Эллион и вкус стали на губах

— Предпочитаете моей компании одиночество? — Ревейн перехватил мою руку и уверенно, с непререкаемой властью, положил её себе на плечо, его пальцы, тёплые и сильные, плотно обхватили мою ладонь, не оставляя щели. Вторая его рука легла на мою талию, крепко, но не грубо, сжимая её и не оставляя возможности вырваться без публичного скандала, который мне пока устраивать не хотелось.

— Любая компания будет лучше вашей, — не удержалась я от едкой реплики, а затем попыталась резко, как кошка, нырнуть под его руку, чтобы выскользнуть из захвата. Но он, будто предугадав мой жест, превратил мой порывистый бросок в изящное, запланированное танцевальное па и с лёгкостью, почти невесомо, вернул меня на прежнее место, ещё ближе к себе. Теперь я чувствовала тепло его тела всей поверхностью платья.

— Брось, уверен, я для тебя далеко не самая худшая компания, — улыбнулся он, и эта улыбка была слишком самоуверенной, ослепительной и наглой. Он властно, чётко задавая ритм, повёл меня в вальсе. Я с досадой отметила, что его костюм, расшитый серебряными нитями, странным, почти насмешливым образом гармонировал с моим красным платьем. Отблески на его камзоле перекликались со сверканием тёмных гранатов на моём наряде, создавая у посторонних зрителей обманчивое впечатление, будто мы — идеально подобранная пара, заранее сговорившаяся о своих образах.

— Ваша уверенность вас погубит, — сквозь зубы процедила я, внутренне закипая от его наглой изворотливости и собственной беспомощности в этой изящной ловушке.

— Напротив, только благодаря ей я сейчас танцую с тобой, а не те бледные юнцы, что только пялятся на тебя из-за колонн и пускают слюни, — его слова, подкреплённые наглой, хищной усмешкой, задели меня за живое.

Я впервые за всё время бросила беглый взгляд и только тогда заметила, сколько народу столпилось по краям зала и наблюдало за нашей парой. Взгляды были разными: кто-то смотрел с восхищением и нескрываемым интересом, в чьих-то глазах плескалась неприкрытая зависть и злая досада. Мне даже показалось, что я поймала чей-то насмешливый, оценивающий взгляд, но, пытаясь найти его источник в пестрой, движущейся толпе, я ничего не обнаружила. Мы были в центре всеобщего внимания, пойманные в сверкающую ловушку музыки, света сотен светлячков и любопытных глаз.

— Зато они не привлекают внимания и не навязываются, — поджала я губы, чувствуя, как от его близости, от этого вынужденного соприкосновения, по коже бегут неприятные, колючие мурашки.

— Сами виноваты, — хмыкнул мужчина и притянул меня ещё ближе, одним плавным, но непреодолимым движением. Моё тело оказалось буквально вжато в его, и теперь я ощущала сквозь тонкую шёлковую ткань платья каждый контур его мускулов, каждую выпуклость и твёрдость его торса. Между нами не осталось и просвета, лишь слои ткани, прожигаемые исходящим от него жаром.

Я задохнулась от наглости, впиваясь в него взглядом, надеясь увидеть в его тёмных глазах хотя бы тень раскаяния или неловкости. Напрасно. В его взгляде читалось лишь упрямое, безраздельное торжество победителя.

— Вот это наглость, — послышался рядом восхищённый, ледяной шёпот Кайлана, но его полупрозрачное лицо постепенно приобретало мрачное, грозовое выражение. Его бесила собственная беспомощность, невозможность физического вмешательства. — Мне нет смысла предлагать его убить? Чисто гипотетически.

Я едва заметно, чтобы не привлечь внимания, мотнула головой, хотя, каюсь, побить его, дать волю магии и ярости, хотелось отчаянно. Но меня сдерживало огромное количество свидетелей и холодное, рациональное понимание, что любой скандал только усугубит положение, приковав ко мне ещё больше нежелательных взглядов.

— А теперь без шуток, Эль, — его пальцы, сильные и цепкие, впились в мою талию почти болезненно, а шепот стал низким, густым и обжигающе горячим у самого уха. — Последний выживший подтвердил твои слова. Они первые напали. Я рад, что ты лишь защищалась, но тебе следует быть осторожнее. Ты весьма… неосмотрительна. И не выставляй себя сумасшедшей, танцуя в одиночестве.

— А если мне всё равно, как меня воспринимают? — я попыталась отодвинуться, создать хоть дюйм расстояния, хоть крупицу личного пространства, но его хватка была стальной, неумолимой.

