Идеи и люди

А. Люс говорит: на Трактат «никогда не отвечали иначе как искаженными толкованиями и насмешками». 38[652] Неудивительно. Трактат невозможно опровергнуть, потому что он ставит под сомнение сами восприятия, точнее, их источник. Он предлагает самое коренное сомнение, глубже сомнений Декарта и Локка (хотя сам-то Беркли это отрицает и говорит, будто он ничуть не скептик). Он усомнился не в существовании того, что испытывают наши чувства, он усомнился в источнике чувственных данных, и усомнился неопровержимо.

В Трактате и в других местах Беркли тратит много сил на то, чтобы доказать, что замена материального мира на «мир вещей в Духе» совершается совершенно безболезненно — достаточно только заменить слово «вещь» на слово «идея». 39[653] И опровергнуть это учение трудно, но беда здесь та же, что и с переселением душ: если все обстоит именно так, мы неспособны заметить разницу. Может быть, души и переселяются, но наша нынешняя жизнь от того никак не зависит. То же самое с заменой вещей на идеи.

Однако можно смотреть на его учение не как на метафизику, но как на способ выражаться, на особый язык. Ведь Беркли (в значительной части своих сочинений) занят делом, которое еще не имело названия: психологией восприятия. Если уже Декарт говорил, что видимый мир мы не получаем «готовым» через каналы восприятия, но в значительной мере домысливаем сами (известный пример со слепорожденным, который, прозрев, увидит только цветовые плоскости, из которых не складывается ничего осмысленного; Беркли также прибегает к этому примеру) — Беркли пошел дальше, показав, что не только формы, но и расстояния, как мы их воспринимаем — плоды работы ума, пусть и бессознательной.

IV

Берклиева теория зрения, сколько можно понять, продолжает линию Декарта. Как и Декарт, Беркли утверждает, что зрение есть в немалой степени психическое явление, т. е. мы сами создаем образ упорядоченного в пространстве видимого мира. С той разницей, что Декарту его видимый мир показывает природа, а Джорджу Беркли — Бог. «Свет как язык, которому учатся не сразу» — это чистое и последовательное картезианство. Тут Беркли не сокрушитель основ, а верный ученик. Мы творим порядок из хаоса ощущений.

Главное дело Беркли, согласно Смирнову — психология восприятия. Утверждение esse est percipi совершенно верно в области психологии, но сомнительно в философии. Беркли напрасно (и не вполне обоснованно) решил придать своим психологическим открытиям философское значение. Это кое-что напоминает. Так Фрейд в наши дни из чисто психологических наблюдений попытался создать философию пансексуализма.

Поэтому и на пространство, и на время Беркли смотрит исключительно как на ощущения. Нет никакого пространства «вообще», как и времени. Это только меры, прилагаемые к расстоянию между предметами или идеями (для Беркли этого различия не существует). Как же быть с отдаленными предметами, видимый размер которых меняется по мере приближения к ним или удаления от них? Ничего подобного, отвечает Беркли, нам просто показывают совершенно разные образы, а мы принимаем их за одни и те же предметы.

Теория Беркли может показаться чрезвычайно отвлеченной. «Какая нам разница, — можете вы сказать, — Бог нам показывает то, что мы считаем видимым миром, или этот мир сам говорит за себя?» На самом деле он ставит важный вопрос о пределах восприятия. Можем ли мы определить источник наших ощущений? Нет. Можем ли мы убедиться, что именно стоит за ними? Нет. Даже не разделяя убеждений Беркли, легко увидеть, что это те же самые вопросы, какими от начала занимается «новый идеализм». Сам он возмущался, когда о нем говорили как о скептике; но смысл нового идеализма, что ни говори, в немалой степени в том, чтобы будить сомнение в твердости видимого мира, в несомненности «ощущений».

«Прием, оказанный его книге, оказался крайне разочаровывающим, но Беркли не пал духом». 40[654] Современники оценили ясность языка и ум автора, но не его доводы против бытия материи.

