и швыряет в угол раковины. Слух забивает звенящим грохотом вперемешку с диким девчачьим визгом. Осколки летят непосредственно на нас, и я, стискивая Катю, отшагиваю вместе с ней назад.

Разворачивая к себе лицом, встряхиваю с такой силой, что у нее несколько раз клацают зубы.

– Что ты творишь? – неожиданно для самого себя ору до надрывной хрипоты.

Катерина всхлипывает. У нее дрожат губы, но она упрямо задирает голову и, не сбавляя оборотов, смотрит мне в глаза.

– А ты? Что делаешь ты?

Ответа у меня, как и у нее, нет. Только нехарактерная кипучая ярость. Затапливает по самую макушку. Обжигая слизистые, ощутимо и выразительно затрудняет дыхание. Моя грудь на каждом вдохе берет высокие рывки. Но Катина, маячащая под мокрым сарафаном округлостью и торчащими сосками, интересует меня гораздо больше.

Гораздо больше, чем я в принципе могу себе позволить.

Горячей волной накатывает отупляющая похоть. Слепит глаза. Перекрывает остатки трезвых мыслей. Сворачивает сознание.

Не вижу иного выхода, кроме как промолчать, задушив в себе все слова. По-скотски ухожу. Дверь в ванную притягиваю с яростным грохотом. Жаль, нет задвижек, способных меня в случае чего удержать. Одна надежда на то, что удастся втихую перегореть и восстановить равновесие.

Твою мать, Катенька…

Резкими движениями срываю с тела мокрую рубашку. Не глядя, отбрасываю и упираюсь ладонями в мраморную столешницу. Избегая зеркал, склоняюсь над раковиной и медленно цежу сквозь стиснутые зубы воздух.

Поток эмоций не то чтобы не утихает… Выкатывает больше и больше.

Вчера, чтобы не вызывать подозрения, пришлось прибегнуть к помощи Януша и Элизы. Они, под видом незнакомой семейной пары, подсели к нам за столик ближе к закрытию «Комнаты», когда шансы на обнаружение объекта оставались мизерными. Выждав еще пятнадцать минут, мы поднялись вчетвером в один из номеров. Оказавшись в замкнутом пространстве вульгарной бордово-золотистой коробки, «весельчак» Януш предложил даже раздеться, чтобы время быстрее прошло. Шутку оценила лишь Катя. Рассмеялась нервно и предупредила, что после этого серьезно его воспринимать не сможет, какие бы умные речи он позже не толкал.

Не то чтобы я рассчитываю выкручиваться подобным образом каждый раз. По возможности берегу ее, но при этом помню цель нашего нахождения в Европе.

Она не моя.

Я не из тех ушлепков, что живут инстинктами и руководствуются желаниями. Это, совершенно очевидно, просто какой-то временный сбой. И позволять чему-то подобному собой управлять я не намерен.

Раньше, когда возникали первые звоночки, и что-то внутри меня гулко щелкало и протестовало против того, чтобы к Катерине прикасался кто-нибудь кроме меня, думал, что это побочка той чертовой, все еще непонятной для меня привязанности. Какое-то гипертрофированное стремление защищать ее от каждой ебаной твари. Поздно осознал, что эти чувства перемахнули во что-то нездоровое.

Я, блядь, не супергерой, и она мне никто.

Возможно, проблема в том, что к Кате никто, кроме меня, не прикасался. Допускаю подобную мысль. Сепарирую. Оставляю лишь самое важное. Выношу задачу – отпустить.

Дышу на разрыв.

Дышу.

Держу волну.

Держу.

Натыкаюсь взглядом на ряд фигурных баночек-скляночек.

Вдыхаю. Выдыхаю.

Медленно веду глазами дальше. Выцепляю цветное кружево на змеевике.

Вдыхаю. Выдыхаю.

Сердце выбивает в груди дыру. Растекаясь магмой по периметру, плавит остатки монолитной стойкости.

Не соображая, что творю, выпрямляюсь и шагаю обратно к двери.