— Неважно, что думают. Главное — что могут сделать, — прошипел он, и в его голосе впервые прозвучала не просто настойчивость, а настоящая, глубокая тревога, спрятанная под маской уверенности. — Я узнал о произошедшем два года назад. Тогда тебе это сошло с рук, но уже тогда тебя стали избегать, шептаться за спиной.

— Мне нравится быть изгоем, — снова дёрнулась я, но это был уже слабый, почти детский, беспомощный протест.

— Если люди узнают о недавних событиях, ты можешь пострадать по-настоящему, — сказал он чуть резче, и его глаза потемнели, как грозовые тучи.

— Это шантаж? — я подняла бровь, прекращая тщетные, изматывающие попытки освободиться, и замерла в его руках, став холодной и неподвижной, как статуя.

— Эль, я пытаюсь тебя защитить! — прорычал он сквозь зубы и внезапно, с неожиданной силой, наклонил меня назад в стремительном, головокружительном движении танца. Я не ожидала этого и на мгновение полностью оказалась во власти его рук, зависнув в опасном, глубоком прогибе. От его силы и равновесия теперь зависело, упаду я навзничь или буду поднята. Воздух вырвался из груди коротким, перехваченным вздохом.

— А я просила о помощи? — уронила я, едва он, плавно и уверенно, вернул меня в вертикальное положение, и с новой, отчаянной силой попыталась вырвать руку, но он лишь сильнее, до хруста в костяшках, сцепил пальцы. — И я не просила их нападать на меня.

— Упрямая девчонка, — ругнулся он, и в его голосе смешались искреннее раздражение и какое-то странное, невольное отчаяние.

Наш танец превратился в настоящую, изнурительную схватку. Каждый мой порыв уйти, отстраниться, каждый резкий, отрывистый жест Ревейн предугадывал и превращал в часть сложного, страстного и почти агрессивного вальса. Это было столкновение стихий: его жаркая, живая ярость против моего холодного, показного безразличия. Иронично, что в этом противостоянии наши наряды — его тёмный, с холодным серебром, и мой кроваво-красный, пылающий, как раскалённый уголёк — казались идеальным, пусть и дисгармоничным, роковым сочетанием. Он злился, и это читалось в каждом жёстком, отточенном движении, в напряжённых скулах, в твёрдой линии сжатых губ. А я всем видом, каждой вымученной, стеклянной улыбкой пыталась демонстрировать полное, ледяное безразличие, продолжая свои безнадёжные попытки вырваться из этого плена на глазах у всей академии. Кайлан, наблюдая сбоку, даже криво улыбнулся, но в его улыбке читалась лишь грусть и горечь от собственного бессилия.

— Что с ним будет? — сдалась я наконец, позволив телу двигаться в такт музыке, и решила спросить о судьбе последнего из нападавших, но голос прозвучал резковато, с металлической ноткой, выдавая внутреннее напряжение. — И с чего он вдруг решил признаться?

— Он не решил. Его скорее заставили решиться, — хмыкнул мужчина, слегка ослабляя контроль. Теперь мы просто скользили по зеркальному паркету в более плавном, почти мирном ритме, но его хватка на моей талии по-прежнему не отпускала. — Его ждёт жизнь за решёткой или каторжные работы в глубинных шахтах. На выбор.

— Понятно, — я поджала губы, сожалея, что так долго с ним разбиралась, позволяя тому ничтожеству надеяться на спасение. Надо было сразу всё закончить и уйти, не оставляя следов, свидетелей и этих разбирательств.

— Жалеешь, что не добила его? — мурлыкнул мужчина мне на ухо, и в его бархатном голосе скользнула опасная, понимающая усмешка, будто он прочёл мои самые тёмные мысли.

— Конечно, она жалеет! — ответил за меня призрак, его голос прозвучал сухо и безжалостно, и я машинально, почти рефлекторно, кивнула, подтверждая его слова, прежде чем успела одуматься и взять себя в руки.

— В этом и твоя проблема, Эль, — сказал Ревейн, и его пальцы снова впились в мой бок почти болезненно, горячими точками. Я почувствовала исходящее от него тепло, которое, казалось, прожигало тонкий шёлк платья и обжигало кожу. — Ты неосмотрительна и до безумия честна. За твои ответы тебя уже можно было бы заковать в наручники. — Он притянул меня ещё ближе, так что наши тела слились в единую линию, и я заметила опасную, игривую искорку в его глазах и ту же наглую, победоносную усмешку на губах. — Я бы с удовольствием на это посмотрел, а может даже и сделал, но точно не здесь...

