Наследие графского рода

Мари со звоном поставила чашку, молча встала, мимоходом поправила съехавший с Павла плед и вышла в сени.

Лидия откашлялась, меняя тему, и в её голосе снова зазвучала практичная, не терпящая возражений властность.

— Значит, работы у нас прибавится. И комнаты надо расхламить, а то все здесь не поместимся. И головы надо складывать, что делать дальше. Предлагаю начать с первого. Завтра. А сегодня давайте спать. Кто где?

Она встала, и в её позе читалась уже готовый план: выживание — это прежде всего организация быта. Остальное могло подождать до утра. Сейчас нужно было просто найти место, чтобы лечь, и силы, чтобы проснуться здесь, в этой холодной избе, где прошлое было молчаливой раной, а будущее — неясной сплошной угрозой.

Распределились быстро, по остаточному, окопному инстинкту: женщины на кровати и у печи, мужчины на полу и лавках. Юра устроился на лавке у двери. Спал он урывками, просыпаясь от каждого шороха и гула собственных мыслей.

Глава 24. Бартер и необходимость

На рассвете, когда серый свет лишь обозначил очертания комнаты, он поднялся, чтобы выйти во двор. Проходя мимо стола, он увидел Павла. Тот не спал. Сидел, сгорбившись, и его обветренные, неумелые руки пытались перевязать сломанную мачту кораблика тонкой бечёвкой. Он сосредоточенно затягивал и снова развязывал узел, лишь мазнув по Юре взглядом — отметил, что тот встал и куда идёт.

Утро выдалось серым, как шинельное сукно. Во дворе было пусто и бедно по-зимнему: поленница редела, у крыльца стояло перевёрнутое ведро с треснувшим краем, а у сарая валялись две старые корзины, давно перелатанные лыком. Всё здесь жило на последнем сроке службы. Туман глушил звуки, и только стук топора во дворе разрывал эту вату резкими, злыми ударами. Юра рубил дрова так, словно воевал с ними. Ему нужно было выгнать из себя вчерашний разговор, взгляд Мари, страшную догадку Павла. «Значит, он и тебя обидел?» Мышцы горели, дыхание сбилось, но останавливаться он не хотел. Пока работают руки, голова молчит.

— Ты громкий. — Юра замер с поднятым топором. Выдохнул, опустил обух на колоду. Павел стоял на крыльце. В накинутом на плечи пальтишке, в валенках на босу ногу, взъерошенный. Смотрел не с детским любопытством, а с мужской строгостью, проверял, как работник справляется.

— Прости, — Мужчина вытер пот рукавом. — Привычка. На фронте кто рано встал, тот и жив.

— Мама спит ещё. Не буди.

— Понял. Больше не буду.

Безруков сел на колоду, достал кисет, но курить не стал, просто крутил его в пальцах, успокаивая дрожь. Павел спустился во двор. Подошёл не сразу, сделал круг, пнул щепку. В руке за спиной он что-то прятал.

— Ты сказал, он всё сломал, — вдруг произнёс мальчик. Юра не сразу понял, о ком речь, но по тону догадался. Об отце.

— Сказал.

— И игрушки? — Юра не сразу понял вопрос. Павел нахмурился, пытаясь уложить в голове масштаб бедствия. Если человек ломает жизни, наверное, он ходит и топчет солдатиков?

— Игрушки в первую очередь, Паш. Детство он ломает сразу. Даже если не трогает руками.

Павел помолчал. Логика сошлась. Он вынул руку из кармана. На ладони лежал тот самый кораблик. Жалкое зрелище: мачта переломлена у основания и болтается, парус — грязная тряпочка — висит на размочаленной верёвке.

— Лёня с Колей злые, — буркнул Павел, глядя в землю. — У магазина встретили. Сказали «буржуйский корабль», хотели в луже утопить.

— А ты? — спросил Юра.

