Каюсь, что я не ангел

А вот что будет, если человека низвести с высоты его достоинства до какой-нибудь низшей ступени, так чтоб он и человеком быть перестал? Не сделает ли это бесполезным все дело Христово? Ведь не пришел же Христос спасать свиней или демонов. Люди – динамичные существа. Они кем хочешь стать могут. И змеями, и волками, и крысами, и Ангелами. Но если станут они демонами, то выпадут за скобки того священного процесса, который называют спасением. То же самое случится, если человек до животного ниспадет. Например, до свиньи. Свиней Христос спасать не приходил. И не надо потом будет ни с Церковью бороться, ни новые идейные платформы для атеизма искать. Бесам и свиньям и так не нужны ни Господь, ни Его Церковь. Равно чужды им (по разным причинам) и покаяние, и молитва, и все вообще святое. И те, и другие – вне спасительного ковчега. Стало быть, темная война будет выиграна, и дело сделано.

Вот она, идея нового этапа старой войны! Оставить кентавров в мифологии, человека-паука – на экране, Карлсона – на крыше. В жизни же – даешь человека-демона и (или) человека-свинью. Использовать для достижения цели новейшие медицинские технологии, древнюю магию, атеистическую философию и извращенное искусство! Все использовать. Пусть звучит гонг, и начинается следующий раунд!

Это вам не тайные протоколы всяких-разных мудрецов. Это дух эпохи, в которой мы живем. Мы и не распознаем этот дух сразу потому, что принюхались. Лукавый не перековал меч в плуг, но перенаправил острие меча в иную сторону. Ему гораздо выгоднее довести человека до состояния невосприимчивости Евангелия. До некоего отупения или развращения, при котором внутренний мир людей будет вполне чужд любому действию Святого Духа. Церковь тогда будет умирать и умаляться сама собой. Она подавляющему большинству людей просто не нужна будет. А Бог, будучи объективной сверхреальностью, хоть и не исчезнет никуда (невозможно Ему исчезнуть), не найдет больше путь в человеческое сердце и сознание.

Это и есть цель падшего ангела. Для того, чтобы эта цель была сформулирована, человечество преодолело мало-помалу долгие столетия своей духовной истории.

Сами посудите. Кто страшнее Сталина? Кто наглей Хрущева? Что въедливее поп-культуры и мелодии шлягера?

И Сталин обещал, что слово «Бог» исчезнет из лексикона к концу безбожной пятилетки.

А Хрущев обещал последнего попа по телевизору показать.

Битлы, и те обещали христианству скорый и неизбежный крах, а себя видели в скорой перспективе более известными, чем Иисус Христос.

Но вот, все ушли со сцены за кулисы, и крики их там, за кулисами, нам, к счастью, не слышны. Церковь же не исчезла, и вера остается.

Значит, теперь борьба будет идти как-то по-другому. Собственно, почему «будет»? Дело давно делается.

Открытая агрессия против христиан и их веры никуда не денется. Будут продолжаться словесные выпады, информационные атаки, идеологические подкопы. Где возможно, будет и травля, и запугивание, и прямое насилие. Но главный плод будет ожидаться врагом в иной борьбе – в борьбе по превращению человека в животное или демона.

На выбор. Кто к чему более склонен. Потом эти обе крайности встретятся. Как в истории с гадаринским бесноватым: злые духи вошли в животных, и те полетели с горы в воду себе на погибель.

Свинство и демонизм. Это геральдические символы на знаменах нового человечества. Свинство и демонизм встречаются рано или поздно, переплетаются. Тот, кто в небо не смотрит, но только землю носом всю жизнь роет; и тот, кто одержим желанием весь мир в карман положить, а потом с Богом один на один повоевать, оба они – стороны одной и той же медали. Нравственно грязная жизнь и демонская гордыня тайно связаны друг с другом. Стоит внимательно перечитать и заново осмыслить рассказ Евангелия о гадаринском бесноватом. Те же действующие лица на исторической сцене сегодня. Хрюшки, бесплотные враги, беснующийся человек и Христос.