«Граф Пемброк, получив подаренный ему экземпляр «Принципов», выразил благодарность, добавив: «Вы человек остроумный и заслуживаете поощрения, но я не могу убедиться в несуществовании материи». Беркли попытался вовлечь его в переписку на эту тему, но безуспешно.

Д-р Сэмюэл Кларк, настоятель церкви Святого Иакова, и м-р Уистон, неортодоксальный богослов, прочли книгу и обменялись о ней заметками: «Они считают вас честным спорщиком и ясным писателем, но говорят, что ваши исходные принципы ложны... причисляя вас к отцу Мальбраншу, Норрису и ещё одному, чье имя я забыл». Беркли тогда написал им обоим, прося подробных возражений, но они отказались вступать в дискуссию». 41[655]

V

Особенность сочинений Беркли: пропасть между общими формулировками и частными определениями. Скажем, он говорит, что «свет есть язык Творца природы». Это прекрасное поэтическое выражение. Но сказав это, он и не пытается объяснить в точных словах, что именно и как выражает этот язык. Почему его Философские заметки производят больше впечатления, нежели обстоятельные трактаты о зрении? Потому что психология и поэзия его афоризмов не нуждаются в подробностях, подробности только испортят дело.

И еще вопрос: зачем Беркли понадобилось заниматься зрением? Люс пишет:

«Ответ отчасти в том, что в то время ощущалась потребность в новой теории зрения из-за начавшегося широкого использования очков, телескопов и микроскопов. Но более непосредственную причину приводит сам Беркли в «Принципах» (Раздел 43). Видимый мир обычно рассматривают как аргумент в пользу материального мира; здравый смысл утверждает, что мы видим внешний мир; следовательно, мир существует, и он находится вовне. Беркли отвечает на это возражение точным описанием видимого объекта, различая то, что мы действительно видим (формы света и цвета), и то, что, как нам кажется, мы видим или о чем делаем вывод. «Опыт о зрении» проводит радикальное различие между объектами зрения и осязания; он включает видимое в разум, оставляя осязаемое вовне, и в одном-двух местах почти намекает, что мир осязаемого — это и есть материальный мир. Таким образом, этот труд становится промежуточным этапом на пути к имматериализму, отвечая на возражения сторонников существования материи, но все же сохраняя материю, хотя и на заднем плане». 42[656]

Трактаты о зрении неоднородны. Опыт новой теории зрения совсем лишен поэзии и содержит только утверждения и доказательства. Беркли в нем показывает, что наши представления о расположении предметов в пространстве — плод не восприятия, но размышления над восприятиями, причем не только зрительными. Наше представление о пространстве создается в значительной мере осязанием и слухом. Сами же по себе зрительные впечатления (предметы «отдаленные» малы, предметы «близкие» велики) — довольно загадочны, к тому же зрение легко обмануть. А вот Новая теория зрения, защищенная и доказанная — не такова. Если первая книга ясна, выдержана в духе Локка; не только утверждает нечто, но и показывает, то вторая заявляет, что свет есть язык Творца природы; что световые впечатления суть произвольно выбранные знаки для того, чтобы сообщать нам о состоянии вещей и даже (как мы увидим в Алкифроне) о воле Божией; но ничего не объясняет. Она отличается от первой так же, как Иоанново Евангелие от первых трех (и тем же самым).

Посмотрим, что Беркли пишет о том, как мы воспринимаем вещи.

«Большое и малое, быстрое и медленное… не существуют вне духа, так как они совершенно относительны». 43[657] Если «новыми философами» признано, что тепло и холод относительны, почему бы не ризнать что «форма и протяжение не суть отпечатки или подобия качеств, существующих в материи»? 44[658] Движение также относительно, поскольку «если смена идеи в духе ускоряется, то движение, как известно, представляется более медленным без какого-либо изменения во внешнем предмете». 45[659]

«Идеи существования внешних предметов (outness) и пространства» — «чистая иллюзия, возникающая благодаря быстрому и мгновенному внушению воображения, которое столь тесно соединяет идею расстояния с идеями зрения, что мы склонны думать, будто она сама по себе есть собственный и непосредственный объект этого чувства». 46[660] «Все то, что собственно воспринимается зрительной способностью, ограничивается цветами с их оттенками и различными соотношениями света и тени». 47[661]

Другими словами: форма, протяжение, движение суть наши восприятия. Разум иной телесной природы ощущал бы их иначе. 48[662] То, что мы называем «объективным» миром, создается разумом... Я бы продолжил: под нашей «идеей мира» все же есть то таинственное, что наш разум превращает в простые и понятные «формы и расстояния». Вселенная темна, мы превращаем смутные тени в ясные образы» — это кажется истиной. Но Беркли идет дальше и говорит: за пределами нашего зрения нет вообще ничего.

