«Дом которого не стало»

Она встала. Подошла к окну. Отодвинула занавеску.

Улица была пустой. Слишком пустой для семь утра. Обычно в это время сосед выгуливал свою старую овчарку, миссис Донован поливала цветы, а газетчик бросал утренние выпуски на крыльца. Но сегодня не было никого. Только асфальт, выцветший до серого, и старый клён у забора, листья которого пожелтели раньше времени.

Эбби вглядывалась в пустоту. На мгновение ей показалось, что в конце улицы, у поворота к лесу, что-то движется. Тёмное пятно. Размытый силуэт. Она замерла, не дыша, вцепившись пальцами в подоконник. Сердце заколотилось где-то в горле, ладони вспотели.

Но ничего не было. Только тень от дерева, качнувшаяся под порывом ветра.

Эбби выдохнула и опустила занавеску. Ей показалось. Ей постоянно теперь казалось. Каждый день, каждую ночь. Она видела их в толпе, в отражениях витрин, в тени забора. Лив и Скайлар. Они стояли и смотрели на неё. Иногда улыбались. Иногда просто были. Но каждый раз, когда Эбби оборачивалась или всматривалась, они исчезали.

- Просто нервы, - прошептала она. - Просто чёртовы нервы.

Но сама не верила в это.

Она отошла от окна и направилась в ванную. Проходя мимо зеркала в прихожей, она сознательно отвернулась. Она больше не смотрела в зеркала. Ни в какие. Даже в маленькое, в пудренице, которую мать забыла на стиральной машине. Эбби обходила их стороной, как прокажённых, и каждое утро проделывала один и тот же ритуал: опустить голову, закрыть глаза, пройти мимо.

Потому что она боялась.

Боялась, что однажды увидит в отражении не себя. Или, что ещё хуже, не увидит вообще ничего.

В ванной она умылась на ощупь. Холодная вода из крана пахла хлоркой и ржавчиной. Эбби плескала её в лицо, пока кожа не онемела. Потом, не открывая глаз, нащупала полотенце и вытерлась. Только после этого рискнула взглянуть в маленькое ручное зеркальце, лежавшее на полке стеклом вниз. Оно так и лежало - стеклом вниз. Она перевернула его в первый день после возвращения и с тех пор не трогала.

Собрав волосы в небрежный пучок, Эбби вышла из ванной. Завтрак ждал на кухне - остывшая овсянка, тост с маслом, стакан апельсинового сока. Всё нетронутое, расставленное с заботой, которую мать пыталась сохранить, но уже не чувствовала.

- Ты не голодна? - спросила мать, не оборачиваясь.

- Нет.

- Поешь. Тебе нужны силы.

- Зачем?

Мать замерла. Её спина напряглась, лопатки проступили под тонкой тканью халата. Она не ответила. Потому что ответа не было. Зачем ей были силы? Чтобы сидеть дома? Чтобы вздрагивать от каждого скрипа? Чтобы ждать, когда снова позовут?

- Спасибо, - тихо сказала Эбби и вышла.

Она не пошла в школу. Уже вторую неделю. Никто не заставлял - родители, кажется, сами боялись отпускать её далеко. Психолог, к которому её водили, говорил о посттравматическом стрессе, о необходимости времени, о постепенном возвращении к нормальной жизни. Эбби слушала его, кивала, соглашалась. И молчала о главном.

Она не могла вернуться к нормальной жизни. Потому что нормальной жизни больше не существовало.

Часть вторая: Тео и его тени

Тео Марч не спал третью ночь подряд. Он лежал на диване в подвале родительского дома, где обустроил себе что-то вроде убежища, и смотрел в потолок. Там, в темноте, двигались тени. Они ползли по бетонным плитам, извивались, меняли форму. Иногда они напоминали лица. Иногда - руки, тянущиеся вниз. Но Тео не зажигал свет.

Он боялся, что при свете тени не исчезнут.

Подвал был его крепостью. Низкий потолок, голые стены, запах сырости и старой краски. В углу стоял старый телевизор, не работающий уже несколько лет. У стены - раскладушка, на которой он спал с момента возвращения. Или не спал. Просто лежал, глядя в темноту.