— Не дал. — Павел вскинул подбородок. Костяшки на руках были чистыми — всё давно зажило, — но в том, как он сжал кулак, чувствовалась память о той драке. Он отстоял своё сокровище, однако цена оказалась высокой.

— Я сам хотел починить, — продолжал Павел, ковыряя пальцем слом. — Верёвку расплёл, думал привязать... А она сыпется. Мама сказала: «Примотаем, будет держаться». Но чуть ветер и опять падает.

Он поднял глаза на Юру.

— А можно починить... крепко? — В них был вопрос, казалось, не просто про игрушку.

Юра взял корабль. Покрутил. Мачта держалась на честном слове, старая древесина в месте слома потемнела и сгнила, нитки истлели. Если просто привязать поверх гнили, то всё рухнет от первого же сквозняка. Здесь полумерами не обойдёшься. Всё труха.

— «Примотать» здесь не поможет, Паш, — серьёзно ответил Юра. — Тут опора сломана. Менять надо.

— Совсем? — испугался Павел.

— Мачту — совсем. А корабль останется. Будет только крепче.

Юра достал нож. Павел напрягся было, увидев хищную воронёную сталь, но мужчина перехватил рукоять коротко, уверенно, превратив оружие в инструмент.

— Найди мне щепку. Сухую, прямую. Вон, сосновая подойдёт.

Павел метнулся к поленнице. Принёс. Юра работал молча. Срезал остатки старой мачты, высверлил кончиком ножа новое гнездо, глубже, до здорового дерева. Выстрогал новую мачту, подогнал плотно, чтоб входила с натягом.

— Верёвка есть? — спросил мужчина.

— В доме. — Паша оживился. Он уже не стоял столбом, он участвовал, подавал материалы, дышал в плечо. — Суровая нитка у мамы. Я сейчас!

Через минуту он уже протянул катушку на ладони. Юра не стал вязать морские узлы, сделал просто, но намертво. Пропитал узел смолой, выступившей из полена.

— Вот. Попробуй сломать.

Павел взял кораблик. Попытался пошатать мачту. Она сидела как влитая, став единым целым с корпусом. Это была не починка, это было возрождение.

— Крепко, — выдохнул мальчик. В его голосе звучало удивление. Оказывается, сломанное можно сделать целым. Он посмотрел на Юру. Взгляд изменился. В нём больше не было страха. Там был интерес к тому, кто умеет чинить насовсем.

— У тебя руки трясутся, — вдруг заметил Павел. И Юра сжал кулак, пряча тремор.

— Устал с дороги. И не спал почти.

Паша покачал головой:

— Это как у дяди Миши, контуженного. Когда он громкие звуки слышит. — Он сунул кораблик в карман, подошёл вплотную и, неожиданно по-взрослому тронул Юру за рукав ватника. — Там каша в печке. Мама с вечера поставила. Иди ешь, брат.

Последнее слово прозвучало для Юры странно, но на детском лице не отразилось ничего особенного. Павел развернулся и пошлёпал к крыльцу, оставив Юру смотреть на туман, который, кажется, впервые за восемь лет начал рассеиваться.

Утро в доме началось со скудного завтрака из каши. Павел, пристроившись на своём табурете, почти не ел. Его взгляд время от времени падал на полку в углу, где стоял починенный кораблик, а потом возвращался к Юре, изредка падая на хлопочущую Мари. В глазах мальчика уже не было ребяческого любопытства, только задумчивость и внимание. Он видел в этом высоком мужчине с проседью у висков солдата. Деревня их, хоть и русская, стояла близко к украинским землям, где после немцев и красных рыскали «зелёные» — не то бандиты, не то защитники своего крова. От соседей и редких странников Паша слыхал байки: одни «зелёные» грабили, другие защищали. И этот, Юра, был солдатом. Мама его сторонилась, но взрослые говорили, что он «защищал». Он был и непонятной угрозой, и братом. В нём была какая-то сила, которую Павел инстинктивно чувствовал. И ещё он умел чинить, чтоб не ломалось.

