Второй шанс на любовь.

Пейзаж за окном резко переменился – показались лесистые холмы, затем серые скалы, прорезанные быстрыми реками. Погода испортилась, небо затянуло свинцовыми тучами, и по стеклу застучали первые тяжёлые капли дождя.

И в этот стук, в этот серый, тоскливый свет ворвался он. Нейт.

Не тот, что на выпускном, а тот, что был до. Тот, что подходил к её парте после уроков и смотрел на её чертежи. «Это что, новый мост? Выглядит… стабильно». Голос его был тихим, заинтересованным. Тот, что «случайно» оказывался рядом, когда она несла тяжёлые книги. Тот, что на школьном карнавале выиграл для нее огромного плюшевого мишку и, краснея, вручил его. «Он… он похож на тебя. Ну, такой же серьёзный».

Слова. Такие простые, такие искренние. Они впитывались в неё, как вода в сухую землю, рождая первые, хрупкие ростки доверия и… любви. Да, она думала, что это любовь. Она ловила каждое его слово, каждую улыбку, складывая их в копилку своего счастья, не подозревая, что это фальшивые монеты.

Дождь за окном превратился в ливень, стекая по стеклу потоками, искажая мир в размытые, плачущие пятна.

И тут, сквозь шум воды и стук колёс, прорвалось то самое. Яркий свет софитов, блеск её платья, его рука на её талии. Его шепот у уха во время медленного танца: «Ты сегодня самая красивая. Я… я рад, что ты со мной». И её собственное сердце, готовое выпрыгнуть из груди от счастья. А потом… холодок ночного воздуха у озера, дрожь не от холода, а от предчувствия, и этот голос, доносящийся из темноты, такой знакомый, такой родной и такой… чужой. «Пять баксов, ребята! Я же говорил!» И смех. Всепоглощающий, разрывающий мир на части смех.

Поезд вырвался из полосы ливня. На западе, в разрыве туч, горел последний клочок кроваво-красного заката, а на востоке уже густела новая ночь.

Аманда сидела, не двигаясь. Слез больше не было. Было только полное, леденящее опустошение. Она видела всё это – всю палитру своей прежней жизни, от яркой, солнечной дружбы до тёмной, обжигающей боли предательства. Она видела лица тех, кто любил её по-настоящему, и того, кто эту любовь подделал. Она сбежала не только от Нейта. Она сбежала от всей этой правды – и прекрасной, и ужасной. От любви, которая казалась ей теперь такой же далёкой и недоступной, как эти пролетающие за окном огни незнакомых городов.

Она прижала ладони к холодному стеклу, будто пытаясь дотронуться до тех ушедших образов, до той девочки, которой была. Но поезд несся вперёд, неумолимо, увозя её всё дальше и дальше – не только в пространстве, но и во времени, в новую, пустую и беззвездную ночь её жизни. А в ушах, под мерный стук колёс, теперь навсегда будет звучать горькая симфония: звонкий смех Рози, твёрдый голос Кристен, умный спор Лиззи… и этот чужой, страшный смех, поставивший жирную галочку на всём, во что она верила.

Глава 3: Прогулка к озеру.

Настоящее время…

Август, 2019

***

В одной долине, где ветер пел песни через ущелья, а реки несли истории в океан, жил Глиняной Человечек. Он был вылеплен давно, и форма его была несовершенна: одна рука короче другой, спина сгорблена от старых тяжестей, а на щеках застыли трещины – следы недавних слез и непролитых обид.

Глиняной Человечек с завистью смотрел на горные вершины, где, как ему казалось, обитали Совершенные Люди из чистого мрамора. «Вот бы мне стать таким же – гладким, сильным, безупречным!» – думал он. И принялся за работу.

Он скоблил себя острыми камушками, пытаясь стереть шероховатости. Он растягивал короткую руку, причиняя себе боль. Он замазывал трещины пылью, но они проступали вновь, стоило лишь ему вздохнуть. Чем больше он старался стать другим, тем больше крошился и трескался. Он был обречён носить форму своих старых ран.

