Ларсон Первый. Пробуждение

Глава 2. Переезд Ларсона в дом деда

Дом двоюродных братьев стоял недалеко от дедовского — Ларсон знал это точно, и знание это не радовало.

Он вспомнил, как однажды, ещё совсем маленьким, стоял с кузенами у двери Тайной комнаты, и старший, Адонис, спросил деда напрямик:

— А почему нам нельзя посмотреть? Мы тоже хотим.

Дед тогда только пожал плечами:

— Вам, думаю, там не будет интересно.

Больше он ничего не объяснил. Возразить деду никто не посмел — но с того дня любопытство кузенов только разгорелось, а неприязнь к Ларсону стала глубже.

Теперь дед не мог встать между ними. Ларсон останется с этой неприязнью один.

Он вспомнил, как дед однажды сказал ему, серьёзно, без обычной полуулыбки:

— Ты всегда должен трезво оценивать свои силы — и силы противника. Если видишь, что в чём-то он сильнее тебя, — не лезь в драку. Тем более первым.

— А что тогда делать? — спросил тогда Ларсон.

— Возьми паузу. Не обязательно быть другом. Но и врагом быть не обязательно.

— Есть же поговорка — не можешь победить врага, стань ему другом.

— Не призываю тебя к этому, — усмехнулся дед. — Просто возьми паузу.

Ларсон вспомнил этот разговор сейчас, укладывая вещи в рюкзак, и подумал: паузу придётся держать одному. Без подсказок.

Бабушка вела машину молча, ровно держа руль, и слушала скрипичный концерт — тот самый, в исполнении её спутника. Музыка заполняла салон, оставляя мало места для слов.

Ларсону хотелось спросить: вспоминает ли она деда? Скучает ли? Снится ли он ей по ночам?

Он покосился на неё — прямая спина, неподвижный профиль, взгляд на дорогу. И промолчал. Что-то в этой неподвижности говорило: не сейчас.

Так они и доехали — без единого слова, под чужую скрипку, — пока впереди, уже в полной темноте, не показался дом деда.

— Я распоряжусь насчёт ужина, — сказала бабушка, паркуясь. — А ты иди располагайся. Комнату свою помнишь. Прими душ, спускайся в столовую.

Ларсону не хотелось ни ужинать, ни разговаривать. Но он понимал: не ему сейчас менять заведённый в доме порядок. Молча кивнул и пошёл к двери.

Глава 3. Завещание

Когда Ларсон вошёл в приёмную вместе с бабушкой, все разом обернулись — будто только их и ждали, хотя до оглашения оставалось ещё полчаса. Бабушка специально рассчитала время: прийти чуть раньше назначенного часа, но позже всех остальных — ровно настолько, чтобы обменяться вежливыми словами и не более того.

В комнате стояло напряжение, которое никто не решался произнести вслух. Кто-то держался спокойно — или пытался. У Адониса не получалось.

Он подошёл к Ларсону вплотную, скривив губы в улыбке, которая улыбкой не была.

— Ну что, любимчик, — процедил он, — лишился своего покровителя?

Ларсон промолчал. Ответить он не успел бы, даже если бы захотел — Адонис уже развернулся и пошёл к двери, которую открыл адвокат.

Один за другим родственники потянулись внутрь. Ларсон пропустил всех вперёд и вошёл последним, тщательно, будто это имело значение, закрыв за собой тяжёлую дверь.

В кабинете стало тихо — той тишиной, что давит на уши сильнее любого шума. Адвокат достал документы из сейфа, вскрыл конверт и начал читать.

Ларсон слушал — и не слышал. Слова завещания проплывали мимо, пока вдруг все разом не повернулись в его сторону. Только тогда он понял: дошла его очередь.

Дед оставил ему все незавершённые научные труды и большую часть доходов от внедрённых открытий — с объяснением, прямым, как всегда: эти средства Ларсон должен вложить обратно, в работу, которую предстояло продолжить. Дед словно заранее знал, что такое решение вызовет недоумение — и заранее оправдался за него.