После еды Лидия Петровна стряхнула крошки с передника.

— Пойду за продукты договариваться. Может, хоть что-то выменяю. Здесь не лавка: не сторгуешься — не поешь.

— Используй аргумент, — сказал Володя. — Врач есть. Если кому помощь нужна, обращайтесь.

Юра молча достал кошелёк и протянул его Лидии, не заглядывая внутрь и не отсчитывая. Она кивнула, сунула в карман и, накинув платок, вышла в морозную, серую муть дня.

Мужчины остались разбирать завалы в соседней, давно нежилой горнице. Комната была кладовкой отчаяния: колченогая железная кровать, отсыревшие тюфяки, пахнущие плесенью, сломанный шкаф с заклинившей дверцей, груда старого тряпья.

Володя попытался раскачать дверцу шкафа, но та лишь жалобно проскрипела.

— Инструмент есть? — спросил Юра, обходя груду.

— Что-то есть в сарае, — отозвалась из сеней Мари. — Кроме вил да лопат.

— Пойдём, покажу! — Внезапно выскочил из-за её спины Павел. Он уже стоял в дверях, смотря прямо на Юру. Тот кивнул.

— Веди.

Пока они ходили, Володя с помощью ножа и грубой силы всё-таки сорвал с петель заклинившую дверцу. Внутри шкафа пахло нафталином и пылью. Владимир нашёл стопку старых учебников по истории, географии, издания начала века; свёрток с мужской одеждой, слишком большой для Павла; пару огромных, по колено, резиновых сапог. Все находки были ещё старше вещей в избе, и так все донашивались, дочитывались, доживая ещё один срок.

«Надо привезти атлас, — подумал Володя, — бумаги, грифелей. Мальчику учиться надо».

Вернулись Юра и Павел с жалким набором: ржавый гвоздодёр, две отвёртки, пассатижи с разболтанными ручками.

— А молоток у мамы есть! — вдруг вспомнил Павел. — Он у нас под столом вон там, я сейчас!

Он юркнул в горницу и через мгновение вернулся, неся небольшой, но крепкий молоток с обмотанной тесьмой ручкой.

Работа закипела. Юра чинил петли, Володя придерживал. Павел не мешался, а внимательно следил, подавая то гвоздь, то отвёртку, когда его просили. «Держи. Подними. Подставь». Его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Володя и Юра переглянулись: в этой скудной работе мальчик вдруг проявил себя не как ребёнок, а как маленький мужчина, ценящий общее дело и свою в нём пользу.

Мари, стоя в дверях и наблюдая, чувствовала странное смятение. Она ждала отторжения, страха. А Павел… говорил. Не бормотал себе под нос, а отзывался, задавал короткие вопросы: «А это так надо? А он потом не отвалится?» Его голос, обычно такой тихий, звучал увереннее.

Когда комнату более или менее расчистили, а сломанную кровать разобрали на части, Володя вытер пот со лба и сказал:

— Маш, подумай, что нужно закупить в городе. Составь список. Еда, одежда, может, инструмент, что понадобится.

Мари кивнула и, вместо того чтобы идти за бумагой, подошла к Пашиному уголку у печки. Она взяла потрёпанный альбом и грифели, принесла их к столу.

— Рисует много, — сказала она просто.

— Можно? — спросил Володя, указывая на альбом, но глядя на Павла.Мальчик, немного смутившись, кивнул, прижавшись к матери.

Владимир осторожно открыл его. На первых страницах была Мари, узнаваемая по пряди волос и зелёным точкам-глазам. Потом были солдатики, один из которых сражается с чёрным месивом из штыков, страшным и абстрактным. Детально, с любовью прорисованный корабль на волнах. Чёрный дом под дождём, но с жёлтым солнцем в углу листа. Коза. Потом пошли листы, испещрённые кривыми, выводимыми с очевидным усилием буквами. Мари пыталась учить его грамоте — это были уроки.