9

Таир

Ловлю себя уже на пути в кухонную зону. Ловлю мысленно, но не останавливаю. Склоняясь, выдыхаю всю злость Кате в затылок. Стоя у раковины, она не успевает обернуться. Лишь испуганно визжит, когда выбрасываю руки и повторно блокирую ее у злосчастной тумбы.

– Я все сделала! Убралась! – выкрикивает с неким отчаяньем, как только разворачиваю к себе лицом.

Но меня это больше не интересует. С душой нараспашку, едва притрагиваюсь, теряюсь в ощущениях, воспоминаниях, живучих образах и желаниях. Стискивая руками талию, поднимаю и опускаю на столешницу. Сминаю пальцами мокрую ткань сарафана, Катя даже не удосужилась переодеться. Хрипло выдыхая, веду ладонями по часто вздымающейся груди. Сдергивая вниз лиф, оголяю упругую и подрагивающую плоть с напряженными вишневыми сосками.

– Боже, Гордей… – этот шепот походит на задушенный стон. – Что ты делаешь?..

Кто бы мне ответил… Просто действую.

Снова пропускаю тот внутренний толчок, который вынуждает наклониться и завладеть ее губами. Принимаю по факту, когда Катя уже открывается и с тихим всхлипыванием впускает мой язык. Оказавшись в сладкой теплоте ее рта, жадно захватываю дурманящий вкус.

Сознательно задыхаюсь. Сознательно захлебываюсь. Сознательно отравляюсь.

Скольжу вокруг ее ядовитого язычка, по всей полости нежного рта, пока она не начинает сама ко мне жаться. Тогда устремляюсь ниже. К шее, по ключицам, упругой мягкости груди. Сминаю тонкую кожу, кусаю, прихватываю губами сосок. Всасываю со всей дури, которую, по всей видимости, храню в себе лишь для этой маленькой смертоносной девочки.

– Зачем ты трогаешь меня? – мычит и задыхается над моей головой Катерина.

Машинально прихватываю пальцами ее шею. Вытягивая, фиксирую, пока веду губами обратную дорожку к лицу. По пути действую не менее агрессивно. Оставляю на чувствительной коже кровоподтеки. Несколько раз прихватываю зубами острый подбородок.

Катя дрожит настолько, что ловить ее тело приходится. Вызывает желание сжать до хруста, закрепить в неподвижном положении и отогреть. Только она сама еще не определяется с действиями: то стучит по моим плечам кулаками, то ласково гладит ладонями, то притягивает к себе, то снова отталкивает и дальше кричит:

– Если ничего не значу, зачем трогаешь? Зачем?

Игнорировать этот надрыв невозможно.

Отрываюсь.

Выпрямляюсь, но не отпускаю.

Сталкиваемся взглядами. Дышим внатяжку. С нахлестом. Не успевая выдыхать, жадно вдыхаем.

Запах ее ловлю и клубящийся вокруг нас дурман.

– Затем, – давлю интонациями.

– Рвет тебя, да? – обличает натянутым хрипом. – Признайся! Признайся…

Затыкая ладонью ее рот, выдергиваю из петель череду мелких пуговиц и стаскиваю с дрожащего тела мокрый сарафан. Не прекращая трогать, ощущаю, как разогревается Катина кожа. Она по мне своими ладонями все это время тоже елозит. Мычит какую-то дичь, желая освободиться. Но я не хочу, чтобы она сейчас говорила. Не позволяя увернуться и отдернуть ото рта свою руку, крепко прикладываю затылком к навесному шкафчику. Тогда эта дьяволица, сверкнув глазищами, высовывает язык и касается им моей раскрытой ладони. Сладко зажмуриваясь, скользит зигзагами и кругами.

Лижет кожу. Прикусывает. Снова лижет.

Высекает искры. Кипучей волной с головы до пят окатывает. Ноги, мать вашу, слабеют. Да что там… Весь костно-мышечный корсет в подтаявшее желе превращается.

Выдаю реакции, содрогаясь всем телом. Склоняясь, словно прилетело в солнечное сплетение, с грубым матом отдергиваю ладонь.

