История моей любви

Алексей Тимофеев

История моей любви

Глава 1

Дождь начался в два. Не ливень — мелкий, злой, пробирающийся под воротник. Я стоял под навесом «Lawson» и смотрел, как в лужах расплывается неон. Красный, белый, синий — цвета, которые уже никому не нужны в три часа ночи.

Телефон вибрировал. Новый заказ. Рамэн из «Ичиран» для кого-то, кто живёт в десяти минутах езды у реки. Там обычно спят офисные работники, которые завтра в восемь должны быть на станции, но вместо сна едят тонкоцу и смотрят стримы.

Я сел на велосипед. Цепь визжала — её пора смазывать, но когда? Утром школа. Днём сон, если повезёт. Вечером — снова работа.

Мама ушла сто семьдесят три дня назад. Я считаю не потому, что скучаю. Просто так легче ориентироваться во времени. До этого всё текло — понедельник, вторник, среда — одна серая полоса. А потом она оставила записку на холодильнике под магнитом из Киото, и время разделилось. До. После.

Записка до сих пор там. Я не выбрасываю. Не потому что ценю — просто не хватает сил поднять руку и сорвать.

Ветер с реки был холодным. Я нажал на педали, и велосипед въехал в темноту между фонарями. Город в это время не спит — он притворяется. Магазины закрыты, машины редки, но где-то в окнах горит свет. Кто-то не может уснуть. Кто-то ждёт рамэн.

Я доставил заказ. Мужчина лет тридцати открыл дверь в спортивных штанах и футболке с выгоревшим логотипом. Он не посмотрел мне в лицо. Сказал «сумимасэн» — хотя я должен был извиняться за опоздание на две минуты из-за дождя. Закрыл дверь.

Я стоял в коридоре и слушал, как за дверью щёлкают палочки по керамике. Потом поехал обратно.

В квартире пахло плесенью и пустотой. 1K — одна комната и кухонный уголок. Мамина обувь всё ещё стоит в прихожей. Белые кроссовки, которые она носила на работу. Я не выбрасываю и их тоже. Пусть стоят. Пусть собирают пыль. Это уже не мемориал — это просто лень, которая превратилась в привычку.

Я разогрел онигири в микроволновке. Рис был резиновый, начинка из лосося — кисловатая. Я ел, стоя у раковины, потому что мыть стол не хотелось. Вода капала. Кран никто не чинил.

В зеркале на двери шкафа я увидел себя. Тёмные круги под глазами. Губы обветренные. Гакуран висел на вешалке — чёрный, выцветший на плечах. Я ненавидел эту форму. Не потому что она некрасивая. Потому что она требует, чтобы я был школьником. А я уже давно не тот.

Я лёг на футон. Будильник на телефоне — пять сорок пять. Два с половиной часа. Я закрыл глаза и сразу провалился в сон без сновидений. Это единственное, что я ценю в усталости — сон, как выключение света.

Будильник вырвал меня из чёрной ямы. Тело болело — особенно спина, от седла. Я встал, не открывая глаз, по привычке дошёл до умывальника. Вода ледяная. Я смотрел на своё отражение и думал: если бы я исчез, кто-то заметил бы? Кроме хозяина квартиры, которому я каждое первое число кладу конверт в почтовый ящик.

Школьный автобус 4. Он ходил раз в двадцать минут с остановки у моста. Я пришёл раньше — стоял под навесом, курил электронную сигарету, купленную на сдачу. Не потому что нравится. Просто что-то делать руками.

Автобус подъехал с шипением. Внутри было тепло и пахло резиной от сидений. Я сел у окна, в последнем ряду, как всегда. Закинул ногу на ногу и прислонился лбом к стеклу. Оно было холодным и вибрировало от мотора.

На следующей остановке вошла она.

Я знал её в лицо — видел в школе, но не знал имени. Первый курс, наверное. Младше меня. Она была мокрой — дождь не прекращался. Волосы тёмные прилипли к щекам. Она не села рядом — села напротив, через проход, у другого окна.