Кажется, мы пришли к представлению о мире как темной пропасти, над которой наше воображение создает разноцветные призраки впечатлений? Нет. Мир берклеанской философии залит светом. Свет «есть язык Творца природы». 49[663] Здесь мы покидаем твердую почву вместе с ясными формулировками и переходим из мира Локка, так сказать, в мир поэзии.

Евфранор в диалоге Алкифрон учит, что

«Бог обращается к людям через посредство и использование произвольных внешних чувственных знаков, не имеющих ни сходства, ни необходимой связи с вещами, которые они обозначают и на которые указывают; если будет показано, что бесчисленными сочетаниями этих знаков открывается и становится известным нам бесконечное разнообразие вещей; что мы получаем таким образом наставления или сведения об их различных природах; что нас учат и предостерегают, чего избегать и к чему стремиться; и направляют, как упорядочивать наши действия и как поступать относительно вещей, удалённых от нас как во времени, так и в пространстве». 50[664]

Зрительные впечатления подобны семафорам на путях. Они указывают нам, когда стоять, когда двигаться, чтобы придти на место безопасно и в срок.

И далее из Алкифрона:

«Стоит также заметить, что знаки, мало рассматриваемые сами по себе или ради них самих, но лишь в их относительной способности и ради тех вещей, знаком которых они являются, приводят к тому, что ум упускает их из виду, направляя своё внимание непосредственно на обозначаемые вещи. Так, например, при чтении мы бегло пробегаем глазами знаки и переходим от них к смыслу. Отсюда часто можно услышать, как люди говорят, что видят слова, понятия и вещи при чтении книги, тогда как строго говоря, они видят лишь знаки, которые указывают на слова, понятия и вещи. И по аналогии, не можем ли мы предположить, что люди, не задерживаясь на непосредственных и подлинных объектах зрения, как на самих по себе малозначительных, устремляют свое внимание вперед, к самим обозначаемым вещам, и говорят, будто видят вторичные объекты, которые в действительности и строго говоря не видятся, а лишь указываются и постигаются посредством подлинных объектов зрения, единственно видимых?» 51[665]

Там же есть еще одно любопытное место о языке света. Споря о бытии Божием, Евфранор спрашивает: «Если окажется, что Бог действительно обращается к человеку — удовлетворит ли это вас?» и требует от Алкифрона («свободомыслящего» персонажа диалога) принять его теорию, если

«будет явно показано, что Бог обращается к людям через посредство и использование произвольных внешних чувственных знаков, не имеющих ни сходства, ни необходимой связи с вещами, которые они обозначают и на которые указывают; если будет показано, что бесчисленными сочетаниями этих знаков открывается и становится известным нам бесконечное разнообразие вещей; что мы получаем таким образом наставления или сведения об их различных природах; что нас учат и предостерегают, чего избегать и к чему стремиться; и направляют, как упорядочивать наши действия и как поступать относительно вещей, удалённых от нас как во времени, так и в пространстве». 52[666]

Выслушав обещанное доказательство, Алкифрон восклицает:

«Я знал, конечно, об одной метафизической гипотезе, согласно которой мы видим все вещи в Боге через соединение человеческой души с умопостигаемой субстанцией Божества — гипотезе, которую ни я, ни кто-либо другой не мог понять. Но мне и в голову не приходило, что можно всерьез утверждать, будто мы видим Бога нашими плотскими очами так же отчетливо, как любого человека, и что Он ежедневно обращается к нашим чувствам на явном и ясном языке!» 53[667]

VI

Беркли «самый германский» из британских философов, он почти переступает границу между философией и богословием, если не прямо поэзией. Беркли занят еще и оправданием Божества. (В те времена этим еще было можно заниматься. Лейбниц издал Теодицею одновременно с Трактатом о принципах, в 1710 году.) Беркли не просто склонен к теодицее — он вынужден за нее взяться. Если «мир» существует только в божественном Духе, то все мирские приключения, в том числе печальные и злые — тоже от Духа. Оправдание Божества делается необходимо.