Это уже было слишком. Переходило все границы.

Подавив яростную, искажающую губы улыбку, я сконцентрировала лёгкий, едва уловимый импульс магии в своей остроконечной, узкой туфельке и со всей накопившейся за вечер дури всадила каблук ему в подъём. Раздался глухой, сочный стук, Ревейн резко пошатнулся и охнул от неожиданной, острой боли, но, к моему изумлению и новой ярости, не отпустил меня. Его пальцы лишь сильнее, почти болезненно, вцепились в мою талию, прижимая к себе.

— Что ж, теперь я точно знаю, что тебе не безразличен. — сквозь стиснутые зубы усмехнулся он одной из своих самых наглых, ослепительных улыбок, и его глаза сверкнули торжествующим, азартным огнём, выводя меня из себя окончательно. — Иначе ты бы просто ушла.

Просто ушла? Да он не давал мне этого сделать все последние полчаса, вертя и поворачивая как марионетку!

Кровь во мне закипела, и магия, всегда чуткая к моему состоянию, отозвалась глухим, мощным гулом в жилах, требуя выхода, жаждя мести. Я почувствовала, как по кончикам пальцев, спрятанных в его руке, пробежали статические, синие разряды, едва сдерживаемые дрожащей силой воли. Я лишь стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя на коже красные, болезненные полумесяцы.

Кажется, в моих глазах засверкала та самая холодная, отточенная сталь, что бывала в них лишь в моменты настоящей, смертельной опасности. И мужчина замер, его взгляд приковался к моему лицу, изучая перемену. На его лице появилось не просто мимолётное восхищение, а что-то глубже, серьёзнее — признание равной, дикой силы, готовой наконец вырваться наружу и смести всё на своём пути.

— Именно из-за этого взгляда ты мне и понравилась, — тихо, почти нежно выдохнул он и бережно, кончиками пальцев, убрал выбившуюся за время нашего бурного танца шелковистую прядь волос мне за ухо.

Его слова, неожиданно мягкие и лишённые насмешки, обезоружили меня. Я замерла, глядя на него почти с шоком, моя кипящая злость начала таять вместе со сталью в глазах, уступая место растерянности.

— Вот сволочь... — прошептал призрак, и его голос, полный горького понимания, привёл меня в чувство, как удар хлыста. Мой взгляд снова стал острым, целевым, движения — точными и собранными. На этот раз он никак меня не сдерживал, и я смогла наконец резко выскользнуть из его объятий, раствориться в толпе народа, что всё это время наблюдала за нами, как за подопытными зверьками, — с жадностью, с неподдельным, алчным интересом.

Желания оставаться на этом душном, полном взглядов балу уже не было. Так что я, поправив сбившееся платье, решила пойти прямиком к столам, а затем навсегда покинуть это ослепительное, заполненное людьми место.

Покусывая различные угощения — воздушные профитроли, миниатюрные тарталетки с трюфелями, — я слегка успокоилась и даже снова начала получать удовольствие от бала. Здесь, в стороне от главного зала, было неплохо, если игнорировать людей и больше обращать внимания на обстановку: мерцание хрустальных люстр, отражённое в тёмных, натёртых до зеркального блеска паркетных плитках, гирлянды живых орхидей, обвивавшие мраморные колонны, тонкий аромат воска, цветов и духов, витающий в прохладном воздухе.

Так я и делала, изредка делясь наблюдениями с Кайланом, который, хоть и был в слегка подавленном состоянии, но старался не показывать вида, чтобы не испортить мне день. Это было по-своему трогательно и приятно.

— Очень расстроился? — спросила я у него, взяв изящный, тонкостенный стеклянный бокал, после чего направилась к зелёному, искрящемуся водопаду с мохито и наполнила его почти до краёв, надеясь, что он безалкогольный. М-м-м… Ледяной, с хрустящей мятой, потрясающе. Я закрыла глаза на секунду, наслаждаясь свежестью, стекающей по горлу, ощущая, как крошечные капельки конденсата стекают по моим пальцам.

— Расстроился ли я, что он прервал наш танец? — отозвался призрак, паря неподалёку и наблюдая, как я медленно, смакуя, делаю второй глоток. Его полупрозрачный силуэт колыхался в воздухе, словно дымка, подгоняемая невидимым сквозняком. — Конечно, Эль, он украл наш момент, но в то же время… в его словах есть доля правды.