Она достала телефон и уставилась в экран. Я смотрел на её руки — бледные, с обгрызанными ногтями. На запястье — резинка для волос, розовая, выцветшая.

Автобус тронулся. Я закрыл глаза, но не мог уснуть. Почему-то сегодня не мог. Я чувствовал её присутствие — не потому что она излучала что-то. Просто она была такой же сонной, такой же нездесь, как и я. Её голова кивала в такт ударам колёс о стыки асфальта.

Я думал о маме. О том, что она, наверное, сейчас тоже где-то едет на автобусе. Или уже нет. Я думал о том, что вчерашний рамэн был холодным, когда я его доставил. О том, что кран всё ещё капает. О том, что скоро контрольная по математике, и я завалю её, потому что не открыл учебник две недели.

Автобус подъехал к школе. Она встала первой. Я дал ей время выйти — чтобы не идти рядом. Она спустилась по ступенькам, не оглядываясь, и пошла к воротам, сгорбившись от дождя.

Я вышел следом. Вода затекла за воротник. Я поднял воротник гакурана и пошёл за ней на расстоянии пяти метров. Не потому что преследовал. Просто мы шли в одно место.

В коридоре школы пахло мокрой шерстью и старым паркетом. Я прошёл мимо своего шкафчика, не открывая его. Уроки начинались через десять минут. Я знал, что усну на первом же уроке. И никто не разбудит.

Я сел за парту, положил голову на руки и закрыл глаза. Последнее, что я увидел перед сном — её спину. Она стояла у шкафчика напротив, искала что-то в сумке, и её плечи были подняты к ушам — так, будто она ждала удара.

Я подумал: мы оба ждём удара. Просто от разных вещей.

Потом я уснул.

Глава 2

Я проснулся не от звонка, а от тишины. Урок закончился, класс шумел, перекладывал тетради, кто-то толкнул мою парту ногой. Я поднял голову — на щеке остался след от складки рукава гакурана. Слюна на углу рта. Я вытер её тыльной стороной ладони, не глядя, заметил это кто-то или нет.

Математика. На доске — формулы, которых я не видел. Учитель, Исida-сэнсэй, уже ушёл. На моей тетради — мокрое пятно от слюны и размазанная строчка чернил, которую я начал писать ещё до сна. Не помню, что хотел записать.

Я встал, захлопнул тетрадь и засунул в портфель. Вокруг меня двигались тела — одноклассники, которые знали друг друга с младшей школы, делили секреты, смеялись над одними и теми же мемами. Я проходил мимо них, как призрак. Не потому что меня обижали. Просто я не был частью их ткани. Я был пятном на стене, к которому привыкли не обращать внимания.

В коридоре пахло обедом — рыбой, мисо-супом, рисом из столовой. Я не пошёл туда. У меня не было бенто, и покупать обед в школьной столовой — это значило стоять в очереди, а в очереди кто-нибудь обязательно спросит: «Рен, ты опять спал?» Или хуже — попытается подшутить. Я не ненавидел их за это. Просто не хотел тратить силы на ответы.

Я вышел на лестничную клетку, на третий этаж, где никто не ходил. Там, за дверью в техническое помещение, был узкий подоконник. Я сел на него, прислонился спиной к холодной стене и достал из портфеля онигири. Купил утром в том же «Lawson», где стоял в дождь. Сёмга. Резиновый рис. Я ел медленно, глядя в окно на школьный двор.

Двор был пуст. Деревья — клёны, посаженные ещё до того, как я родился — стояли голые, мокрые. Весна должна была прийти, но не торопилась. Я смотрел на ветки и думал о том, что они не жалуются. Они просто стоят. Может, это и есть мудрость — просто стоять и не жаловаться.

Я закончил онигири. Пакет от него смял и засунул в карман гакурана — выбросить потом, когда никто не увидит. Я не хотел, чтобы дворник злился. Злой дворник — это ещё один человек, который будет смотреть на тебя с презрением. У меня и так хватает.

После школы я не пошёл домой. Дома было холодно, и кран всё ещё капал. Вместо этого я поехал на велосипеде в центр — не потому что мне было чем заняться, а потому что двигаться легче, чем сидеть. Движение создаёт иллюзию цели.

