Путешествие к Пасхальной радости

Сперва вооружимся. Непобедимой силой Животворящего Креста и смирением. Смирение будет нам щитом, а Крест – мечом обоюдоострым. И не будем бояться. Нас неизбежно изранят, даже истерзают и почти изорвут в клочья. Ни один после этой драки не останется цел. Все будут зализывать раны. Но венец награды, будущий триумф стоят того, чтобы ввязаться в схватку.

Пост двулик. Одно его лицо сияет для человека, другое устрашающе и грозно смотрит на лукавого. Пост для и против. Для – сердца, и против – лукавого. Для сердца, заметьте, а не для желудка, не для здоровья, не для диеты. Господь сказал: Смотрите же за собою, чтобы сердца ваши не отягчались объядением и пьянством и заботами житейскими (Лк. 21: 34). Вот почему пост – для сердца. И еще Господь сказал: Сей же род изгоняется только молитвою и постом (Мф. 17: 21). Вот почему пост – против дьявола.

Наши страсти связали нас тысячью паутинок. И мы лежим, как Гулливер, связанный лилипутами. Каждая их веревка в отдельности для нас смешна. Подумаешь, лень. Подумаешь, полежал под одеялом подольше, или съел лишнего, или гадость послушал, или чушь рассказал. Но собранные вместе, паутинки становятся канатами. Пост силен их порвать. Неприятности на работе, холод в семье, сосущая тоска под сердцем, упадок веры, тяжесть ума, житейские неудачи – это ведь все оттуда, от рабства страстям, от бесовской карусели, на которой крутится наша мысль. Отсюда все внутренние и внешние несчастья.

Поэтому пост многое изменит. Многие цепи спадут, не только у тебя, но и у многих твоих сестер и братьев. Это будет не твой личный подвиг, подвиг гордого одиночки. Это будет общее дело, сорокадневная непрекращающаяся литургия (в переводе с греческого – «общее дело»), благородная битва всех тех рабов Христовых, которых ты знаешь и не знаешь. Их маленькие победы лягут в общую копилку и всех обогатят. Церковь опять вдохнет полной грудью и обновится.

Конечно, со дна сердца поднимется такая муть, что не раз и не два руки невольно опустятся, и кто-то невидимый слева прошепчет: «Успокойся, смотреть противно, как ты на небо лезешь». Но уже на следующий день или в тот же вечер ты прочтешь молитву святого Ефрема и опять ободришься. Господь всякий раз будет говорить тебе: «Дерзай, чадо! Я близко».

Бескровные проповедники сладких сказок столетиями трудились над тем, чтобы превратить христианство в пресное и безвкусное месиво. А Церковь каждый год зовет тебя на хорошую драку, потому что наград без войны, и войны без ударов, и ударов без боли – не бывает. Терпи боль и трудись над сердцем. Это цена свободы.

Пасха, к которой мы движемся, – это пир, на который нас пригласили. Мы стали перед зеркалом и с ужасом поняли, что в таком виде нас на пир не пустят. Не только одежда стара, но и шея грязна, и руки в смоле, и нос чумазый. Нам надо причесаться, вымыться и переодеться. Кто умоется слезой и оденется в добродетели – перед тем тихо и торжественно растворятся двери пиршественной залы. Он услышит свое имя, названное громко, и с замиранием сердца переступит порог.

Молитва при. Ефрема Сирина

Господи и Владыко живота моего! Дух праздности, уныния, любоначалия и празднословия не даждъ ми.

Дух же целомудрия, смиренномудрия, терпения и любве даруй ми, рабу Твоему. Ей, Господи, Царю, даруй ми зрети моя прегрешения и не осуждати брата моего, яко благословен ecu во веки веков. Аминь.

Время встречи

Наступает время, когда каждый из нас должен впустить в свою жизнь немного тишины, чтобы вновь – а может быть, впервые – услышать, как Христос ищет и зовет драгоценную душу, которая Ему дороже всего мира.