– Признайся… Признайся… – шелестит царевна, закидывая руки мне за шею. Прижимается грудью к моей груди. Кожа к коже. Влажно. И уже горячо. Током шмалит. – Чувствую… Ты меня… Гордей…

– Молчи, сказал.

– Не буду… Не буду… Ты меня тоже… Тоже…

В непрекращающейся возне и пререканиях сдергиваю с нее трусы. Оставляя полностью голой, снова отстраняюсь и застываю, удерживая руками за плечи, чтобы насмотреться. Пожираю взглядом подрагивающую грудь со сморщенными сосками, подернутую мурашками кожу, плавные изгибы, бесстыдно раздвинутые бедра. Упираясь пятками в шкафчик, она пытается свести их. Я не позволяю. Придвигаясь, блокирую ладонями.

Поднимая залитые похотью глаза к Катиному лицу, распускаю ремень.

– Я буду кричать… – сообщает на выдохе, глотая гласные.

– Будешь, конечно.

Стянув брюки и белье, подтаскиваю ее к самому краю. Расчетливо вынуждаю хвататься за себя руками, чтобы не свалиться. Взяв в руку член, приставляю его к ее промежности. Визуально прослеживая, раскрываю влажную розовую плоть. Нет, не собираюсь лишать ее девственности. Существует масса других способов получить удовольствие. Не собираюсь и вдруг напираю, вталкивая в нее всю, мать вашу, головку. Катя громко и болезненно вскрикивает. В попытках ослабить давление, вновь инстинктивно упирается пятками в шкафчик и руками мне в плечи. Приподнимаясь, вытягивается надо мной полусогнутой дрожащей струной. А я замираю у той самой преграды, которую рушить не должен. Смотрю то вниз на свой член между ее половых губ, то в ее изумленное лицо. Забываю все разумные доводы, которые сам себе ежеминутно втираю.

Твою ж мать…

Сражаясь с волной безумной похоти, с хриплым стоном прикрываю веки.

Тяжело отступить, потому как внутри горит порыв не просто очередную разрядку получить. Нет, как ни торможу себя, ощущаю непреодолимую потребность лишить царевну невинности. Снести этот барьер. Ворваться в желанное тело. Пометить собой. Запятнать. Присвоить на пожизненное.

Это дикое стремление туманит сознание и шумным приливом распространяется по всему организму. Подавляя нервную систему, словно неизведанный вирус, задает телу команды, инициирует непроизвольные движения и мышечные сокращения.

Меня натуральным образом лихорадит. Изнутри и снаружи.

Сносит все блокпосты.

– Оттолкни меня, – сиплю на выдохе, прижимаясь к Катиному лицу.

– Ч-что?

– Давай! – рявкаю так, что она вздрагивает и выходит в новый круг затяжной дрожи. – Не позволяй мне. Отталкивай!

– Ты ненормальный! – кричит и с силой бьет меня в плечи ладонями.

С густым и горячим вдохом подаюсь назад, освобождая ее тело. Изнутри, но не снаружи. Закрывая поцелуем рот, скольжу к промежности ладонью. Долго ласкать не приходится. Спустя несколько минут Катя с замученным криком взрывается. Разлепив веки, наблюдаю за тем, как заходится до хрипоты и икоты. В попытке сжать бедра, стискивает ими мою руку и еще ярче содрогается.

Не думал, что это может так откликаться. Каждый раз острее и острее. На грани боли и неприятия хочу ее. До дрожи, головокружения и перманентной тошноты.

Позволяя совершить лишь несколько полноценных вдохов, вновь завладеваю истерзанными губами. Катя замученно стонет, но поддается. Даже как-то отвечает. Раскатываю по члену ее смазку. Вся кисть в ней. В воздухе тоже она. Забивает дыхание. Взрывает восприятие. Веду ладонью вверх-вниз, сжимаю головку, и обратно. В считанные секунды довожу себя до пика.

Но удовлетворение является непродолжительным. Стоит отстраниться и пройтись взглядом по обнаженному дрожащему телу Кати в брызгах моей спермы, словно ненасытный зверь, ловлю новый приход голода.