Человека теперь бесы не обязательно будут толочь головой о стены каменного гроба. Они могут сказать ему: «Глянь на животных. Счастливые, безмятежные. Жуют и хрюкают. Никаких тебе духовных мук. Живи как они, и будет тебе счастье. А не хочешь – нам поклонись. В награду получишь некую часть от славы царств земных с их богатством. Не все царства мира, конечно. Все царства сразу только наш старший вашему Главному на горе предлагал. Но и то, что получишь, превысит все твои мечты. Слышишь? Поклонись, и дело с концом. Выбирай один из двух вариантов».

Это изменение тактики по отношению к человеку опаснее, чем грубое насилие, ведущее к одержимости.

Оцените степень вражьих успехов.

Нам уже и не страшно, и не смешно читать и слышать о перемене пола, суррогатном материнстве, глубокой заморозке с целью будущего воскрешения, разборке человека на органы для трансплантации, гомосексуальных союзах и проч. Суррогатная мать «просто зарабатывает деньги», у двух мужиков «глубокие чувства», кремация с последующим рассыпанием пепла с крыши небоскреба – «альтернативный вид погребения». Нас накрыл девятый вал диких новшеств, и мы просто устали негодовать или удивляться.

А ведь это мы еще не были в химических лабораториях пищевых компаний. Мы просто не в курсе, чем нас кормят. И у генетиков в лабораториях мы не были. И не были в секретных военных лабораториях. Какого Голема или какого Ихтиандра выращивают умные люди в очках с толстыми линзами, мы не знаем. Мы только видим и слышим, например, как женщины с оголенной грудью пилят кресты бензопилой, а потом в петлю лезут. И даже этому с трудом дивимся. Ежедневно новая информация спешит вытеснить из сознания старую, и эта новая будет еще более дикой и несусветной.

Так, деформируясь, исчезает человек. Так наполняются конкретикой отдельные образы Откровения Иоанна. И пусть кто-то называет это прогрессом или неизбежными болезнями развития цивилизации. Мы, переводя взгляд со страниц Евангелия на мир и с мира на страницы Евангелия, понимаем: это война, пробравшаяся внутрь человека, как червяк в яблоко. Это планомерные и управляемые процессы разрушения человека и его деградации.

Лестница, ведущая вниз, дошла до этой ступени.

Запреты

Майские события 1968 года во Франции.

Когда в 1968 году революционное человеческое море в очередной раз выплеснулось на улицы Парижа и других французских городов, одним из лозунгов недовольных была короткая фраза: «Запрещается запрещать». Там было много лозунгов: оригинально-ироничных, грязно-циничных, просто бестолковых и ни о чем. Бить полицейских, отдыхать всю жизнь, разобрать мостовую на баррикады… К чему только не звали, включая то, на что совсем ума не надо. Конечно, было помянуто о сексе и ЛСД. Но «Запрещается запрещать» стоит несколько особняком. Здесь нет обнаженной агрессии, уличного натурализма. Зато есть афористичная краткость и концептуальная емкость, претендующая на то, чтобы стать «новой заповедью». И, как ни крути, прочие речевки пересыпаны нафталином и хранятся в музейном шкафу, а эта не утратила актуальности. Ее, правда, уже необязательно на улице кричать. Она спокойно может перекочевать в университетские учебники, в лекции профессоров. В таком качестве она может сформировать сознание целых слоев населения, например, медийной и политической элиты. А эти уже затем оседлают общественное сознание с целью разрешить все, что веками было под запретом, а запретить – взамен – критику подобного переворота.

«Борьба с запретами» – это «пунктик» современного человечества. Но поскольку отменить все запреты в принципе невозможно, пафос освобождения направлен на традиционную мораль весьма ослабевшего христианства. Сама Церковь воспринимается многими как институт, продуцирующий только запреты и ограничения. И уже мало осталось из того, что нельзя. Разве что людоедство и инцест еще вызывают ужас отторжения. Но точно так же когда-то клеймился аборт, а совсем недавно – однополые связи. И вот уже они толерантно съедены и усвоены как «норма». Так что процесс продолжится. И будущее сулит, во-первых, продолжение эффективной борьбы против запретов; во-вторых, (как следствие) дальнейшее размывание моральных координат и утрату людьми чувства самосохранения и, в-третьих, распространение «новой морали», приводящей к исчезновению человечества как такового. Несколько пафосно получилось, но я сдерживался как мог.