Адвокат протянул руку к сейфу и достал ещё один конверт — плотный, тяжёлый.

— Содержимое не оглашается, — сказал он ровным голосом. — Ваш дед распорядился, чтобы вы вскрыли его сами и распорядились им по своему усмотрению.

Он подозвал Ларсона к столу — расписаться в получении.

Ларсон встал. Каждый шаг гулко отдавался по паркету, будто зал был пуст, а не полон людей. Все смотрели молча — никто не решался ни спросить, ни прокомментировать.

Кроме Адониса.

— Какая вопиющая несправедливость, — произнёс он, ни к кому конкретно не обращаясь, но так, чтобы услышали все. — Мы будем это оспаривать. Добьёмся пересмотра завещания. Мы тоже вправе знать, что в этом пакете. Вдруг там не только формулы.

Адвокат не удостоил его взглядом. Он молча протянул Ларсону ручку в золочёном футляре.

Ларсон расписался — не поднимая глаз, не отвечая Адонису ни словом, — взял пакет и отошёл к двери. Пакет оказался тяжелее, чем он ожидал.

Утром бабушка объявила, что завтра уезжает — и если у Ларсона есть вопросы, она готова их обсудить.

Вопросов не было. Точнее, был один — тот самый, из машины: скучает ли она по деду, снится ли он ей? Но сейчас, глядя на неё, Ларсон понимал: спрашивать неуместно. Он ведь и не знал её толком — виделись редко, всегда мельком, когда она изредка навещала деда.

Он промолчал. Только поблагодарил её.

На следующий день, после недолгих сборов и последних указаний персоналу, бабушка обняла его на прощание.

— Тебе некогда будет грустить, — сказала она с лёгкой улыбкой. — У тебя будет много интересной работы.

Быстрым шагом она направилась к машине — и уже у самой двери, будто невзначай, бросила через плечо:

— Мы будем тебя навещать.

Улыбнулась — той же загадочной улыбкой, с которой говорила почти всё важное, — и села в машину.

Ларсон смотрел ей вслед, пока автомобиль не скрылся за поворотом.

Он вернулся в дом, зашёл в кабинет и долго сидел неподвижно, не решаясь вскрыть таинственный пакет.

«Мы будем тебя навещать», — повторил он про себя. Кто это — мы?

Он подумал о скрипаче. Но почему-то был не до конца уверен, что бабушка имела в виду именно его.

Глава 4. Первые приключения

Ларсон сидел за письменным столом деда, машинально перебирая какие-то бумаги — не вникая в их смысл, просто чтобы занять руки. В какой-то момент он резко отодвинул пакет в сторону.

«Завтра», — решил он.

Поколебавшись, убрал пакет в сейф, закрыл его и пошёл спать — хотя не верил, что уснёт быстро.

Но уснул почти мгновенно, не успев даже додумать план на завтрашний день.

Ему снилось детство — вода, смыкающаяся над головой, и голос отца сквозь толщу: «Учиться плавать — не то же самое, что учиться ходить. Если глубина больше твоего роста — можно утонуть». Тогда отец успел его вытащить. Сон смазал границу между тем давним испугом и тем, что было позже — уже взрослым, уверенным Ларсоном, побеждавшим на университетских заплывах.

А потом сон сменился другим.

Скалы. Море внизу. Ларсон летел — сначала свободно, почти счастливо, — но парашют не раскрывался. Земля стремительно приближалась.

Он проснулся рывком, сердце колотилось. Предчувствие осталось с ним и наяву: что-то нехорошее должно случиться. Он умел разгадывать свои сны — это получалось у него слишком часто, чтобы не доверять этому дару. Иногда сон сбывался в тот же день. Иногда позже. Но сбывался.

Он лежал, вслушиваясь в тишину дома, готовясь к неизвестному.

Резкий звонок в дверь заставил его вздрогнуть.

Ларсон накинул одежду и почти бегом бросился вниз, распахнул дверь — готовый встретить беду лицом к лицу.

За дверью стоял посыльный с посылкой в руках.