— Ты уже пишешь, — сказал Володя Паше с оттенком гордости, а взгляд поднялся от альбома на Мари. И улыбка, пожалуй, впервые появилась на лице Володи за очень долгое время. Не ироничная гримаса, не профессиональная вежливость, а настоящая, светлая улыбка, сглаживающая глубокие складки усталости у рта.

Юра, так близко стоявший к нему, увидев это, понял, что не видел её с четырнадцатого года. Даже на Гороховой в конторе Сергея был только намёк, подобие. И только сейчас он понял, здесь и сейчас рядом тот самый Володька, он никуда не делся. От этой мысли Юра сам улыбнулся, невольно, но легко, почти по-юношески.

Мари, увидев, как это заметил и окончательно смутился Паша, взяла мальчика за руку.

— Мама у тебя хорошая, Паш, — сказал Юра, бросив на последний рисунок долгий, неотрывный взгляд. На рисунок, где мама, Паша и коза улыбались.

Именно в этот момент вернулась Лидия Петровна. Лицо её было не злым, а уставшим и ясным. В руках — два узелка.

— Вот и всё гостеприимство, — отрезала она, скидывая платок. — У Лены взяла полмеры муки, десяток яиц, кусок сала. Взяла за полцены, видит, что люди в нужде. У старухи Марковны получилось сторговать мешочек пшена да капусты кочан. Содрала втридорога, но дала. Остальные… — Лидия махнула рукой. — Не из злобы. Просто нет. Сами с краюхами сидят. Деньги им сейчас что бумажки. В ходу тут другое: соль, ткань, гвоздь, услуга. А у нас что?

Володя молча развязал узелки. Еды хватит на три дня от силы, если экономить. Он взглянул на Юру.

— Значит, на рынок. В волость. Там хоть что-то должно быть.

— В город, — поправил Юра, его взгляд ещё был прикован к рисунку с козой. — Там и выбор больше, и на почту зайдём — договоримся о связи.

— А дорога? — спросила Мари. — До волости пешком — день туда, день обратно. До города и того дольше. Лошади нет.

— Найдём попутку, — твёрдо сказал Юра. — Едем вдвоём. Дом на засов закроете, мы не станем задерживаться больше необходимого.

Через два часа они были уже на пыльной дороге, ведущей к уездному центру. Как ни странно, но попутку найти удалось легко. Мужик ехал в город, место имелось под груз, за которым он гнал, и лёгкие деньги с попутчиков ему пригодились. Правда, на обратную дорогу сговориться не удалось, но и это было огромной удачей.

Город встретил их полуголодным базаром и канцелярской волокитой. Но они сделали всё, что нужно. Купили муку, крупу, сахар, соль, тёплые варежки и носки для всех, простенькую ткань, галоши Паше, запашное платье, по паре рубах и штанов. Володя к своему списку лекарств (йод, бинты, аспирин) добавил блокнот, карандаши и детскую азбуку. А у лотка со скудными остатками довоенного товара он, не колеблясь, взял потрёпанного, но целого плюшевого медведя.

— Паше, — коротко пояснил он Юре.

Потом они нашли почту. Долго объяснялись с чиновницей, пока не сошлись на схеме: письма и телеграммы на имя «Егоров, до востребования» будут перенаправляться в их волостное отделение, а оттуда почтальон будет относить их Лене, на Сосновую улицу, 1. За отдельную, неофициальную плату.Выйдя на холод, Володя вздохнул:

— Теперь домой. И так нагрузились.

— Не совсем, — сказал Юра и, не объясняясь, повёл его на скотный базар на окраине города. Через полчаса он вёл на верёвке молодую, далеко не откормленную, но бодрую козочку. На боку у неё было рыжее пятно.

— Юр, это… хлопотно. Её кормить нужно, — осторожно начал Володя.

— Так надо, — отрезал Юра: его голос был плоским, но в глазах горела какая-то своя, необъяснимая логика. — Не только для молока да сыра. Ты же видел рисунок.