Время Великого поста – это время, когда человеку нужно просить, искать и стучать в точном соответствии с евангельским призывом. Обещано, что стучащему отворят, ищущий найдет и просящему дастся. Что до поиска, то мы должны искать прежде всего Царствия Божия и правды его, а все остальное, в поисках чего мы стаптываем ноги и растрачиваем нервы, нам приложится. Что до стука, то стучать нужно в двери милосердия Божия, пока Жених не пришел на брак и пока из-за дверей некоторые не услышат: «Не знаю вас». Просить же нужно всего, чего нет: мудрости нет, терпения нет, покаяния нет, стойкости нет – и все это нужно выпрашивать у богатого милостью Господа, многократно названного Сокровищницей благ.

Стучать, просить и искать нам повелевает воплотившаяся Истина. В мире обычных людей учащий не всегда делом исполняет то, чему учит. Об этом люди сложили справедливую поговорку: «Врачу, исцелися сам». Но Христос Сам исполняет все, чему нас учит. Он тоже просит, ищет и стучит.

Когда просит Христос? Например, говорит самарянке: «Дай Мне пить», – и не только потому, что пить хочет по-человечески, а потому, что ищет ее напоить, как Бог и Сердцеведец. В длинный разговор вступает с простой женщиной, чтобы в конце диалога открыться ей и чтобы через нее Его слово услышали в городе. Так открывается просьбой Христа разговор, специально начатый для уловления в евангельские сети человека. Но и обычные просьбы, просьбы без миссионерской изнанки, произносит Христос. Устами нищих и обездоленных Он просит пить, есть, одеться, просит, чтобы к Нему пришли или Его к себе пустили.

Чего ищет Христос? Ничего. Не «что», а «кто» нужен Ему. И правильный вопрос – кого ищет Христос? Человека. Первый голос после грехопадения, который слышал Адам, был вопрос Бога: «Адам, где ты?» Пастырь тотчас стал искать потерянную овцу. Когда же облекся в наше смирение, то стал говорить «покайтесь», а это – то же самое, что «Адам, где ты?», только выраженное другими словами. И колокол, гудящий с колокольни, лишь повторяет раз за разом голос ищущего Бога: «А-дам! А-дам!»

В одной из притч Христос говорит о женщине, потерявшей монету. Она зажгла светильник и тщательно вымела дом, чтобы монету найти. Женщина в этой притче есть образ Господа, ищущего потерявшуюся драхму – человека. И на человеке, и на монете есть образ. На монете – образ правящего кесаря, а на человеке – образ Божий. Светильник из притчи в женских руках – это покаянная проповедь Иоанна. Без огня его проповеди монету в большом доме найти невозможно.

Куда же стучит Христос? В двери сердца, как написано: Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною (Откр. 3: 20). Во всякую дверь Он стучит, и если не слышен сей стук, то либо в доме спят, либо шумят и кричат – не поймешь, то ли спорят и ссорятся, то ли что-то празднуют, либо все умерли. Смерть, как и сон, разумеем греховные, почему и Павел объединяет их вместе, говоря: восстани, спящий, и воскресни от мертвых, и освятит тя Христос (Еф. 5:14). Если же в доме ругаются, или поют, или на полную громкость включили все магнитофоны и телевизоры, то пост как раз и предназначен для воцарения благословенной тишины. Стоит ей воцариться на малое время, как тут же между ударами сердца совесть расслышит стук в дверь Того, Кто хочет войти и вечерять.

Итак, просить, искать и стучать велит нам Господь – и Сам, в Свою очередь, просит, ищет и стучит. Он хочет, чтобы мы искали Его, потому что Сам нас непрестанно ищет. Он хочет, чтоб мы думали о Нем, потому что Сам о нас непрестанно думает. Христос есть Божия сила и Божия Премудрость (1 Кор. 1: 24). Не может Вечная Премудрость ничего не думать, и если что главное занимает Божественный ум – то это мысли о человеке.

Он думает обо мне, я думаю о Нем. Рано или поздно две эти мысли встретятся, и родится теплота, и будет то, о чем сказал царь и пророк: Воспламенилось сердце мое во мне; в мыслях моих возгорелся огонь (Пс. 38: 4).

Он ищет меня, я заблудился и на помощь зову. Когда мы услышим друг друга, быть мне на Его плечах, потому что Он – Пастырь Добрый, а я – овца Его стада.