Я проехал мимо станции. Там толпились люди в костюмах, спешившие с работы. Мимо универмага, где горели витрины с весенней одеждой. Мимо кафе, из которого доносился запах жареной курицы. Я нигде не останавливался. У меня не было денег, чтобы зайти. Вчерашняя смена принесла четыре тысячи иен. Три я уже отложил на аренду. Одна — на еду до следующей смены.

Я остановился у реки. Сел на набережную, свесив ноги вниз. Вода была серой, быстрой, грязной. Там плавали пластиковые бутылки и листья. Я смотрел на течение и думал: если бы я упал, меня бы унесло. Не потому что хотел. Просто интересно — как далеко? До океана? До того места, где вода становится чистой?

Я сидел так минут двадцать. Потом вспомнил, что мне нужно купить батарейки для фонарика на велосипеде. Он мигал вчера, и без него ночью — опасно. Полиция может остановить. Штраф — пять тысяч. У меня нет пяти тысяч.

В магазине «Daiso» я купил батарейки за сто иен. Потом зашёл в «Lawson» — не есть, просто погреться. Стоял у полки с журналами и смотрел на обложки. Там были девушки с улыбками, которых я никогда не встречал в реальной жизни. Парни с причёсками, стоящими больше, чем моя недельная зарплата. Я смотрел на них и чувствовал себя вырезанным из другой бумаги. Не завидовал. Просто не понимал, как это — быть на обложке. Быть хоть в чём-то главным.

Вернулся домой в шесть. Квартира встретила меня темнотой и запахом старого блюда. Мама готовила здесь последний раз три месяца назад. Карри. Запах въелся в обои и не выветривался. Я включил свет — люминесцентная лампа замерцала, прежде чем загореться полностью. Тусклый, болезненный свет.

Я сел на пол и поменял батарейки в фонарике. Проверил — работает. Потом лёг на футон, не раздеваясь. Закрыл глаза. Нужно было поспать до смены. Но сон не шёл. В голове крутились цифры: четыре тысячи, минус три за аренду, минус сто за батарейки, минус двести за онигири. Осталось семьсот. На что мне семьсот иен до следующей смены?

Я встал, подошёл к холодильнику. Там висела записка мамы. Я прочитал её снова. Впервые за сто семьдесят три дня. «Рен, прости. Мне нужно подумать. Я позвоню.» Она не позвонила. Я не ждал. Просто каждый день проверял телефон — не потому что надеялся. Просто привычка. Как дышать.

Я сел за стол и достал учебник по японскому языку. Нужно было сделать домашнее задание. Прочитал одно предложение три раза — не вник. Буквы плавали. Я закрыл книгу и смотрел на обложку. Там была фотография сакуры. Яркой, ненастоящей. Я ненавидел сакуру. Все ненастоящие вещи вызывали во мне злость. Но я не злился громко. Я просто чувствовал, как внутри что-то сжимается, становится тяжёлым, каменным.

В девять я встал, оделся, проверил телефон. Заказов пока нет. Я вышел на балкон — там было холодно, ветер бил с реки. Я закурил электронную сигарету. Пар поднимался вверх и тут же развеивался. Я думал о том, что мне семнадцать. Что я должен готовиться к экзаменам. Что я должен мечтать о университете. Что я должен влюбляться, ходить на свидания, смеяться в кафе.

Вместо этого я стоял на балконе в промёрзшей куртке, курил пар, который пахнет персиком, и ждал, когда мне придёт заказ на доставку рамэна незнакомому человеку.

Телефон вибрировал. Заказ. Я спустился по лестнице, сел на велосипед и поехал в ночь.

Смена прошла как всегда. Три заказа. Дождь кончился, но остался ветер. Я ездил по пустым улицам, и город казался мёртвым. Не злым — просто безразличным. Как я.

В четыре утра я вернулся. Съел холодный онигири — оставшийся со вчерашнего дня. Лёг. Проспал два часа. Будильник. Встал. Умывался. Гакуран. Автобус.