Володя понял. Понял эту простую, почти примитивную, но рабочую мужскую логику: раз на рисунке они были счастливы с козой, значит, коза — часть формулы этого счастья. Её нужно вернуть.

— Согласен, коза — это не баловство, — передумал Володя. — Это уже хозяйство: молоко, сыр, приплод, обмен. И Паша обрадуется.

Они уже собирались искать возчика, когда Владимир спохватился:

— А чем её кормить-то будем?

Юра остановился. Они переглянулись, оба на мгновение растерянные. Оба в унисон озадаченно призадумались.

Вернулись к продавцу, унылому мужику в ватнике.

— Сена, говоришь? — тот фыркнул, посмотрев на них как на городских недоумков. — Чай, в деревне у вас трава задарма росла, сенца запасли. А вот отрубей бы взяли мешочек, на первое время. Тоща она у вас слегонца, поди. Поддержать надо.

Купили мешок отрубей. Теперь поклажа стала совсем серьёзной.

Трудности начались, когда они попытались найти транспорт обратно в деревню. Возчики на базаре косились на их груды покупок и особенно на козу.

— С такими гостинцами? Да на такую дальность? — качал головой первый, плюя под ноги. — Лошадь надорвёшь. Да и дорога после оттепели — грязь по колено. Не поеду.

Второй запросил такую цену, что Володя лишь свистнул.

— За эти деньги не то что козу, целую отару в деревне скупить можно, — мрачно пошутил он, — или полдеревни месяц кормить.

Третий, самый молодой, пожалел их и дал совет:

— Вы на выезд ступайте, к постоялому двору. Мужики оттуда в окрестные сёла гоняют, может, кто и согласится, коли пути совпадут. Деньги на чай покажите сразу.

У постоялого двора им повезло. Сидевший на завалинке дед, вёзший в соседнюю деревню бочку с селёдкой для местного кооператива, увидев их отчаянные лица и щедро предложенные Юрой деньги, махнул рукой:

— Сажай животину в телегу к бочке, а сами сбоку пристраивайтесь, покупки под ноги да меж собой. Только не жалуйтесь потом, коли на ухабах трясти будет.

Это был единственный шанс, и они ухватились за него.

На обратном пути, болтаясь в телеге, им пришлось отбиваться от нового приобретения. Коза, явно соскучившаяся по впечатлениям и обретшая превеликий аппетит, норовила жевать всё подряд: край Володиной шинели, угол мешка с крупой, даже плетёный бок корзины возчика.

— Эх, животина, — ворчал дед, но без злобы, — голодная, знать. Отрубей ваших потерпит до дома, а там сенцом её, сенцом...

Юра и Володя поочерёдно отвлекали козу, не давая ей испортить покупки, и эта абсурдная, бытовая борьба почему-то не раздражала, а, наоборот, сближала. Это была уже их общая, смешная и трогательная забота.

— Это мы ещё кур молодых не купили, неслись бы прям здесь, — серьёзно буркнул Юра и добавил: — Хорошо, что козы яиц не несут в придачу.

И оба улыбнулись, как в старые времена. Володя снял очки, прикрыв глаза и задрав голову к ветру и небу.

Юра, глядя на темнеющие поля, сказал:

— Через неделю будешь в Петрограде, через Сержа продавишь Берга. Я дал ему месяц, но это не значит, что мы будем ждать всю сумму в последний день. Деньги Берг умеет переводить на счёт «в воздухе» и снимать с него же. Пусть потрудится.

Володя кивнул, глядя на затылок возчика.

— И думаю, Володь, пусть Берг под надзором Серёги сдаст дом в наём трудящимся. Нам он без надобности, можно оставить комнату. Пока не отобрали, пусть пользу принесёт хоть какую-то. Об условиях Серж с Бергом… перетрёт, — тихо добавил Юра, и в его голосе впервые зазвучала не боль, а холодная, стальная уверенность. — Иначе мы Берга перетрём в труху.