Но есть тут и вторая струя: радостно-умиротворенный взгляд на мир, свойственный веку. «Физико-теологическое» доказательство располагало к безмятежности. «Исследование природы всюду снабжает высшие науки известными аргументами, которые иллюстрируют и доказывают мудрость, всеблагость и могущество Бога». 54[668] Как говорит Уилли:

«Приближаясь к XVIII веку, мы сталкиваемся с неуклонным угасанием того, что называют трагическим чувством жизни. Слишком долго, казалось людям, мы твердили, что мы жалкие грешники и нет в нас здоровья. Пора сменить тон на что-то более радостное, более подобающее вежливому и цивилизованному веку. Как выразился один из лучших представителей эпохи, Галифакс, в Характере Колеблющегося (1684): «Не вечно же бурям и громам греметь; ясное небо порой делало бы Церковь более похожей на Небеса» — особенно нашу Церковь, которая (слава Богу) сама есть «колеблющийся, балансирующий между безумием платонических видений и летаргическим невежеством папистских снов». «Религия, — пишет тот же автор в Советах дочери (той самой, что стала матерью лорда Честерфилда), — вещь радостная, и настолько далекая от вечной вражды с добрым нравом, что неразрывно с ним связана». «Мудрый эпикуреец был бы религиозен ради удовольствия». «Ничто не становится лучше от того, что кисло, и было бы несправедливо, если бы религия, лучшая из вещей, была таковой. Давайте же изгоним из религии ее мрачные и трагические элементы — ее ревнивого и гневного Бога, ее убежденность в греховности; поставим на место Иеговы Высшее Существо, в Котором нет никакой тьмы, и увидим в потомках Адама племя, которе всегда любило бы высшее, если бы коварные жрецы не мешали им это увидеть. Против Deus absconditus, Dieu irrité Паскаля Шефтсбёри выдвигает божество, которое есть «самое добродушное Существо в мире». «Какое восхитительное представление дает он о Божестве, — говорит Коллинз о Тиллотсоне, — одного этого достаточно, без всяких дальнейших доводов, чтобы заставить атеиста пожелать существования Бога». Поль Азар недавно описал деистов того времени как «рационалистов, тоскующих по религии»: людей, которых дух времени оторвал от правоверия, но которые хотели думать, что склон, на который они ступили, не настолько скользок, чтобы привести их к атеизму. Эпоха была готова вычеркнуть «Блаженны плачущие» из Заповедей Блаженства». 55[669]

Как-то это напоминало состояние русских умов в 1990-е. «Как хорошо это разнообразие! Да, многим из нас плохо, но зато какое богатство состояний при полной свободе каждого! Да, в зоопарке раскрыли клетки и предоставили зверей самим себе, зато они наслаждаются полной свободой!» (примерно так говорила В. Новодворская). Причины русского фактопоклонства были, конечно, не те, что у англичан.

Просвещенное английское мировоззрение XVIII века Уилли называет «космическим торизмом»: даже во вселенной тори чтит начальство и существующий строй. Наше мировоззрение 1990-х гг. имело иные корни; оно развивалось «от противного». «Классовый подход» набил оскомину; эгалитарные требования власти также; в разоренной стране видели почву, на которой взойдет «крепкий труженик», он же хозяйственно независимая личность. Взошло совсем другое: олигархия известного происхождения и бесчисленный класс разбойников больших и малых — при потерянности большинства населения. Это тихое большинство впоследствии захочет реставрации советских порядков; больше идейной атмосферы, нежели собственно «порядков», потому что возвращаться к бедности и неустроенности никто не хочет. Избиратели 2025 года тяготеют к советскому «умственному климату». Кстати, выражение climate of opinion было отчеканено английским мыслителем-картезианцем XVII столетия Джозефом Гленвиллом.