Мать вашу…

10

Таир

Вдали над горизонтом замирает красноватое зарево восходящего солнца, но видимость сохраняется слабая. На гравий с тонким звоном осыпаются гильзы. После второго выстрела машинально отщелкиваю початый магазин и резким прямым движением вставляю полный. Только после этого возвращаю пистолет в наплечную кобуру.

– Я думал, ты решил оставить их на десерт, – лениво протягивает Януш и приседает, чтобы собрать отстрелянные гильзы.

– Палец соскользнул, – мрачно иронизирую я.

Шагаю к неподвижным мужским телам. Под ботинками тихо шуршит гравий. Над головой с верхушек высоких тополей без устали каркают вороны. Прислушиваюсь, фильтруя звуки на естественные и нежелательные. Дыхание не улавливается, но я все же нащупываю артерию на шее одного, затем второго. Убедившись, что пульс у обоих отсутствует, без каких-либо эмоций прохожусь по карманам.

– Есть что-нибудь интересное? – опускается рядом Януш.

– Есть. Собери в пакет, – бросаю телефоны, карманную записную книжку, документы и пейджер. – Будем «оформлять», пока не рассвело.

– Правильная зачистка – превыше всего, – припоминает Ян нараспев слова, которые нам внушали многие годы назад.

Дома, едва переступив порог, застаю Катин задорный писк и звонкий смех. Понимаю внезапно, что давно этого не слышал. Неосознанно торможу, чтобы вобрать подольше. Знаю ведь, что при мне сразу скиснет.

– Оно брызжет… А-а-а… Мне страшно… Ох… Точно над сковородой разбивать? А-а-а… Ой… Целое! Не растеклось! Получилось! Ай-ай! Зараза… – звучит вперемешку со смехом.

Проседаю в вязкой топи эмоций. Поглощает медленно, но уверенно. Сантиметр за сантиметром. Пока не смыкается над головой. Все внутренние процессы ускоряются, но силы своей не теряют. Сохраняя относительно ровное дыхание, неторопливо шагаю в сторону кухонной зоны.

Катерина стоит у плиты, Федор за ее спиной, сжимая плечи, удерживает ее на месте и вместе с ней смеется.

– Не бойся. Давай. Ну же! Еще одно, амазонка.

Катя морщится и ударяет ножом по скорлупе. С причитаниями неловко высвобождает содержимое и отправляет на шкворчащую сковородку.

– Доброе утро, брат, – замечает меня Федор.

– Доброе, – угрюмо отбиваю я.

Как и предполагал, при виде меня настроение девчонки кардинально меняется. Смех стихает. Улыбка медленно вянет. Напоровшись взглядом, отступает незамедлительно и осторожно, будто от колючей изгороди под напряжением. Отворачиваясь, подходит к раковине, якобы затем, чтобы вымыть руки. На самом деле полностью меня игнорирует, даже не здоровается.

– Учу Катю готовить, – благодушия не теряет лишь Федор. – Позавтракаешь с нами?

– Не голоден, – бросаю в ответ и направляюсь в ванную.

Разговор и суета на кухне возобновляются еще до того, как я закрываю дверь. Без лишних рывков избавляюсь от одежды и становлюсь под теплые струи. В душе, как правило, позволяю себе больше, чем в реальном движении мира. Думаю о Кате совсем не так, как должен. Закрывая глаза, представляю… Нет, был период, когда и против этого протестовал. Но в какой-то момент, не видя другого выхода, поддался этой слабости. Смирился с ней. Сжился. Пристрастился, пока не понял, что этого становится мало. Критически мало.

Сегодня давлю всплывающие образы. Без того разболтан. В связи с этим заканчиваю быстрее обычного. Обернув бедра полотенцем, выхожу из ванной и направляюсь прямиком в спальню.

Едва успеваю натянуть штаны, в дверь стучат.

– Входи.

Не испытываю разочарования, когда в спальню входит Федор.

Конечно, нет.

Мать вашу…

– Чего тебе?

– Катя поделилась мечтой научиться кататься верхом. Я подумал, может, в следующий раз свозить ее на ипподром? Завтра, например? Что скажешь?