У меня удивлённо взметнулась бровь. Неужели призрак его оправдывает? Ни разу ещё такого не было — обычно мне приходилось быть голосом разума, а тут он даже ни разу не потребовал его прикончить всерьёз. А нет, один раз спросил, и то не всерьёз.

— И всё? — я знала его не первый год и чётко чувствовала, что он не договаривает. В его голосе вибрировала какая-то несвойственная ему нота, глухая и приглушённая.

— И всё, — кивнул он, но в глаза мне не посмотрел; его взгляд скользил где-то мимо, по сверкающим толпам гостей, по мерцающим огням. Я же, напротив, буравила его призрачную фигуру упрямым взглядом, ожидая, пока он не выскажет то, что так явно гложет его бестелесную сущность. — Чёрт, Эль, — взорвался он в итоге, его голос прозвучал резко, почти болезненно. — Его можно коснуться. И танцевали вы так… что между вами были видны искры, настоящие. — Он наконец посмотрел на меня, и в его прозрачных, как туманное стекло, глазах читалась тихая, смиренная мука. — Этого я дать тебе не смогу. Никогда.

— Ты подарил мне самый потрясающий танец в моей жизни, — улыбнулась я одними уголками губ, вспоминая тот волшебный, невесомый момент, когда музыка уносила нас обоих, растворяя в своих вихрях. — Знаешь, были мгновения, когда мне казалось, что я действительно чувствую твоё прикосновение. Твою руку на своей талии.

— Кстати, я тоже это заметил, — задумчиво произнёс Кайлан, его лицо на миг озарилось слабой, робкой надеждой. — Но думал, что мне просто показалось. — Он медленно, словно боясь разочарования, протянул полупрозрачную руку ко мне. Я отзеркалила его движение, подняв свою ладонь навстречу. Но когда наши пальцы должны были соприкоснуться, его рука прошла сквозь мою, оставив лишь струйку леденящего холода, пробежавшую по коже до самого плеча. Ни плотности, ни тепла — только пустота и щемящий холодок. Призрак вздохнул, и этот звук был полон такой бездонной тоски, что у меня сжалось сердце. — Значит, мы просто так сильно этого хотели, что сами в это поверили.

Я ничего не сказала. Слова застряли в горле комом. Лишь уставилась вдаль, на смеющиеся, танцующие пары, и сделала ещё один длинный, ледяной глоток мохито, пытаясь смыть этим свежим, мятным вкусом горечь беспомощности, накатившую на меня волной.

Гости плясали, группировались оживлёнными парочками, то и дело где-то был слышен чей-то сдавленный хохот, излишне громкие, нарочитые разговоры — всё это начало сливаться в навязчивую какофонию у меня в голове. Из-за этого желание уйти становилось всё навязчивее, но сама обстановка, парадоксальным образом, не отпускала. Я будто с каждым взглядом могла рассмотреть всё больше деталей — или за это время они успели добавиться. Например, слабо мерцающие нежно-голубым светом цветы на бархатных лианах, что обвивали столбы. Среди медленно парящих светлячков я заприметила огромных, с зеркальными, переливающимися всеми цветами радуги крыльями, бабочек. Искусственный мох под ногами тоже стал будто бы ярче, изумруднее, а в основном зале, куда был открыт проход, свет стал приглушённее, интимнее, окрашивая всё в тёплые, золотистые тона.

— Эль, вот ты где! — послышался звонкий и радостный голос, а потом появилась и его обладательница. Лина подпрыгивающей, лёгкой походкой подошла ко мне, её карие глаза сияли азартом, а на лице было написано неподдельное, горячее любопытство. — Я видела, как вы танцевали! Это было нечто! Если бы тут объявляли королей и королев бала, то вы бы точно стали номинантами!

Пока она всё это стрекотала, я невольно обвела глазами зал, цепляясь взглядом за тёмные камзолы, но следователя нигде не увидела, отчего облегчённо выдохнула и снова сосредоточилась на подруге.

— А ты где пропадала? — спросила я её, чтобы уйти от комментариев о недавних событиях.