Не с нашим копьем и не на нашем Росинанте бросаться в бой на медийных великанов, тайные правительства и всякую тысячеголовую нечисть, стоящую у руля апостасийных процессов. Но белое стоит-таки назвать белым, а черное – черным. Это стоит сделать хотя бы для очистки совести. А еще лучше – во славу Истины, Которая все-таки существует.

Одна из граней Истины заключается в том, что запреты сущностно необходимы. Не уметь отличить земное от небесного, будничное от праздничного и запрещенное от разрешенного означает ни много ни мало просто не быть человеком. Перестать им быть или не быть им вообще.

Мысль сама соскальзывает к понятию «расчеловечивание», когда заходит речь о снятии запретов. Очевидно, здесь не обходится без активного участия того, кто назван Спасителем «человекоубийцей от начала» (Ин. 8: 44). Это среди людей первым убийцей был Каин. Первым же убийцей вообще был не человек, а дух. Тот, кто научил жену пренебречь заповедью и взять то, что позволено не было.

«Переступи грань». «Зайди за черту». «Попробуй, глупая, это не страшно» – вот пример убийства через вкрадчивый шепот. И надо затем протечь череде столетий и тысячелетий, чтобы этот же голос обрел и наглость, и смелость; чтобы он, воспользовавшись тысячами глоток, ревел на улице: «Запрещается запрещать! Заповеди отменяются!»

Я намеренно не буду развивать сейчас религиозную сторону проблематики с ее неизбежным перечнем того, что строжайше запрещено, и того, что очень желательно. Есть люди, которые на этих словах тут же скривятся и перестанут читать или слушать. Поэтому переведем речь в русло мыслей о культуре. Что значит это сложное понятие, мало кто осознает. И неудивительно. Понятие действительно сложное. Вместе с тем, подсознательное уважение к этому понятию присутствует у большинства. Так вот, культура совершенно невозможна без запретов. Там, где культура есть, ее запреты сознательно одобряются и добровольно соблюдаются.

Не будем лезть в область оперного пения или обсуждать необходимость чистого платка. Этикет и искусство культуру не исчерпывают. Начнем пониже. Есть такое понятие «культура вождения», «культура поведения на дороге». На этом примере можно будет понять все остальное. Культурное вождение (которого нам так не хватает) – это сплошное ограничение участников дорожного движения запретами плюс добровольное соблюдение ими этих запретов. «Поворот запрещен», «ограничение скорости», «стоянка запрещена», «обгон запрещен»… «Двойная сплошная», «Осторожно! Дети!». Все это и есть знаки, руководствуясь которыми, мы бережем людям жизнь.

Это сплошные запреты ради общего блага.

И нам всем хотелось бы поменьше хамства на дорогах. Нас шокирует статистика смертности от аварий. Мы негодуем на злостных нарушителей. Почему? Да потому, что все перечисленное – это и есть бескультурье, которое не просто оскорбляет вкус, но реально убивает. Нарушение некоторых запретов (даже не священных и религиозных) таково, что оно убивает! И уже не одну Еву в Раю, но, в случае вождения, и ребенка на «зебре», и старушку на остановке.

Поди-ка скажи, что запрет не нужен. А лихач как раз глумливо скажет: «Запрещается запрещать». И вдавит газ до пола.

Если речь пойдет о культуре питания, то это тоже никак не будет разговор о всеядности. Гаргантюа менее всего культурен. Как и Робин-Бобин из английской считалочки. Именно сложная система сочетания продуктов, запрет на употребление в пищу некоторых из них, время приема еды и способы приготовления – вся эта наука и будет примером «культуры питания». Это будет сложно и оправдано какой-то целью. Например, утилитарной – похудеть или выздороветь. Но еще чаще пищевая этика будет иметь под собой религиозный фундамент. Индусу, иудею, мусульманину будет что рассказать об этой стороне жизни. Почему еврей не ест молочное с мясным? Почему телятины нет на столе индуса? Почему еда с кровью запрещена? В этих запретах мало кулинарии. Вернее, ее там нет. Там есть иное.

И опять придет на ум рассказ о нарушении райского запрета на пищу, который мы называем катастрофой. И есть подозрение, что человек, ни в чем и никогда себя не ограничивающий, вряд ли поймет самые важные моменты истории человечества.