Эта встреча мыслей, это сочетание голосов, взаимное услышание, это переплетение рук по-богословски называется синергией. Бог хочет меня спасти – и я в Боге спастись хочу. А по-простому называется это любовью, в которой он – Господь, а она – душа человеческая. Оба они в винограднике, и голос друг друга слышат, а глаза в глаза еще друг другу не смотрели. Он ее зовет, она на зов откликается – и оба идут на голос в трепетном ожидании встречи, совсем как в Песни песней.

Виноградник – это Писание, а лучшее время встречи – тот же Великий пост.

Две правды

Есть две правды, подобные плитам, положенным в основание дома. Знание этих двух правд, двух истинных мыслей, позволяет поднимать вверх душевный дом без страха того, что он обрушится. Первая правда звучит так: я – грешник, и не живет во мне, то есть в плоти моей, доброе (Рим. 7:18). Вторая правда: Христос воистину воскрес, и смерть уже не имеет над Ним власти (Рим. 6: 9).

Как светильник в темном месте, сияет в душе моей совесть. Она мерцает, то разгораясь, то затухая, и нужен немалый труд, чтобы сохранить этот светильник горящим. Как закваска, вложена в человеческое естество благодать Христова, и жизнь моя длится ради того одного, чтобы из Адамовой муки превратиться в тесто Христово.

Мысль о том, что я продан греху и не понимаю, что делаю (Рим. 7: 14–15), требует Великого поста с его слезами и земными поклонами. Весть о Воскресении Христовом, как «эге-ге-е-ей», выкрикнутое в горах, отзывается в душе долгим эхом и требует Светлой седмицы с ее непрестанными «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!».

Вслед за тем как Христос исполнил все, что Ему повелел Отец, Он уступил место иному Утешителю, Духу Истины, и Пасха логически стремится найти завершение в Пятидесятнице.

Вот два периода – Великий пост и Пятидесятница, – в которых находят выражение и наша покаянная печаль, и наше предвкушение будущего блаженства. Сорок дней и пятьдесят дней – это четверть года. Если целый год сравнить с циферблатом, с тем ровным кругом, что описывает минутная стрелка за один час, то время от начала поста до Сошествия Святого Духа будет равно пятнадцати минутам. Одна четвертая, прямой угол, образованный стрелками, указывающими на «12» и на «3». Если год – это круглый пирог, то время Постной и Цветной Триоди – четвертая и самая вкусная часть пирога.

В эти дни и службы в Церкви совершаются по особым книгам. Во все остальное время поется Октоих, книга, взявшая имя от священной цифры «восемь». «Семь» – это образ мира сего, который был сотворен и благословлен в семь дней. А «восемь» – образ выхода за пределы этого мира и вступления в мир грядущий. И сам воскресный день можно называть как «днем первым», так и «днем восьмым».

На восемь гласов с помощью Октоиха воспевают православные люди Господа в течение всего года. Но для Великого поста и Пятидесятницы используются другие книги – Триоди.

Может быть, это нужно знать не всякому. Может, кроме духовенства, только те, что поют на клиросе, должны разбираться в этих нюансах. Но скажем об этом хотя бы ради того, чтобы подчеркнуть необычность покаянного и пасхального периодов жизни.

Дети умеют смеяться сразу же после слез. Еще слезы катятся по щекам и блестят на ресницах, а ребенок может уже заливисто смеяться. Это тоже образ перехода от поста к Пасхе, от печали к торжеству. В двух этих режимах, слез и радости, закаляется душа, словно выбегает из парной, чтобы броситься в ледяную воду.

Сорок дней ходила душа неприкаянная, как Мария у гроба, и плакала. Все искала Кого-то взглядом, все повторяла про себя одно и то же: унесли Господа моего, и не знаю, где положили Его (Ин. 20: 13). Но прошло сорок дней, а затем прошел и измождающий ужас Страстной седмицы. И на рассвете первого дня дано было узнать душе, что значат слова: возрадуется сердце ваше, и радости вашей никто не отнимет от вас (Ин. 16: 22).

И еще не успели высохнуть одни слезы, печальные, как радостью засветилось лицо, и потекли из глаз слезы новые, радостные.

В ту ночь оглянулась душа вокруг и увидела, что ночь – светлее дня, потому что таких же радостных, как она, душ вокруг – множество.