— Так может, оба дома? — сказал Володя. — Сниму комнату в отцовском доме.

— Думаю, пока он не оформлен окончательно, арендные деньги по праву твои.

— Вместе нас много, а я — один. — улыбнулся Володя. Юра похлопал его по плечу.

Телега скрипела, увозя их обратно в деревню, где ждали Мари, Павел, Лидия и новая, ещё не осознанная всеми угроза. Но теперь у них была коза с пятном на боку, мешок отрубей, медвежонок и договорённость о почте. Это было немного. Но это было начало их общего хозяйства, хрупкого, зависимого от погоды, дороги, соседей и чужой воли. Начало жизни, которую предстояло удерживать вместе.

Глава 25. Воды напиться

Лида встретила их на пороге, лицо — жёсткая маска. За ней виднелась бледная Мари, обнимавшая Павла.

— Пока вас не было, гости были, — хрипло сказала Лида. — К нашему колодцу наведались. Теперь там не напиться, а выгребать.

Юра остановился как вкопанный, мешок с крупой так и лёг у его ног.

— Кто? — Один только звук, глухой и низкий.

— Сыновья Кузьмича, меня там с продуктами облаяли, как приблудную шавку, а когда поняли, что деньги есть хорошие, лица перекосило... Когда я от их забора отходила, этот, пошире в плечах, Федькой, что ли, звать, кричал вдогонку: «С деньгами не туго! Самогон у нас по три целковых бутыль, и то не всем хватает! Иди к своим убогим!» Хвастались, сволочи. Так что это те самые, которые давно сюда дрова «берегли» с гнилой лавки, — выдохнула Лида. — Трое их. Я в окно глядела. Машка Пашу в угол задвинула, не пустила, мы молчали. Слышали, как они там ржут, пока брёвнища в воду швыряли.

Володя молча поставил свою поклажу, снял очки и медленно протёр их. Не гнев, а холодное, клиническое понимание отразилось на его лице. Диагноз был ясен: инфекция ненависти перешла в открытую фазу. Теперь предстояло выбрать метод лечения.

Павел, прижавшись к матери, смотрел на Юру. Он ждал взрыва, крика, чего-то громкого и страшного, того, что, казалось, всегда таил в себе этот суровый солдат. Но Юра не закричал. Он медленно опустил с плеча сумку на землю, и в этой медлительности было что-то более опасное, чем крик. Его пальцы разжались, будто отпуская невидимую пружину.

— Володя, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Инструмент разгружай. Потом колодец. — Это был не приказ, а констатация последовательности действий. И именно поэтому Володя мгновенно понял, что будет после колодца.

— Юр, не сейчас, — так же тихо ответил он, подходя ближе. — Их трое, они местные и ждали этого. Ты полезешь один, будет драка. И мы станем уже не чужаками, а преступниками.

— Значит, будет, — плоским тоном ответил Юра и потянулся к козе, которая тёрлась мордой о его шинель. Он машинально провёл рукой по её шее, по рыжему пятну.

В этот момент Мари выпустила Павла и сделала шаг вперёд. Её глаза скользнули по грудам покупок, по новой козе, по огромному плюшевому медведю в руках Володи. В них читалась не радость, а почти паническое непонимание такого изобилия.

— Это же… так дорого, — прошептала она. — Вы…

— Это вон Паше спасибо скажи, — перебил Володя, кивнув на Юру. Его голос был спокойным, но в нём звучала лёгкая, почти братская укоризна. — Юрка сказал, что на рисунке была коза, надо вернуть.

Мари замерла, её взгляд нашёл Пашин альбом на столе, а потом перешёл на козу с рыжим пятном. Что-то в её строгом, замкнутом лице дрогнуло.