Вот так же робко и осторожно можно подобраться к сложнейшей теме отношений между мужчиной и женщиной, между стариком и внуком, между человеком и животным или человеком и растением. Там, где мы увидим сложность, осмысленность и некую традицию, там и есть то, что называется культурой, которая вовсе не обязана быть у всех одна и та же на всем земном шаре. Но свои запреты будут везде.

Не сиди перед стариком. Не заходи на женскую половину дома. Не губи речного малька. Не садись на могильный камень. Не плюй в колодец, наконец (хоть этот-то запрет понятен?).

И все это можно будет изучать, здесь уже можно будет учиться. Здесь можно также спорить и сопротивляться, почуяв угрозу для своей идентичности. Но язык не повернется сказать, что все это не надо и все это глупости.

Запреты спасают людей и не дают потерять облик человеческий.

Где загажена экология, там для наживы попраны многие запреты и утрачено чувство священного.

Где старик никому не нужен, там отвергнуты десятки священных принципов. Отвергнуты самими стариками, когда они были молоды, и от них рожденными (или не рожденными) детьми.

Где покой мертвых не уважают, там и живых жалеть не будут.

Где зачатое не бережется, там и рожденное будет стоить дешево.

Где в мужчине станут искать женщину, а в женщине – мужчину, там пса будут любить больше человека, да и пес будет человека лучше.

Где, веселясь, прокричали: «Запрещается запрещать!» – там отдали глотку демону на службу.

Вслед за обещанием небывалой свободы цепи имеют свойство тяжелеть.

Чтобы уничтожить человека, его надо развратить. Чтобы развратить – обмануть. А чтобы обмануть, нужно нарисовать перед ним фантастическую картину, в которую он якобы вступит тотчас, как только откажется от всяких запретов.

Технология эта отработана. Изобретатель у нее есть. А теперь, когда людей на Земле много, ему лично к каждой Еве на разговор напрашиваться не надо.

Теперь у него много помощников.

Не ваше дело

Выйти на улицу с «ирокезом», или в драных джинсах, или с булавкой в ноздре, или…, или… совсем недавно было невозможно. Большинство людей заел бы стыд. И общество чувствовало себя вправе фыркать и шикать, плеваться и морщиться на чудаков, нагло пренебрегающих усредненным стандартам. Эти времена ушли. Их уходу вначале радовались, как легкому бризу свободы. Теперь радости меньше, поскольку бриз свободы бывает часто предвестником бури своеволия. Я так хочу! Мне так нравится! Не ваше дело! Реплики эти звучат часто и всюду. Я хочу их оспорить. Не уничтожить их хочу, но указать им на место. И прежде всего, место это найти.

Согласимся, есть некая музыка в словах «не ваше дело» и «я так хочу». Пусть не музыка, но какой-то аккорд. Здесь есть подлинная свобода или некая часть её (абсолютной свободы не дано человеку). Нельзя ведь видеть идеал в сплошной муштре и однообразии. Потому я и не против этой музыки, но я против, когда ее включают на полную громкость после 23:00. Моей и твоей свободе нужны ограничители. Ты хочешь курить? На здоровье, как бы смешно это не звучало. Но, куря, ты не должен закапывать бычки в пляжный песок, и стрелять ими из окна машины. Курить в закрытом помещении рядом с некурящими ты тоже не должен. Чуть продолжишь этот ряд ограничений, и получишь узду на морду красивого коня под именем «Свобода». Так должно поступать всюду.

Иногда мне вообще кажется, что нет таких частных дел, которые бы не имели общественного резонанса. Вот я, к примеру, толстый. Диетологи ругаются, друзья смеются, сам я собой не доволен, но на людях держу марку. Я всем говорю, что, мол, какое вам дело? И что «мне так комфортно», и «за собой смотрите», и прочее. Действительно, телесная полнота есть моя и только моя проблема. Ну, разве что еще проблема моей жены и моего портного. Ведь, правда? Да, правда. Но только до тех пор, пока мы не поехали с вами в одной маршрутке. Как только мы с вами стали соседями по автобусу или троллейбусу, моя полнота стала не только моим капризом, но и вашей проблемой. Попробуйте поспорить. Мне случилось лететь не так давно в самолете по соседству с дамой, которой и трех сидений было бы мало, не то, что одного. А летели мы с ней в Хабаровск, через восемь или больше часовых поясов. Серьезное испытание на любовь к ближнему. Ничего против этой дамы не имел и не имею. Но думаю, что, если бы она в ответ на упрек в полноте сказала «какое ваше дело?», лично мне было бы что сказать.