В бой

Душа ждет поста, как девушка – весны. В первые постные дни, полные воодушевления и бодрости, еще раз вспомним: тому, кто желает поститься по-честному и всерьез, предстоит настоящая «мясорубка».

Бог не столько слушает, сколько обоняет молитву, а молитва не столько звуки песни или стиха, сколько фимиам Богу, кадильный благоуханный дым.

Когда Агнец берет Книгу, четыре животных и двадцать четыре старца пали пред Агнцем, имея каждый гусли и золотые чаши, полные фимиама, которые суть молитвы святых (Откр. 5: 8). И еще: И пришел иной Ангел, и стал перед жертвенником, держа золотую кадильницу; и дано было ему множество фимиама, чтобы он с молитвами всех святых возложил его на золотой жертвенник, который перед престолом. И вознесся дым фимиама с молитвами святых от руки Ангела пред Бога (Откр. 8: 3–4).

Теперь представим, что кадильница пуста. Нет молитв, и святость оскудела. «Погас огонь на алтаре». Это значит, что в Небесном Храме, как у Тарковского в «Рублеве», идет снег. Снег в храме означает, хоть мы этого и не видим, что купол снят или что золотые кровельные листы ободраны. Можно не сомневаться, что за пределами храма, в котором идет снег, открывается еще более страшная картина. Там покосившиеся дома без жителей, стаи голодных псов, одичавшие люди, на псов похожие, и непогребенные трупы на дорогах. И высоты будут им страшны, и на дороге ужасы (Еккл. 12: 5).

Жизнь разрушается даже не до уровня кладбища, а до уровня перепаханного и оскверненного кладбища, если на золотой жертвенник Ангелу нечего положить.

Пост – Великий в особенности – совершается ради того, чтобы на жертвенник было что положить. Ради молитвы совершается пост.

Ради молитвы – прекращение вражды и примирение перед посильным подвигом. Ради молитвы – раздача милостыни (смиренно, так, чтобы правая рука не знала, что делает левая). Пост – это ответ на трубный звук апостольского голоса: Приблизьтесь к Богу, и приблизится к вам; очистите руки, грешники, исправьте сердца, двоедушные. Сокрушайтесь, плачьте и рыдайте; смех ваш да обратится в плач, и радость – в печаль. Смиритесь пред Господом, и вознесет вас (Иак. 4: 7-10).

Теперь спрошу: кто молится и где? Больше спрошу: молится ли кто-то? И себя не забуду спросить: молюсь ли я?

Многие читают молитвенные тексты и вычитывание называют молитвой. Но сама молитва есть ли у нас?

По плодам проверим дерево. Вражда погасает, зависть вянет, сердца оживают, и грехи слезают с кожи, как омертвевшие струпья там, где молитва есть. Если она и есть у нас, то мало ее или не такова она, какой быть должна. Потому что и зависти много, и уныния много, и ложных страхов много, и струпья гноятся, не усыхая. А главное – Христос кажется таким далеким, словно не сказал Он: «Я с вами во все дни до скончания века».

Проповедники древности обличали тех, кто не ест, но притом и не меняется к лучшему. «Как медведи в берлоге не едят, но урчат, – говорили они, – так и вы с пустой утробой урчите ропотом, завистью и ссорами». Болезнь эта далеко не ушла, но появились новые. Есть теперь в ресторанах постное меню. Двадцать пять перемен блюд, и все – поста не нарушая. Не смех ли это? Может, и не смех, но новая странность. Под гастрономические требования мир всегда подстроится, пощекочет гортань, наполнит чрево, сохраняя иллюзию религиозной праведности. Только под молитву мир не подстроится, потому как не может. Царица-молитва всюду свое благородство обнаружит, и на горошине будет ворочаться, как на булыжниках, потому что хочет главного, а не пестрых одежек. Главное – Бог. Бога ищет молитва и не хочет сводить пост к постному меню в дорогом ресторане.

Теперь скажем тем, кто будет поститься честно, и строго, и ради Господа.