Прошла уже неделя его новой жизни в доме деда. Но в Тайную комнату он так и не заходил — не хватало то ли смелости, то ли уверенности, он и сам не мог понять. И чего-то ждал. Скорее плохого, чем хорошего.

Когда посыльный вручил ему посылку, Ларсон почувствовал странное облегчение.

«Ну вот и началось», — подумал он.

Он почти бегом вернулся в кабинет — не терпелось вскрыть пакет, перевязанный бечёвками разного цвета. Обратного адреса не было, и это почему-то тревожило больше всего.

Внутри оказалась костяная табличка, испещрённая незнакомыми символами. Ларсон повертел её в руках, вглядываясь в знаки, — и не узнал ни одного.

Дед изучал многое — календарь Майя, ездил на Мачу-Пикчу, разбирал теорию Дарвина, знал Библию почти наизусть. Но эти символы не были похожи ни на что из этого. Значит, ответа здесь, в памяти, не найти.

«Тогда — в Тайную комнату», — решил Ларсон. Раз не помню — там наверняка есть то, чего я ещё не знаю.

Он вспомнил один их старый спор — про Ноев ковчег, про «каждой твари по паре». Тогда Ларсон горячо доказывал деду, что это не теория, а чистая фантастика. Дед слушал, улыбался, не возражал — а потом вдруг спрашивал:

— А как ты думаешь, Ларсон?

Пауза. И следом:

— А как ты считаешь — можем ли мы?..

Ларсон уже знал этот приём: дед не спорил — он уводил разговор в новую тему. Так было и в тот раз.

— Знаешь, — сказал тогда дед, — человек давно придумал «умный дом» — систему, которая сама регулирует свет, тепло, воду. А мы сейчас работаем над задачей побольше. Хотим, чтобы вся планета работала как такой дом.

— Как это?

— Программы будут распознавать движение воздушных масс, температуру, направление ветра. Предсказывать тропические ливни, наводнения, извержения.

— И что тогда?

— А тогда, используя эти данные, можно будет направлять их в нужное русло. Туда, где засуха, — дожди. Штормы — предупреждать заранее. Тучи — рассеивать. Снежные лавины — удерживать.

Дед посмотрел на него внимательно.

— Представь, Ларсон, как сбалансированно жила бы планета. Не было бы голода от засухи. Не было бы гибели от ледяного холода. Люди жили бы одинаково комфортно — хоть на экваторе, хоть у полюса. А не как сейчас: где густо, где пусто.

Ларсон, вспоминая этот разговор, не заметил, как оказался перед дверью Тайной комнаты.

Глава 5. Сон о мусоре

Однажды утром Ларсон пришёл к деду в сад необычно притихшим — без обычных вопросов, без спора, только с помятым тревогой лицом.

— Дед, мне приснился страшный сон, — сказал он. — Я даже записал его. В стихах — так получилось само.

— Прочти мне, — сказал дед, откладывая садовые ножницы.

Ларсон достал мятый листок и, слегка запинаясь, начал читать:

— Однажды мне приснился сон,

Как в мусоре тонул мой дом!

И страшно было просыпаться,

И страшно в мусоре купаться,

Во сне я сильно испугался,

Как в мусоре я плыть боялся!

Потом я в ужасе проснулся,

И глаз уж не могу сомкнуть...

Блуждали мысли все про это —

Мы засорили всю планету.

Не только целлофановым пакетом:

Так много мы вещей произвели,

Что нам давно не нужно столько —

Ни есть, ни пить, ни надевать.

И горы свалок с мусором

Теперь не знаем, где и сколько,

Куда их можно деть...

Он поднял глаза на деда, будто проверяя, не смешно ли это звучит. Дед не улыбался. Он слушал внимательно, как слушал всегда, когда Ларсон говорил что-то по-настоящему важное.

Ларсон продолжил, уже увереннее:

— И сколько лет назад

Планета чистою была?

Ни пластика, ни целлофана

Она тогда не знала.

Всегда для упаковки

Бумага лишь одна была.