Или еще пример. У человека плохой почерк. Ну, кому какое дело? Он же не каллиграф и не герцог, ставящий исторические подписи на гербовых бумагах. Да, не герцог. Но вот он пишет записку в храме с просьбой помолиться о живых и усопших. Он-то пишет, но я ни слова не разберу. Совершенно не понятно кого поминать. Любой священник вам расскажет, как часто приходится работать дешифровщиком над именами, записанными с той же тщательностью, с которой курица «пишет» лапой по песку. Разве это личное дело? Ведь сродники молитвы лишиться могут. И разве твоя (моя) неаккуратность не выходит за рамки личного на уровень общего раз за разом, день за днем и год за годом?

Непотушенные костры, загаженные после пикников поляны, громкая музыка за полночь, бытовая грязь и хамство всюду прикрыты жлобской фразой «я так хочу» или «какое ваше дело?». Демократические свободы в их худшем виде. Найдутся ведь и концептуальные мыслители-адвокаты, рассуждающие о кошмаре совка и радостях либеральной свободы. Но нам всем есть дело, едете вы в трамвае с портфелем бумаг или с ведром краски. И мы вправе не наслаждаться вашим видом, если он выходит далеко за скобки здравого смысла. А не замечать вас мы, простите, не можем. Куда нам глаза деть от голых тел на летних улицах, от галерей наколок и пирсингов, и прочей адской эстетики?

Ничего конкретного в условиях зашкаленной свободы я не предлагаю. Только одно – подумать. Мысль не безделица. Мысль миры переворачивает. Предлагаю подумать о том, где стоит проложить границу нашему своеволию. Где мое «я хочу» должно полинять на фоне общего «нельзя», «некрасиво», «стыдно». Жизнь бывает часто скотской и несносной именно оттого, что не всякий из нас бывает озабочен вопросом удушения своего мелкого своеволия ради ближнего, находящегося рядом. Оно само не появится. Это нужно воспитывать, учить. Мы ставим дорожные знаки, предупреждающие об опасной кривизне дороги, о возможном скольжении, о ремонтных работах. Это не кажется нам странным. Более того, это признается естественным и необходимым. Но такие же необходимые вещи прописаны в Законе Господнем. Прописаны принципы заботы о ближнем. Заповедано, заметив на дороге яму, прикрыть ее камнем или чем иным, чтобы скот ближнего или сам ближний не повредили себе, попав в яму. Заповедано, собирая урожай, не возвращаться вспять. Ягоды винограда или колосья на ниве, не собранные хозяином, должны остаться для нищих. Пусть бедняк питается тем, что ускользнуло от хозяйского серпа. Таких заповедей много и главное в них – идея заботы о ближнем. Думай о других, а не только о себе. Ты не один на земле живешь. Вот красная нить подобных заповедей.

Отчасти мы соскользнули с одной темы на другую. Но обе эти темы фокусируются в кратком слове: ты не один на земле живешь. Думай о других. Посолив свой ум этой солью, можно дожить до интересных и неожиданных плодов. А мысль не безделица. Мысль мирами движет.

Церкви и тюрьмы

В двадцатых годах прошлого века, в разгар боев Советской республики с Врангелем, на свет родилась и воздух огласила бравурными звуками не забытая и доныне песенка «Красная армия, марш-марш вперед». Автор мелодии Самуил Покрас. Кроме него в семье было еще два брата, тоже музыканты. И, к слову сказать, эта семейка подарила эпохе голос. «Три танкиста, три веселых друга», «Мы красные кавалеристы», «Едут-едут по Берлину наши казаки» и многие другие классические саундтреки той поры – их творение. Одна из самых узнаваемых песен о Москве – «Солнце красит нежным цветом стены древнего Кремля» – тоже дело их музыкальных ушей и пальцев. Все трое родились в еврейской семье под Киевом, все трое учились музыке, все трое окунулись в революцию с точки зрения ее музыкального выражения. Только старший умер в США довольно молодым, а двое младших дожили до старости в СССР, признанные и любимые. Меня сейчас, собственно, интересует первая из упомянутых песен – про Красную Армию, которая всех сильней. Там есть такая строчка в последнем куплете: «Мы разжигаем пожар мировой/Церкви и тюрьмы сравняем с землей». Сегодня хочется поговорить об этом.