Я шёл к остановке и чувствовал, как ноги не слушаются. Как будто я не спал, а был отключён. Разница тонкая, но важная. Сон даёт отдых. Отключение — просто паузу между одним и тем же.

Автобус подъехал. Я сел на своё место — последний ряд у окна. Прислонился лбом к стеклу. Оно было холодным.

На следующей остановке вошла она. Та девочка из прошлого раза. Сегодня она была сухая — дождь кончился. Волосы расчёсаны, но всё так же тёмные. Она села на своё место — напротив, у другого окна. Достала телефон. Уставилась в экран.

Я посмотрел на неё секунду. Не потому что она была особенной. Просто она была единственным движением в мёртвом вагоне. Потом я закрыл глаза.

Я думал о том, что она, наверное, тоже не выспалась. Что у неё тоже есть свои причины садиться на этот автобус в семь утра. Но я не хотел знать эти причины. Знание — это связь. А связь — это то, что рано или поздно рвётся. Лучше не начинать.

Глава 3

На кухне пахло мисо-супом и жареным лососем. Мама готовила завтрак в фартуке с вышитыми кроликами — подарок от папы на прошлый день рождения. Она шутила, что в таком фартуке можно идти на бал, и папа отвечал, что она и так на балу каждое утро.

— Юи, передай соевый соус! — крикнул папа из гостиной, торопясь завязать галстук.

— Вот, — она протянула бутылку через дверной проём. — Ты опять опаздываешь.

— Совещание в восемь тридцать, — папа выскочил на кухню, поправляя воротник. — Если я приду в восемь тридцать пять, мир не рухнет, но мой начальник будет ворчать. А ворчание начальника — это звуковое загрязнение.

Юи усмехнулась. Папа всегда так говорил — преувеличивал, шутил, разряжал обстановку. Мама махнула на него лопаткой:

— Ешь хоть что-нибудь, а то опять кофе на голодный желудок.

— Я усвою кофе, — папа чмокнул маму в щёку, потом Юи в макушку. — До вечера, зайчата.

Дверь захлопнулась. Тут же из детской выбежал брат — Рику, девять лет, в школьной форме на вырост, рукава закатаны до локтей.

— Юи, где мой ранец? Я не могу найти ранец! Я без ранца не пойду!

— Он в прихожей, где и вчера, — Юи наложила ему рис в мисочку. — И не кричи. Мама головой болеет.

— Я не болею, — мама отмахнулась, но Юи видела, как она прижимала ладонь к виску. — Просто не выспалась.

— Потому что встала в пять, чтобы приготовить ланчи, — Юи взяла нож и начала резать яблоко для бенто. — Я же говорила, я могу сама.

— Твои ланчи — это хаос, — мама улыбнулась. — Красивый хаос, но хаос.

Юи пожала плечами. Она не обижалась. Мама любила готовить, любила заботиться, и Юи знала — если отнять у мамы эти утренние ритуалы, мама будет чувствовать себя бесполезной. Поэтому Юи просто помогала — нарезала, убирала, следила за Рику, пока мама заканчивала суп.

Она вышла из дома в семь двадцать. На улице было прохладно, но солнечно. Юи шла на остановку и напевала под нос песню, которую слышала по радио. Она любила утро. Любила этот момент, когда день ещё не начался, и всё кажется возможным.

В школе она смеялась с подругами. Маи рассказывала про свою собаку, которая испугалась пылесоса, и Юи хохотала так, что пришлось прижимать ладони к животу. На перемене она помогла Хоноке разобраться с домашкой по математике — терпеливо, по шагам, не говоря «ну это же просто».

Но к обеду что-то село внутри. Не резко — как будто кто-то тихо вытянул штепсель. Она сидела за партой на последнем уроке и чувствовала, как улыбка становится тяжёлой. Как будто лицо — это маска, которую нужно держать руками. А руки устали.

Она не знала, почему. Ничего плохого не случилось. Просто... всё. Утренний шум, смех, объяснения, вопросы, вечная готовность быть рядом, быть полезной, быть светлой. Иногда от этого уставала даже батарейка.