В Пассивном повиновении (о котором более подробный разговор будет дальше, как и об Алкифроне) Беркли много и последовательно говорит в защиту благости миропорядка. Обратная сторона его проповеди «непротивления» именно в том, что в мире все идет к лучшему:

«Поскольку естественный разум ясно свидетельствует, что существует верховное всеведущее Существо, Которое одно только может сделать нас навечно счастливыми или навечно несчастными; из этого очевидно следует, что единственным правилом, которым должен руководствоваться каждый, кто действует согласно принципам разума, является соответствие Его воле, а не какие-либо соображения временной выгоды». «Следовательно, превыше всего мы должны стремиться распознать Божественную волю или общий замысел Провидения относительно человечества, а также наиболее прямые пути к осуществлению этого замысла, и это представляется подлинным и верным способом открытия естественных законов. Поскольку законы суть правила, направляющие наши действия к цели, задуманной законодателем, то для познания Божьих законов нам следует прежде всего исследовать, какова та цель, которую Он предназначил достигать через человеческие деяния. Итак, поскольку Бог есть существо бесконечной благости, очевидно, что цель, которую Он предлагает, есть благо. Но Бог, обладая в Себе всем возможным совершенством, из этого следует, что это не Его собственное благо, но благо Его творений». 56[670]

Человек двадцатого столетия, а тем более двадцать первого, в этом месте стоит в недоумении и не знает, что думать. Дальше — любопытнее:

«Цель или общий замысел Провидения — не частное благо того или иного человека, народа или эпохи, но общее благосостояние всех людей, всех народов, всех эпох мира, которое, по замыслу Бога, должно быть обеспечено совместными действиями каждого человека». 57[671]

То есть: 1) цель Бога — людское благо; 2) но не благо той или иной личности; 3) а благо безликих будущих поколений или «всей совокупности человечества», то есть не то, на которое могут рассчитывать Джон или Питер. Кроме того, это «благо» удивительно напоминает то, которое обещают своим последователям поклонники «прогресса» («ваши потомки когда-нибудь будут счастливы»).

Творец природы, говорит далее Беркли, «действует в соответствии с определенными неизменными законами, которые Он не преступает из-за случайных бед, вытекающих из них. Предположим, что князь, от жизни которого зависит благополучие царства, упадет с обрыва; у нас нет причин думать, что всеобщий закон тяготения будет приостановлен в этом случае. То же самое можно сказать и обо всех других законах природы, которые, как нам кажется, не допускают исключений в отдельных случаях». 58[672] Таким образом, зло в мире — совокупность «случайных бед», вытекающих из точного выполнения законов.

«И так как без такой устойчивости в природе, мы вскоре, вместо этого прекрасного каркаса, увидим лишь беспорядочный и запутанный хаос; так что, если однажды станет известно, что нравственные поступки людей не должны направляться определенными незыблемыми правилами, в системе разумных существ, или нравственном мире, уже не будет той красоты, порядка и согласия, которые тогда все покроются мраком и насилием. Правда, тот, кто стоит близко к дворцу, вряд ли сможет правильно оценить архитектуру и симметрию его частей, поскольку ближайшие всегда кажутся непропорционально большими. И если у нас есть желание составить справедливое представление о порядке и общем благополучии, которые незыблемые законы природы и морали налагают на мир, мы должны, если можно так выразиться, выйти из него и представить себя далекими зрителями всего, что в нем происходит и содержится; иначе мы непременно обманемся слишком близким взглядом на мелкие текущие интересы нас самих, наших друзей или нашей страны». 59[673]

Кому же, однако, легче оттого, что его жизнь, жизнь его страны — только часть «прекрасного дворца»?