Однажды, измождённый и отчаявшийся, он забрёл на забытую поляну, где поутру собиралась Роса. Она висела на травинках, как миллиарды крошечных зеркал, отражая целый мир в каждой капле.

«Почему ты пытаешься разрушить то, что есть?» – прошелестела Роса, увидев его мучения.

«Потому что я уродлив и неуклюж! Я хочу стать лучше!» – простонал Человечек, и из его трещин выкатилась слезинка из серой глины.

«Лучшая версия – не новая форма, – ответила Роса. – Это та же форма, но наполненная светом. Ты не можешь выскоблить свою историю. Но ты можешь позволить ей стать твоей силой. Чтобы я наполнила тебя, ты должен отпустить ту твердыню, в которую превратил себя».

«Отпустить? Но я развалюсь!» – испугался Человечек.

«Развалиться – не значит исчезнуть. Это значит перестать цепляться за старые очертания», – сказала Роса и, собравшись всей своей утренней силой, стала медленно опускаться на него.

И тогда Глиняной Человечек совершил самое трудное. Он перестал сопротивляться. Он позволил влаге просочиться в каждую трещину, в каждый шрам. Он не пытался больше ничего скрывать или исправлять. Он просто был – со своей короткой рукой, сгорбленной спиной и всей своей историей, вылепленной в глине.

И случилось чудо. Глина, впитав росу, стала не рыхлой, а удивительно гибкой и податливой. Под ласковым утренним солнцем Человечек почувствовал, как его форма… не меняется, а оживает. Короткая рука, наполненная влагой, потянулась к солнцу и оказалась идеальной для того, чтобы ласкать цветы у своих ног. Сгорбленная спина, смягчившись, стала удобным изгибом, на котором могли отдохнуть усталые путники. А трещины? Они не исчезли. Но теперь, заполненные светом и влагой, они сияли, как причудливые золотые прожилки, делая его узор неповторимым и прекрасным.

Он не стал мраморным. Он стал собой – тем же Глиняным Человеком, но сияющим изнутри. Он понял, что лучшая версия ждала не где-то на вершине, а здесь, внутри его собственной, несовершенной формы. Нужно было лишь отпустить борьбу с собой и позволить свету мира наполнить те швы, что он так отчаянно пытался скрыть.

И с тех пор, когда ветер спрашивал его, как стать лучше, он, сияя на солнце всеми своими золотыми трещинами, отвечал просто: «Перестань лепить из прошлого тюрьму. Пусть оно станет сосудом. А затем – открой крышку и впусти утро».

***

Аманда закрыла последний пустой чемодан и задвинула его под кровать. Комната больше не была ни склепом воспоминаний, ни временным пристанищем. Она стала её пространством – гибридным, странным, но настоящим. В шкафу мирно соседствовали шёлк и деним, на полке – бизнес-бестселлеры и потрепанные фантастические романы юности.

Она взяла в руки лавандовый дневник. Больше в нём не было ни тайны, ни власти над ней. Это был просто артефакт, свидетель завершенного пути. Без сожаления и без торжественности она подошла к мусорной корзине и опустила его туда. Старые, ядовитые слова мягко шлепнулись на дно, уступив место пустоте, которая теперь казалась не страшной, а полной возможностей.

На кухне пахло кофе и теплыми тостами. Стол был накрыт на одного: аккуратная тарелка с омлетом и беконом, кусочек дыни, графин с апельсиновым соком. Рядом лежала записка от Нины, написанная на обороте чека: «Дорогая, не будила, ты так крепко спала. Поешь! Коул уже на ранчо. Я на смене до трех. Любим! Мама. P.S. Рози сказала, что заскочит».

Аманда с улыбкой села за стол. Одиночество в доме было не гнетущим, а умиротворяющим – тихим гулом старого холодильника, мерным тиканьем часов. Она ела не спеша, смакуя каждый кусочек, глядя, как солнечный зайчик медленно ползет по скатерти.

Именно в этот момент, когда она допивала последний глоток сока, дверь кухни со стороны заднего двора с тихим скрипом распахнулась.