Паша сделал два быстрых шага к животному и резко остановился, робкая улыбка слетела с лица. Он сделал ещё один шаг, уже медленный, тягучий, словно подходя к мине. Его глаза, широко раскрытые, цвета свинцовых туч, изучали рыжее пятно, морду, тонкие ноги.

— Она… на Марфу похожа, — тихо сказал он, не глядя ни на кого. Потом взгляд его вернулся к Юре. — Её… тоже на мясо пустят?

Вопрос прозвучал не как детское «почему», а как взрослое требование факта. В нём слышалась вся боль семилетнего мальчика, который уже знал цену привязанности и цену еды. «А вдруг я полюблю её, а потом придётся есть из неё суп?» Этот невысказанный вопрос повис в воздухе.

Юра замер. Вся его ярость, всё напряжение от слов о колодце на миг отступили перед этим прямым, беззащитным вопросом. Он опустился на корточки, чтобы быть с Павлом на одном уровне, и положил руку на шею козы.

— Нет, Паш. Эту не тронут. Это твоя коза. Она будет давать молоко. А мясо… мясо мы будем покупать. Или добывать иначе. Договорились?

Павел смотрел ему в глаза, ища обмана и не находя, — в них читалось твёрдое «нет». Потом кивнул, один раз, коротко и резко. Только тогда он позволил себе протянуть руку и коснуться тёплого бока. Коза в ответ боднула его мягкой мордой.

— Покормить тебя, да? — Паша задумался. — Фрося. Можно я её Фросей назову?

Фрося попыталась пожевать его штанину, намекая на ответ, и мальчик рассмеялся, коротко, звонко, по-настоящему. Он встретился с Юрой взглядом, в нём была благодарность за обещание и страшное, взрослое понимание, что обещания иногда приходится защищать.

— Ладно, — сказал Юра уже более человечно, поднимаясь. — Сначала колодец. Потом… посмотрим. Володь, идём.

Он взял козу за верёвку и повёл её к сараю. «Фросю», — мысленно поправил он себя. Павел побежал следом, уже не с опаской, а с деловитой серьёзностью, как будто принимая пост часового. На пороге Юра обернулся.

— Мари, запритесь. Никого не впускайте, пока мы не вернёмся.

Дверь захлопнулась. Володя вздохнул. Он видел, как вопрос Павла перевернул что-то в его друге. Теперь это была не просто месть за колодец.

— Тётя Лида, будьте готовы. Если что, к Лене бегите. Не геройствуйте.

— Сами не геройствуйте, — отрезала Лида. — Иди уже, пока он одного из этих трёх дураков на мясо не пустил.

На дворе Юра уже привязывал козу у сарая. Володя подошёл к нему.

— План? — спросил он прямо.

— Выгребать их дерьмо, — не глядя, ответил Юра, подбирая лом и верёвку из купленного инструмента. — А потом я найду этих Кузьмичей.

— И что? Поговоришь? — В голосе Володи звучала не насмешка, а профессиональный интерес к прогнозу.

— Сначала поговорю, — сказал Юра, и в его тихом голосе снова зазвучала сталь. — А если не поймут… Найду способ, чтобы поняли. Не волнуйтесь, без драк. Мы же не зелёные здесь, — он наконец посмотрел на Володю, и в его глазах промелькнула тень той самой фронтовой, беспощадной и хищной изобретательности. — Мы теперь местные. Будем действовать как местные.

— А оружие зачем? — спросил Володя, косясь на кобуру, что Юра взял с собой.

— Слова не так весомы, Володь. Но заранее размахивать не буду.

— Вот именно это мне и не нравится.

Они взяли инструмент и пошли к колодцу, оставив у сарая новую козу, а в доме — хрупкое, купленное с таким трудом подобие мира, которое теперь надо было защищать уже не от призраков прошлого, а от очень реальной, тупой и злой силы настоящего.

Очистка заняла больше двух часов. Когда вода в конечном итоге начала светлеть, Юра выпрямился, вытер лоб рукавом гимнастёрки. Взглянул на солнце, низко стоявшее над лесом.