Беркли, правда, считает, что зло возникает с необходимостью только из нарушения законов:

«Однако мы отрицаем, что мудрость и благость Законодателя могут быть поставлены под сомнение или могут быть поставлены под сомнение из-за отдельных зол, которые обязательно и закономерно возникают в результате нарушения одного или нескольких хороших законов, и лишь случайно — в результате соблюдения других». 60[674]

И далее:

«Таково нынешнее положение, столь неупорядоченны воли и столь необузданны страсти людей, что мы ежедневно наблюдаем явные нарушения естественных законов, которые, будучи всегда совершаемы в пользу злых, неизбежно должны иногда оборачиваться тяжелыми невзгодами и страданиями для тех, кто твердым соблюдением этих законов стремится оправдать себя в глазах своего Создателя. Короче говоря, не существует правил морали, включая наилучшие, которые не могли бы подвергать добрых людей великим страданиям и лишениям, что необходимо проистекает из порочности тех, с кем им приходится иметь дело, и лишь случайно связано с самими этими хорошими правилами». 61[675]

Выход — в терпении, которое должно окупиться в следующем мире:

«И как, с одной стороны, было бы несовместимо с мудростью Божьей, если бы Бог, терпя возмездие в виде обмана, лжесвидетельства и тому подобных действий со стороны преступников, наказывал один проступок другим: так, с другой стороны, было бы несовместимо с Его справедливостью, если бы Он оставил добрых и невинных безнадежной жертвой для злых. Поэтому Бог назначил день расплаты в другой жизни, и в этом нам помогают Его благодать и добрая совесть. Поэтому мы не должны гневаться на Божественные законы, проявлять недоброжелательность или нетерпение к тем преходящим страданиям, которым они случайно подвергают нас, и которые, как бы ни были тягостны для плоти и крови, все же покажутся незначительными, если сравнить малость и быстротечность этого мира со славой и вечностью следующего». 62[676]

Теодицея у Беркли связана не только с оптимистическим настроением века, но и с любимой его идеей: светом как языком Творца.

«Сей язык имеет необходимую связь со знанием, мудростью и благостью. <…> Мгновенное порождение и воспроизведение столь многих знаков, сочетаемых, растворяемых, переставляемых, разнообразных и приспособленных к бесконечному множеству целей, постоянно меняющихся в зависимости от обстоятельств и им соответствующих, — будучи совершенно необъяснимым и непостижимым законами движения, случаем, судьбой или подобными слепыми началами, — являет и удостоверяет непосредственное действие духа или мыслящего существа; и не просто духа, который можно предположить за любым движением или тяготением, но Духа мудрого, благого и промыслительного, который направляет, правит и управляет миром. <…> Сей зрительный язык доказывает не просто Творца, но попечительного Правителя, в действительности и непосредственно присутствующего и внимательного ко всем нашим интересам и движениям, Который наблюдает за нашим поведением и заботится о малейших наших действиях и намерениях на протяжении всей нашей жизни, непрестанно наставляя, предостерегая и направляя самым очевидным и ощутимым образом». 63[677]

«Из всего этого я заключаю, — говорит Филонус в Трех разговорах, — что есть Дух, который во всякий момент вызывает во мне все те чувственные впечатления, которые я воспринимаю. А из разнообразия, порядка и особенностей их я заключаю, что Творец их безмерно мудр, могуч и благ».

Гилас в том же диалоге позволяет себе усомниться в том, что у Бога может быть «идея страдания» и что Он сам может страдать:

«Ты утверждал, что все идеи, которые мы воспринимаем извне, исходят от духа, который воздействует на нас. Следовательно, идеи страдания и горя находятся в Боге — другими словами, Бог испытывает страдание; а это значит сказать, что в божественной природе есть несовершенство, что, как ты признаешь, нелепо. Таким образом, ты впал в явное противоречие». 64[678]

Филонус, то есть Беркли, отвечает: Бог знает, что такое страдание, может его причинять нам, но не может его испытывать. Спорно! Разумеется, мы начиная с Платона уверены, что Божество всесовершенно, и потому, в частности (добавляет Платон) должно иметь форму шара, ибо шар — совершеннейшая фигура. О «шаровидности» Божества больше не говорят. Однако в том, что Бог не может испытывать страданий, мы по-прежнему уверены (или были уверены в XVIII веке). С тех пор, конечно, свобода мнений расширилась и мы теперь способны помыслить страдающее Божество.