— Ой, представляешь, меня сначала пригласил мой однокурсник, а потом, не поверишь! Сам магистр Вейн! Расспрашивал о тебе и был невероятно галантен, но я ничего не сказала и ушла искать тебя, чтобы об этом рассказать… но забыла, когда увидела вас танцующими! А потом ты убежала, и мне снова пришлось тебя искать! — протараторила она на одном дыхании, а потом ловко выхватила мой бокал, где напитка оставалось около трети, и залпом его осушила под наши с призраком немые взгляды. Мой — скептически приподнятой брови, призрака — откровенно ошеломлённый.

— Что ж, это дополнительный повод уйти домой, — пробормотала я себе под нос, отнимая пустой, запотевший бокал. Повертела его в руках и поставила на ближайший столик.

— Из-за этого го… этого человека лишать себя веселья? — возмутилась девушка, но потом осеклась, покусывая губу. — Хотя, да, так, наверное, будет безопаснее. Но ты тогда пропустишь салют! — она умоляюще уставилась на меня большими, круглыми глазами.

— Обойдусь, — отрезала я и с сухим сарказмом добавила. — Когда начну ремонт первого этажа, то запущу в честь этого свой собственный. Побогаче.

— Ловлю на слове! — мгновенно расцвела она, хлопая в ладоши.

— Чёрт, теперь тебе придётся тратиться ещё и на салют, — развеселился призрак, когда я молча, с каменным лицом, уставилась на Лину. Мне и правда стоило быть осторожнее со словами.

— Ладно, пойду я тогда. Расскажешь завтра, как всё прошло, — неуверенно попрощалась я, невесомо коснувшись её плеча.

— Хорошо, после практических занятий я всё тебе в красках опишу, — всё же расстроилась она и на прощанье сжала мои пальцы в своих тёплых, мягких ладонях.

Я кивнула ей напоследок и направилась к высоким арочным выходам, мастерски маневрируя между кружащимися парами, скользящими тенями и всполохами разноцветных платьев, будто растворяясь в этом море нарядного безразличия, в гуле голосов и шелесте тканей.

И меня снова нагло поймали, заключив в крепкие и неприятные объятия. Я почувствовала его — характерный запах дорогого табака, старого пергамента и чего-то ещё, металлически-холодного, — ещё до того, как повернула голову и увидела лицо человека, который меня схватил. Магистр Вейн. Вот почему я чувствовала, что нужно было уходить раньше. Его пальцы впились в мой локоть с той же властной, не допускающей возражений уверенностью, что и раньше.

— Леди Вейнгард, позвольте мне с вами поговорить? — прошептал он мне на ухо, уже увлекая меня в сторону от выхода, обратно к краю танцпола. Его голос звучал настойчиво, но с подтекстом какой-то странной, вымученной мягкости.

— Не позволю, и прошу вас меня отпустить, — твёрдо и чётко сказала я, чувствуя, как внутри всё сжимается и натягивается, словно тетива лука, готовая сорваться. Моё тело стало деревянным, неподатливым в его руках.

— Эль, всего пару слов… — умоляюще, почти по-детски, прошептал он, удерживая меня крепко, но теперь на внешне допустимом, светском расстоянии, без той прежней вызывающей близости. Со стороны это, наверное, выглядело как обычный танец. — Я понимаю, что мой поступок был низким и недопустимым, и прошу у вас за это прощения… Но, Эль… — Он сделал паузу, и его глаза, обычно такие холодные и оценивающие, смотрели на меня с непривычной искренней мукой. — Позвольте попросить вас начать всё сначала. Позвольте мне всё исправить, дать мне один шанс. Эль, пожалуйста…

Его слова повисли в воздухе между нами, тяжёлые и неловкие. Я видела, как его челюсть напряглась, а в уголках глаз залегли морщинки беспокойства. Это была не та наглая самоуверенность, что прежде, а что-то другое — уязвимое и оттого ещё более раздражающее. Где-то рядом Кайлан замер, и его ледяное, безмолвное присутствие стало ощутимым, как предгрозовая тишина, сгущая воздух вокруг.

— Ты заслуживаешь только медленной и мучительной смерти, ублюдок, — прошипел призрак, и от его полупрозрачной формы пошли волны колючего, пронизывающего холода, а в глазах, потемневших до цвета грозовой тучи, вспыхнули искры чистой, немой злости. Мои собственные ощущения были схожими — магия клокотала под кожей, требуя выхода, — но я сжимала её железной хваткой воли.

— Магистр Вейн, ваш поступок перечеркнул всё хорошее, что могло быть между нами, — мой голос прозвучал плоским, безжизненным, как выветренный камень. — Поэтому вновь повторяю свою просьбу: отпустите меня. — Последние слова я произнесла уже с лёгким, но недвусмысленным стальным шипом в интонации, отбросив показную светскую любезность.