После уроков подруги позвали её в кафе.

— Юи, идёшь? У них новое меню с парфе!

— Не сегодня, — она улыбнулась — и сразу почувствовала, как щёки ноют от напряжения. — Нужно домой помочь.

— Эх, ты всё дом, дом, — Маи ткнула её в бок. — Когда-нибудь сбежишь с нами!

— Обязательно, — кивнула Юи.

Она не шла домой. Она пошла вверх по лестнице — той самой, в дальнем крыле, куда никто не ходил. Ей нужно было пять минут. Просто пять минут, где никто не ждал от неё улыбки, где можно было снять маску и просто быть тихой.

Часть вторая. Лестница

Рен сидел на подоконнике и смотрел, как ветка клёна бьётся о стекло. Он закончил онигири, но не спешил уходить. Здесь было тихо. Здесь не пахло чужой едой и не слышно было голосов.

Шаги по лестнице. Он не обернулся. Пусть идут мимо.

Но шаги остановились. Потом — тишина. Рен повернул голову.

Это была она. Девочка из автобуса.

Она села на ступеньку ниже, у перил. Не расплакалась. Не съёжилась. Просто села, обхватила колени руками и вздохнула — так глубоко, будто весь день держала воздух в лёгких.

Рен отвёл глаза. Ему не хотелось лезть. Чужие проблемы — не его проблемы.

Но она сидела и молчала. Не рыдала. Просто молчала. И это молчание было другим — не тяжёлым, как у него. Скорее... уставшим. Как будто она присела передохнуть после долгой ходьбы.

Минута. Две.

— Ты в порядке? — спросил он. Голос прозвучал грубовато — он давно не начинал разговоры первым.

Она вздрогнула и подняла голову. Глаза были не красные. Просто... тихие. Она посмотрела на него, и он увидел, что она его узнала.

— А, — она чуть приоткрыла рот. — Ты из автобуса.

— Ага.

— Ты всегда спишь.

— Не всегда.

Она кивнула, как будто это было вполне нормальное объяснение. Потом повернулась к окну.

— Я в порядке, — сказала она. — Просто... сегодня какой-то долгий день.

Рен посмотрел на неё. Она не выглядела сломанной. Она выглядела так, как он себя чувствовал каждое утро — когда нужно встать, одеться, сделать вид, что ты человек.

— Дни бывают такими, — сказал он.

— Да, — она улыбнулась. Не широко, не по привычке — по-настоящему, но устало. — Я обычно не такая. Обычно я весёлая.

— Я обычно не разговариваю с незнакомцами, — сказал Рен.

Она тихо рассмеялась. Звук был коротким, почти неуловимым.

— Тогда мы оба сегодня необычные.

Они помолчали. Ветер стих. Ветка перестала биться о стекло.

— Я Юи, — сказала она вдруг.

Рен замер. Имя — это уже что-то. Имя — это ниточка, за которую можно подтянуть человека ближе. Он не хотел. Но она смотрела на него с таким простым, открытым ожиданием, что отказываться было грубее, чем отвечать.

— Рен, — сказал он.

— Рен, — повторила она, как будто проверяя на вкус. — Странное имя.

— Обычное.

— Для меня странное. Я не знаю ни одного Рена.

Он пожал плечами. Она тоже пожала.

— Ладно, — встала она, поправила складки на юбке. — Мне пора. Мама волноваться будет.

Она пошла к лестнице, потом обернулась.

— Спасибо, что не стал расспрашивать. Ненавижу, когда расспрашивают.

— Я тоже, — сказал Рен.

Она улыбнулась — уже почти по-настоящему, почти по-своему — и спустилась вниз.

Рен сидел ещё десять минут. Он думал о том, что она сказала «я обычно весёлая». Он думал о том, как это — быть обычно весёлым. Как это — иметь энергию, которую можно тратить на улыбки, а потом просто устать и присесть на лестнице.

Он встал и пошёл на последний урок. В коридоре пахло мокрым паркетом и чем-то ещё — чем-то, что было похоже на весну.