Тюрьма – термин многозначный. Россию революционеры называли «тюрьмой народов», тело человеческое некоторые философы называли «тюрьмой души» или темницей. Так красивее. В упомянутой строчке тюрьмы взяты в их обычном значении. Особенность лишь в том, что тюрьмы поставлены в один смысловой ряд с церквями, и беспощадно уничтожить предполагается и то и другое. Это любопытное мысленное клише, доставшееся нам от французов-просветителей. Те считали, что тюрьмы томят тела (символическое освобождение от этого – взятие Бастилии), а Церковь сковывает разум и порабощает душу. Отсюда Вольтеровский визг: «Раздавите гадину!» У французов все это было: Бастилию сокрушили (там, кажется, один маркиз де Сад только и сидел) и до сих пор празднуют, а священников в годы террора потащили на гильотину. Отчего бы и у нас то же не сделать? Ведь наша революция была родной и законнорожденной дочерью революции французской. Особенно в части безбожия. Отсюда и песенный призыв равнять с землей церкви и тюрьмы. Церкви – первыми! Хотя, заметьте, если бы написать в тексте песни «тюрьмы и церкви», то рифма и ритм бы не пострадали. Слово сказано – дело сделано. Так всегда и бывает – дело делается лишь вслед за словом сказанным.

Церкви стали ломать яростно. То, что поколения предков строили лет пятьсот, превращалось в пыльный строительный мусор за несколько лет. Но вот парадокс – до тюрем руки не дошли. Их не только ломать не стали. Их стали достраивать. Не хватило попросту количества старых тюрем для новой жизни! Изначально это не предполагалось. Но у революций есть своя внутренняя логика, отличная от фантазий революционеров. Песня воплотилась на худшую половину. Церкви сносим, а тюрьмы достраиваем. Дальше – больше. Процесс сноса церквей вынужденно остановился именно из-за нехватки тюрем! Сохранившиеся от сноса монастырские и храмовые комплексы стали переоборудоваться под комплексы тюремные и лагерные. Самый известный, быть может, это СЛОН – Соловецкий лагерь особого назначения, разместившийся в пределах и помещениях Соловецкой обители. И в Даниловом московском монастыре, этом родовом гнезде столицы, поместилась колония для малолетних. Туалет, кстати, был оборудован в алтаре. Примеры можно множить до наступления головокружения от их количества. Итак, мы уперлись в твердую стену морального вывода. Он гласит: если для достижения неких целей, кажущихся благими, вы решили рушить церкви и тюрьмы, то по мере разрушения первых, количество вторых вам придется увеличить пропорционально!

Заключенные ГУЛага

Тема кажется исторически перевернутой, как прочитанная страница. Однако не совсем. Если раньше церкви предполагалось сносить, то теперь их могут не разрешать строить. Что, собственно, одно и то же, поскольку мотив один – «чтоб не было». Теперь, правда, не тюрьмы с церквями рифмуют, но церквям противопоставляют скверы для выгула собак и такое прочее. Нам будет гулять негде! А где моя собака будет лапу задирать? Нас колокола по утрам будить начнут! Аргументы противников строительства храмов по-своему «великолепны». Очевидно, тот же дух разрушения и небытия приноровился к новым условиям, и это знаменательно. Диавол – известный гуманист.

Раньше говорили: кто не хочет строить школы, будет строить тюрьмы. Сейчас эту сентенцию можно смело подправить. Кто не хочет строить храмы, тому в школы будет некого водить! Храм, в котором живет молитва, это корень жизни, и чтобы не строить тюрьмы, нужно строить сначала именно его. А уже потом, естественным чередом построятся школы, разобьются скверы, насадятся лесопарки. Смягчатся сердца, просветлеют умы, создадутся новые семьи. И завизжит-захохочет на площадках новая детвора, и застучат косточками домино пенсионеры на лавочках, и побежит между свежепосаженных деревьев счастливый Тузик, и закипит жизнь, и мы увидим небо в алмазах. Никаких тебе шприцев по дорожкам, никаких угрюмых алкашей на детских площадках. Именно их колокола и прогонят.