Родители не спускались к нему. Они вообще не знали, как себя вести. Отец пару раз пытался заговорить, но слова застревали у него в горле. Мать просто плакала. Она плакала каждый день, тихо, в своей комнате, думая, что Тео не слышит. Но он слышал. Он слышал всё.

Он достал из кармана мятую пачку сигарет. Осталась одна. Он вертел её в пальцах, не зажигая. Курить не хотелось. Хотелось чего-то другого - но он не знал, чего именно. Может, забыться. Может, вернуться в тот день и всё изменить.

Тео закрыл глаза. И сразу увидел дом. Он стоял на холме, как и тогда, - тёмный, мёртвый, но живой. Его окна слепо смотрели вниз, на поляну, на шестерых подростков, решивших, что им всё по плечу. Тео видел, как они подходят к двери. Видел, как Эбби первой переступает порог. Видел, как тьма смыкается за их спинами.

И просыпался.

Он сел на раскладушке, тяжело дыша. Пот заливал лицо, футболка прилипла к груди. В подвале было темно и тихо. Тени на потолке исчезли. Или просто затаились.

Тео встал. Подошёл к маленькому окну под потолком, через которое проникал серый утренний свет. Выглянул наружу. Трава, забор, часть улицы. Всё обычное. Но что-то было не так.

Он пригляделся.

На заборе, напротив окна, сидела ворона. Большая, чёрная, с перьями, отливающими синевой. Она сидела неподвижно и смотрела прямо на Тео. Её глаз - маленький, чёрный, блестящий - не мигал.

Тео отпрянул от окна. Сердце забилось быстрее. Он подождал несколько секунд, потом снова выглянул. Ворона всё ещё была там. Она наклонила голову набок, словно изучала его, словно узнавала.

- Пошла вон, - прошептал Тео.

Ворона не двинулась.

Он отвернулся, стараясь не думать о ней. Но не мог. Этот взгляд преследовал его. Он напоминал ему нечто, что он видел в доме. В зеркале. В глазах тех, кто остался там.

Через час он снова выглянул в окно. Вороны не было.

Но на заборе, в том же месте, лежало что-то маленькое и блестящее. Тео прищурился. Это было кольцо. Серебряное кольцо с маленьким тёмным камнем.

Его кольцо. То самое, которое он потерял в доме.

Тео отшатнулся. Сел на пол. Обхватил колени руками.

Дом вернул ему то, что он потерял. Дом напомнил о себе.

Значит, всё только начинается.

Часть третья: Ноа и тишина

Ноа Ким сидел на заднем дворе своего дома и смотрел на воду в бассейне. Вода была спокойной, неподвижной, как стекло. Она отражала небо, облака, ветви старого дуба. Но не отражала Ноа.

Он наклонился ближе к краю. Его лицо смотрело на него из воды - искажённое, размытое, но всё же его. Или нет? Он всмотрелся. Что-то было не так с отражением. Оно казалось... старее. Измученнее. Глаза - пустые, безжизненные, как у человека, который видел слишком много.

Ноа провёл рукой по поверхности. Вода пошла кругами, и отражение рассыпалось на осколки. Он откинулся на спину, лёг на доски палубы, раскалённые солнцем. Тепло проникало сквозь одежду, прогревало кожу, но не достигало внутренностей. Внутри было холодно.

Холод поселился в нём три недели назад, в том доме. Он проник внутрь через поры, через дыхание, через взгляд, брошенный на ту дверь в подвале. И с тех пор не покидал. Ноа мёрз даже в самый жаркий полдень. Он спал под двумя одеялами, пил горячий чай литрами, но холод не уходил. Он был не телесным. Он был чем-то другим.

Родители думали, что он заболел. Врачи разводили руками. Анализы были в норме. Никаких вирусов, никаких инфекций. Психосоматика, говорили они. Пройдёт со временем.

Ноа знал: не пройдёт.

Он закрыл глаза. Солнце жгло веки, создавая красноватую пелену. В этой пелене двигались пятна. Они складывались в образы. Ноа видел лестницу. Бесконечную лестницу, уходящую вниз, во тьму. И по этой лестнице поднимались фигуры. Медленно, шаг за шагом. Они шли к нему.

Он открыл глаза. Сел. Отряхнулся.

- Хватит, - сказал он вслух. - Хватит.