— Чёрт, Эль, из-за одной ошибки?! Одного срыва?! — с надрывом, почти выкрикнул мужчина, и его пальцы непроизвольно сжали мои руки сильнее, до боли. — Из-за этого ты лишаешь нас обоих счастливого будущего?!

— Ты это называешь ошибкой? — сгоряча выдохнул призрак, его прозрачные черты на миг исказились от невероятной ярости. — Ты её чуть не изнасиловал!

— Не заставляйте меня повторять трижды, — едва сдерживая бурлящую магию, сквозь стиснутые зубы процедила я. В кулаках, спрятанных в складках платья, уже искрила магия, а воздух вокруг стал плотнее, тяжелее, наполняясь запахом озона.

— Но Эль… — прошептал он, и его взгляд, полный безумного, искажённого надеждой огня, впился в моё лицо, будто он верил, что чем больше будет унижаться и просить, тем выше шанс на прощение. Глупец. — Прошу…

Призрак, доведённый до белого каления, внезапно нырнул в пространство между нами. Его форма вспыхнула ледяным синим сиянием, и он прошёл сквозь магистра, оставив после себя не просто холод, а пронизывающую до костей, выжигающую лёгкие стужу, от которой у того дёрнулись плечи и прервалось дыхание. В этот миг я рванулась, выдернув руки из его ослабевшей хватки, и, не оглядываясь, устремилась к выходу, наконец осуществив изначальный план — покинуть этот опостылевший бал, оставив за спиной гул, свет и наваждение.

Только когда я вышла за территорию академии, под холодные, безжалостно яркие звёзды ночного неба, дыхание стало ровнее. Я взяла курс на пустынный пляж, чтобы резкий, солёный ветер с моря выдул из головы остатки яда этого вечера.

— Спасибо, — тихо сказала я призраку, когда под ногами уже зашуршал мелкий, прохладный песок, а впереди зачернела бескрайняя полоса прибоя, мерно накатывающего на берег.

— Это меньшее, что я хотел бы для тебя сделать, — отозвался он, его голос звучал устало и печально в шуме волн и свисте ветра. — Но максимум, что я сейчас могу…

Он не договорил, но смысл повис в воздухе, горький и окончательный. Я села на прохладный, сыпучий песок, подтянула колени к груди и уставилась на тёмные, бесконечные воды, позволяя их ритмичному, древнему рокоту убаюкать внутреннюю бурю.

Глава 13. Затишье после бала

Домой я вернулась достаточно поздно, уставшая, но… счастливая, разумеется, проветрив голову и прокрутив в ней все прошедшие события. И пришла к выводу, что день мне понравился, давно я не получала такого простого, чистого удовольствия, даже несмотря на некоторые неприятные события. Заснула с лёгкой улыбкой на губах и ощущением прошедшего праздника, который оставил после себя странное чувство наполненности и тихого уюта.

Утром было на удивление легко вставать, и настроение было лёгким, воздушным — казалось, я могу свернуть горы. Наспех позавтракав ломтём тёплого, только что испечённого хлеба с маслом и сыром, запив все это чаем, я почти побежала в кузницу, охваченная жаждой творить. Мне отчаянно хотелось оставить после вчерашнего дня что-то материальное, вещественное — что-то, что будет напоминать об этом через много-много лет.

Сначала я долго размышляла, сидя на грубой деревянной табуретке и крутя в пальцах кусок мягкой серебряной проволоки. Остановилась в итоге на диадеме. Голубые камни должны были символизировать призрака, а красные — меня со следователем… Точнее, всем я буду рассказывать, что это только я, вернее, моё платье. Но в душе я понимала, что и он своё место на балу, и в моих воспоминаниях тоже занял. Несмотря на всё, его тёмный с серебром костюм, его стать, его уверенность вытеснили многое другое. Но не танец с призраком.

Дизайн рождался легко, будто сам лился из пальцев, переплетаясь с моей магией, которая помогала вооблощать мои мысли в реальность. Атмосферу бала, эти переплетения судеб и случайностей, я тоже хотела запечатлеть. Сталь под молотком и в горне превращалась в тончайшие лианы и ажурные завитки, переплетаясь в сложном, но изящном узоре. Посередине я закрепила сияющий голубой камень-каплю, холодный и глубокий, как ночное небо, а по краям — два огненных красных самоцвета, разделённых этой холодной голубизной центра.