Вы в очередной раз пойдете в бой, как некогда шли в бой под Москвой бойцы отдельного курсантского полка. Это было в 1941 году. Курсанты закрыли брешь в обороне шириной в тридцать километров между Бородином и Волоколамским шоссе. Восемьдесят пять километров, пройденные за сутки кремлевцами от Сенежа через Клин до позиций, немцам пришлось преодолевать с боями два месяца! Цена боев – более восьмисот убитых, но выиграно драгоценное время для контрнаступления. Те, кто воевал тогда, должны были сдавать накануне экзамены на получение офицерского звания. Вместо экзаменов они внезапно для себя вступили в настоящие двухмесячные бои с самой лучшей армией мира. Триста оставшихся в живых после контрнаступления без дополнительных экзаменов получили офицерские звания и возглавили взводы и роты, продолжая войну.

Зачем и к чему теперь об этом вспоминать?

Кремлевцы – будущая элита офицерского корпуса. Они вышли из расположения части в новых шинелях, в начищенных сапогах и со свежими подворотничками на гимнастерках. Вышли как будущие офицеры. А уже через сутки с небольшим там, где они окопались, было месиво крови, разрытой снарядами земли и грязного снега. Стонали раненые, и быстро на морозе остывали убитые. Выли бомбы, и лязгали гусеницы танков. Сапоги уже никто не чистил, строевым шагом не ходил и на построениях не высматривал грудь третьего впереди стоящего человека. Вся дисциплинарная этика и эстетика офицерства влезла костями и плотью в мясорубку современной войны, чтобы вылезти наружу в виде фарша из героизма, страха, боли и бесценного опыта.

Немцы прошли дальше, дорого заплатив за каждый пройденный метр. А в курсантах не осталось ничего красивого по внешности, ничего годящегося для парада, но они стали подлинными воинами и внесли неоценимый вклад в будущую Победу.

Вот так и мы входим в воды поста. Входим поплавать, а попадаем в шторм. Входим с мечтами о духовной красоте, а попадаем в знакомство с собственной грязью. Ищем Бога, а получаем разожженные стрелы лукавого. Входим окрыленные, а до Пасхи доползаем уставшими и подчас раздавленными. Но доползаем. До Пасхи!

Поэтому воюйте честно, христиане. Не изображайте из себя самозваных святых, но устремляйтесь к Господу. Принимайте раны, падайте и поднимайтесь. Ваши слезы, ваши крики отчаяния и стоны усталости – вклад в общую победу Церкви. И не думайте всю войну пройти по асфальту в начищенных до блеска сапогах, как тыловые крысы. Воюйте.

Честно говоря, отступать нам, как и тогдашним воинам, некуда.

Пост – война. И молитва – война. Кто трус, пусть заранее скажет об этом и выйдет из строя, чтобы не заразить потом паникерством соратников.

Мы начали с фимиама, а заканчиваем войной. Но вот закончим войну, и наступит подлинная власть благодарности и время чистых благовонных курений.

«Не ешь» – столь же древний запрет, как и сам человек

Дорогие друзья, похвалим пост. Похвалим пост как явление, совечное человеку.

Когда человек был создан и ничто ему не угрожало, перед ним расстилалась чистая гладь великой жизни, он был связан слабыми заповедями, маленькими. Была повелительная заповедь: возделывать и хранить сад Эдема. Земледелец, садовник – это первая профессия человека.

А вторая заповедь была ограничительной: не вкушать от одного из деревьев. То есть «не ешь» – это столь же древнее явление, как сам человек. Как только человек был создан, его уши огласились Голосом «не ешь!». Не в смысле ничего не ешь. Ешь, ибо ты плоть, ты нуждаешься, ты связан с миром.

Мы через еду подтверждаем свою связь с миром. Мир нам не чужой. Поэтому мы должны его любить. Поэтому не должны плевать в колодцы, отравлять источники рек, вырубать леса, загаживать отходами химического производства пашни и поля. Потому что это все кормит нас, мы нуждаемся в этом. Эта наша связь с миром, она рождает сострадание к миру, благодарность к нему и любовь к нему. Но была заповедь – не ешь. Запрет на определенное вкушение был столь же древним, как древен сам человек.