Случайным образом так плотно стискиваю зубы, что эмаль скрипит.

«Катя поделилась мечтой…»

Вашу мать, блядь…

– Не думаю, что это безопасно.

– Да почему? – искренне недоумевает Федор. – Не опаснее, чем гулять по городу. Я бы даже сказал…

– Сегодня готовка, завтра ипподром, – резко перебиваю его. – Что за херня, брат? Дальше что? – непреднамеренно шагаю ближе, словно собираюсь подавлять не только словом, но и делом. – Может, у тебя какая-то личная игра? Так ты не заиграйся, – выдаю тише и жестче, чем должен.

Федор растерянно замирает. Смотрит на меня, не мигая. По лицу стремительно расползаются красные пятна.

– Какая игра? – уточняет, как только удается справиться с замешательством. Тянет лыбу во все лицо. – Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав[1], – прибегает к своей любимой древней философии, не гнушаясь цитатами. – Совсем несвойственная для тебя реакция.

Капитан Очевидность, блядь.

– Не додумывай того, чего нет, Федя. С чего мне сердиться? Предупреждаю тебя. С Катей… – прочищаю горло и зачем-то понижаю голос. – С Катей следует быть осторожным.

– Осторожным?

В какой-то момент кажется, что брат готов рассмеяться, и если это так, я готов врезать ему по лицу.

– Ты слышал, что я сказал. Повторять не собираюсь.

– Может, хочешь просто поговорить?

– О чем, блядь?

– О чем-то, – разводит руками, будто животрепещущие темы находятся в воздухе. – Знай, что я всегда готов выслушать.

Прищурившись, смотрю на него, как на малохольного.

– У меня нет потребности что-то с тобой обсуждать. Так достаточно понятно?

– Окей, – поднимая руки, выставляет их ладонями наружу. – Усек, – быстро и легко соглашается, словно действительно не видит смысла спорить. Но потом под нос себе бормочет: – Значит, позже.

Сглатываю и плавно перевожу дыхание.

– По поводу ипподрома, – возвращаюсь к первоначальному вопросу. Снова сглатываю и загребаю крупный глоток воздуха. – Если она хочет, можешь организовать, – по каким-то причинам это решение дается труднее, чем я мог себе представить подобную ерунду.

– Отлично, – сцепляю зубы, потому как довольная рожа Федора неожиданно еще сильнее меня раздражает. – Тогда до завтра. Я ведь не нужен вечером? Вы идете вдвоем?

– Да. Ты свободен.

По пути к выходу машинально нахожу глазами Катю. Она сидит на ковре у низкого журнального столика и что-то пишет.

– До завтра, Катрин!

– Пока, Федя! – быстро мажет взглядом от меня к Федору. Улыбается ему и, махнув на прощание рукой, возвращается к своему занятию.

Не то чтобы я собираюсь с ней о чем-то разговаривать, но, закрыв за братом дверь, иду в гостиную. Нависаю тенью над столом. Катя замирает, но головы не поднимает. Перекатывая в руках карандаш, заметно нервничает в ожидании того, что я ей скажу. Я же с некоторым удивлением стопорюсь взглядом на бумаге, по которой пару секунд назад она шуршала грифелем.

– Что это? – спрашиваю на автомате.

Блядь, вот обязательно ей постоянно на полу сидеть?

Твою мать…

И все равно, как долбаный мазохист, жду, когда поднимет голову и посмотрит мне в глаза.

– Это конь, – поясняет обиженным тоном.

Да я не спрашивал, кто именно. Изумился тому, что она в принципе рисует.

– Ну, положим, пока только полконя, – поправляю, за каким-то хером орудую нехарактерным мне сарказмом.

– Сам ты… – возмущаясь, вскидывает-таки взгляд. И тут же теряется, замолкая. Краснея, резко и шумно вдыхает. У меня точно так же естественный процесс вентиляции вызывает неестественные трудности. Какие-то важные клапаны перекрывает. Легкие сворачивает. А заглатываемый воздух в горле штырем встает. – Я только начала. Федор, как услышал, что моя мама художник, альбом подарил.

bannerbanner