Слова повисли в воздухе и растворились. Тишина сомкнулась вокруг. Она была везде. Птицы не пели. Соседи не разговаривали. Даже ветер, казалось, боялся нарушить это безмолвие.

Гриндейл затих. Но не так, как затихает город перед грозой. По-другому. Как будто все жители подсознательно чувствовали: что-то надвигается. Что-то большое, тёмное, неотвратимое. И единственный способ защититься - молчать. Не привлекать внимания. Сделать вид, что ничего не происходит.

Но Ноа знал: молчание не спасёт. Дом не забудет. Он уже вернул Тео кольцо. Что он вернёт Ноа? И когда?

Он встал и пошёл к дому. Его шаги по доскам палубы звучали как удары сердца - глухо, ритмично, тревожно. Он поднялся на крыльцо, вошёл в дом.

Внутри было прохладно. Мать сидела на кухне, листала журнал. Увидев его, она улыбнулась - натянуто, неестественно, как человек, который разучился улыбаться.

- Ты как? - спросила она.

- Нормально.

- Поешь? Я приготовила... там...

- Не хочу.

- Ноа...

- Мам, я правда не хочу.

Он ушёл в свою комнату и закрыл дверь. Подошёл к столу, где лежал его телефон. Взял его. Включил. Пальцы сами набрали номер Эбби.

Гудки шли долго. Ноа уже хотел сбросить, когда на том конце ответили.

- Да? - голос Эбби был хриплым, уставшим.

- Привет, - сказал он.

- Привет.

Молчание. Они оба не знали, что говорить. Слишком много всего произошло. Слишком мало слов могли это описать.

- Ты видела? - наконец спросил Ноа.

- Что?

- Я не знаю. Что-нибудь. Странное.

Эбби помолчала.

- Да, - тихо сказала она. - Видела.

- Что?

- Силуэт. У леса.

Ноа закрыл глаза. Его подозрения подтверждались.

- Тео звонил? - спросил он.

- Нет. А что?

- Дом вернул ему кольцо.

Тишина на том конце провода. Потом - короткий, рваный выдох.

- Кольцо? Которое он потерял?

- Да.

- Откуда ты знаешь?

- Он сказал. Написал. Мы переписывались.

- И что это значит?

- Это значит, что дом не закончил с нами.

Эбби не ответила. Ноа слышал её дыхание - частое, сбивчивое. Он понимал, что она чувствует. Тот же страх, что и он. Тот же холод внутри.

- Мы должны встретиться, - сказал он. - Все трое.

- Зачем?

- Поговорить. Решить, что делать.

- А что мы можем сделать?

- Не знаю. Но сидеть и ждать - нельзя.

Эбби снова замолчала. Потом сказала:

- Хорошо. Где?

- В парке. На том же месте.

- Когда?

- Сегодня. Вечером. В шесть.

- Хорошо.

Она сбросила вызов. Ноа отложил телефон. Сердце колотилось в груди, ладони вспотели. Он боялся. Боялся того, что они услышат друг от друга. Боялся, что правда окажется страшнее, чем он предполагает.

Но он знал: избегать её больше нельзя.

Часть четвёртая: Мэй и её дневник

Мэй Линн сидела за письменным столом в своей комнате и писала. Ручка скользила по бумаге быстро, почти автоматически - мысли опережали слова, слова опережали руку. Она писала каждый день с момента возвращения. Это был единственный способ не сойти с ума.

Дневник был её исповедью. Она записывала всё: сны, видения, странные звуки, которые слышала по ночам. Ей казалось, что если она перенесёт это на бумагу, то сможет отделить реальность от вымысла. Но с каждым днём граница между ними размывалась всё сильнее.

«Сегодня я снова слышала её. Скайлар. Она звала меня из глубины дома. Но дом - это мой дом, обычный, на Вязовой улице. Здесь нет старых зеркал и бесконечных коридоров. Здесь есть мама, папа, моя комната. И всё же... она звала. "Мэй. Мэй, ты слышишь меня? Я ещё здесь. Я жива". Голос был такой же, как раньше, - дерзкий, с лёгкой хрипотцой. Я хотела ответить, но не смогла. Потому что знала: это не Скайлар. Это дом. Он использует её голос, чтобы заставить меня вернуться».