Пост известен всем, кто хоть немножко знает Бога и кто стремится к тому, чтобы знать Его больше. Вы не найдете ни одной культуры, ни одной религиозной практики, ни одной религиозной традиции, в которой бы не нашли поста в той или иной его форме. Есть религии, требующие изуверского поста. Есть религии, требующие очень слабого, разжиженного, маленького поста. Но вы не найдете ни одной культуры, глубокой, серьезной, где есть поэзия, философия, аскеты, подвижники, храбрые воины, верные жены, великие цари, где не было бы понимания о том, что нужно поститься.

Когда Иона пришел в Ниневию и сказал, что еще три дня – и Ниневия будет разрушена, то первой реакцией, желанием спастись у ниневитян, у этих язычников, было не кормить никого. Самим не есть и не пить, детей не кормить. Пусть этот крик некормленых детей достигает неба. Скотину не кормить, чтобы она мычала там, выла, пищала, гавкала и мяукала. Чтобы и эти крики голодной твари поднимались к небу. Сесть в прах и смириться перед Богом. Эти люди тоже знали, что пост спасает человека.

У евреев есть великий день поста, когда они смиряют свои сердца перед Господом. В исламе есть месяц один в году, когда они слюну боятся сглатывать, боятся Бога и хотят очистить душу от грехов. У всех них есть понимание, что пост и покаяние неразрывны, что пост нужен для прощения наших неправд.

Он есть, есть у людей. Но он должен быть и у нас. И он, конечно, есть у нас. У монашествующих, у благочестивых, у тех, которые имеют чистое сердце, обрезанное, или тех, кто стремится к чистому сердцу. Но далеко не у всех.

Никто никогда не ел так много, как ест сегодняшний человек. Столько перемен блюд на столах не было даже у царей, не то что у работника ЖЭКа. Никогда человек не ел мяса круглый год. В самых богатых странах, в самых развитых культурах мясную пищу ели те, кому было разрешено. У китайцев, например, князья имели название «едящий мясо». Не потому, что крестьянин не мог себе курицу зарезать, – ему нельзя было.

То есть мясо ели не все. А те, кто ел, не ел его всегда.

Пост – матерь добродетелей. Все-таки он отводит зло от человека, он утончает его помыслы, он смиряет его сердце, он рождает много свободного времени. Он дает ему толчок в спину для того, чтобы он дальше пошел. И начал трудиться над душой своей.

Поэтому, пожалуйста, займитесь этим постным трудом. Все в свою меру – но все. Займитесь. Пользу ощутите сами. И потом не будете нуждаться, чтобы кто-то вас научил. Сами будете знать: в посту я был лучше, чем до поста или без поста. С Богом.

Когда пост становится самообманом

Касающееся поста должно касаться всей жизни в общем. Пост – это только концентрированное отношение к жизни. То, что происходит в пиковые, какие-то экстремальные ситуации на высших и низших точках нашей жизни, – это только заострение бытия. Поэтому нужно ставить вопрос о том, как сделать, чтобы вся жизнь не прошла мимо, как вообще сделать так, чтобы все важное в жизни не превратилось в формальность, и какие конкретные задачи нужно на жизнь ставить человеку. В течение обычной жизни мы не очень обеспокоены такими вещами, пока не заболеем или пока мы не вступим в какую-то особую полосу.

Христиане, например, никогда так много не грешат, как тогда, когда пост заканчивается. В течение поста более-менее у нас есть обычай застегнуться на все пуговицы, взять себя в руки. Но когда пост заканчивается, мы выписываем себе индульгенцию на то, чтобы отвязаться от всех правил и законов. Начинается какое-то разливанное море беззакония. Итак, пост – это всего-навсего концентрированное выражение к жизни вообще.

Меру достоинства любого дела определяет то, ради чего и ради кого ты это делаешь. Если пост держится человеком ради диеты, в смысле улучшения состояния здоровья или внешнего вида, то это диетологические упражнения, и у них одна цена. Если пост делается, потому что «так надо», без критического осмысления, то это есть следование традиции, не посоленное личным отношением. Тут другая цена.

Пост нужно посвятить, как и все остальное, лично Господу Иисусу Христу, связав пост в своем сознании с тем фактом, что это была первая заповедь. Заповедь «Не вкушай» была первой заповедью новосотворенного человека. Согласно Книге Бытия, Господь Бог воспитывал человека и создал его не в атмосфере вседозволенности, а дал ему заповеди. Вначале простейшие, однако конкретные, запретительные и повелительные.