И молоко всем по утрам

В красивых бочках привозили нам.

И каждый шёл за молоком,

Из дома взяв с собой бидон...

Он дочитал до конца — про акулу с пластиком внутри, про то, как планете «почти нечем дышать», про мусорный остров в океане, который, как он потом узнал, был больше целой страны.

— И я подумал, дед, — сказал он тихо, сворачивая листок, — а можно ведь просто запретить целлофан? Вернуть бумагу, стекло, вот эти хлопковые сумки — их же можно стирать и снова носить.

Дед долго молчал, глядя на внука с выражением, какое бывало у него только в самые серьёзные минуты.

— Знаешь, Ларсон, — сказал он наконец, — ты сейчас в двух строчках сформулировал то, над чем наша команда бьётся уже который год. Это ведь и есть суть проекта, который я называю «Basura» — испанское слово, означающее мусор. Одна из трёх опор «Три В», о которых я тебе рассказывал.

— Значит, мой сон был не просто сном?

— Сны редко бывают просто снами, — дед улыбнулся впервые за весь разговор. — Особенно у тебя.

Он помолчал, а потом добавил тише, будто делясь настоящим секретом:

— Мы уже нашли способ, как разбирать самые старые свалки на исходные элементы — возвращать их земле или превращать в чистую энергию. Но вот с новым мусором сложнее: люди производят его быстрее, чем мы успеваем его перерабатывать. Задача — не только чистить последствия. Задача — научить людей не создавать эту грязь заново. А это, Ларсон, куда труднее, чем разложить пластик на атомы.

— Как акула на пьедестале, — вдруг сказал Ларсон.

— Что?

— Из моего сна. Была ещё одна картина — макет акулы, а внутри неё — настоящий пластик, целлофан. Чтобы все видели.

Дед посмотрел на него долгим, оценивающим взглядом — так, будто увидел что-то, чего не ожидал увидеть так рано.

— Вот именно это нам и нужно, — сказал он. — Не только машины, которые чистят океан. Нам нужны образы, которые заставляют людей почувствовать. Твоя акула, Ларсон, стоит иногда больше, чем весь наш нейроанализ данных.

Дед задумчиво покрутил в руках садовые ножницы, будто взвешивая следующую мысль.

— Знаешь, Ларсон, перерабатывать мусор — это только половина дела. Можно построить сколько угодно заводов, разбирающих пластик на атомы, но если люди продолжат покупать десятую пару кроссовок, которая им не нужна, только потому что вышла новая модель, — свалки будут расти быстрее, чем мы успеваем их убирать.

— А зачем люди это делают? — спросил Ларсон. — Покупают то, что не нужно?

— Потому что так их приучили. Столетиями внушали: чем больше вещей — тем ты успешнее. Новая одежда каждый сезон, новый телефон каждый год, даже если старый работает прекрасно. Это называется гонкой потребления. И самое опасное — люди в ней участвуют не потому, что счастливы, а потому что боятся отстать.

— Значит, нужно, чтобы люди перестали хотеть новое?

— Не совсем, — дед покачал головой. — Нужно, чтобы изменилось само представление о том, что считается хорошим тоном. Представь: сейчас модно иметь много вещей. А что, если модным станет обратное — иметь ровно столько, сколько действительно нужно? Носить одну хорошую вещь долго, а не десять дешёвых — по разу? Чинить, а не выбрасывать? Это не бедность, Ларсон. Это разумность. И если разумность станет привлекательной — так же, как сейчас привлекателен новый бренд, — люди сами перестанут заваливать планету тем, что даже не успевают использовать.

Ларсон задумался.

— То есть это тоже часть Умной планеты? Не только машины, которые убирают за нами, а... воспитание?

— Именно, — дед впервые за разговор улыбнулся широко. — Самая совершенная технология бессильна, если человек продолжает создавать проблему быстрее, чем она способна её решать. Настоящая Умная планета начинается не с завода по переработке. Она начинается с человека, который однажды спрашивает себя: а мне это действительно нужно?