– Алло-о-о! Есть кто живой? Или тут только призраки из прошлого болтаются? – раздался звонкий, беззастенчивый голос.

В проеме, залитая утренним светом, стояла Рози Каллен. Но не та Рози из телефонных воспоминаний, а настоящая. Она почти не изменилась и в то же время изменилась полностью. Её рыжие волосы были собраны в небрежный, но очаровательный пучок, с которого выбивались десяток веснушек. На ней были поношенные джинсовые шорты, ярко-желтая футболка с надписью «Спроси меня о жуках!» и потертые кеды. В одной руке она держала картонную коробку, от которой исходил божественный аромат вишни и сдобного теста, а в другой – увесистую папку, туго набитую бумагами.

Увидев Аманду, её зелёные глаза широко распахнулись, а лицо озарилось улыбкой, способной растопить лёд на техасском асфальте в июльский полдень.

– Боже правый, Манди! – воскликнула она, ставя коробку с пирогом на стол с таким стуком, что ложка в чашке Аманды зазвенела. – Да ты… Да ты просто… – Она не нашла слов и вместо них просто бросилась обнимать подругу, задушив ее в объятиях, пахнущих корицей, солнцем и детством.

Аманда засмеялась, освобождаясь из её хватки, но не отстраняясь.

– Рози, ты как ураган!

– А ты! Ты вся такая… взрослая и нью-йоркская! – отозвалась Рози, отступив на шаг, чтобы окинуть её изучающим взглядом. – Хотя нет. Глаза те же самые. Тот же самый умный и немного испуганный взгляд, как когда мы прятались от миссис Гловер. – Она потыкала пальцем в сторону омлета. – Доедай быстрее! Мне не терпится вывалить на тебя всю подноготную Стелл-Крик за последние семь лет! И пирог миссис Донован ещё тепленький!

Она устроилась на стуле напротив, уронив папку на стол с внушительным глухим стуком. В её движениях, в её сияющей улыбке была та самая, не растерянная с годами, жизненная сила. И Аманда поняла: это свидание с прошлым не будет болезненным. Оно будет лёгким, сладким и очень, очень шумным. Как лучший вид домашней магии.

Атмосфера на кухне стала абсолютно другой – легкой, беспечной и густой от сладкого пара, поднимавшегося от двух тарелок с вишневым пирогом. Аманда отложила вилку, чувствуя, как тепло разливается внутри.

– Не может быть! – захохотала она, качая головой. – Тот самый Джастин Бипери? Словно из фильма ужасов, в черной коже и с кулоном-черепом? Который говорил, что общается с духами через свой старый Walkman?

Рози покраснела до корней волос, но её глаза сияли от восторга.

– Он до сих пор говорит! Только теперь это «ауральные вибрации» и он реставрирует старую аудиотехнику. У него лавка в Остине! А под всей этой мистикой скрывается самый большой зануда и мягкотелый романтик на свете. Он выращивает орхидеи на балконе, Рози! Орхидеи!

Они снова рассмеялись, и Аманда почувствовала, как еще один кусочек льда внутри тает. Эти сплетни были не злыми, а тёплыми, почти нежными – как разглядывание старого фотоальбома и удивление тому, как всё изменилось.

– А знаешь, кого я вчера встретила? – спросила Аманда, ковыряя вилкой крошки от теста. – Буквально влетела в него, как слепая курица.

Рози наклонилась вперёд, заинтригованная.

– Кого? Говори!

– Джексона Торна.

Рози замерла с кусочком пирога на полпути ко рту, её брови полезли к волосам.

– Старшего Торна? Того самого, который в школе был… ну, знаешь. Всегда. Весь такой правильный, ответственный. Помогал всем, кому не лень. Наш «боевой скаут» номер один.

– Да, того самого, – кивнула Аманда, и странное тепло разлилось у неё в груди при воспоминании о его спокойном взгляде. – Он тогда меня просто… бесил. Помнишь, у меня постоянно цепь с велосипеда слетала у старой мельницы?

– Помню! Ты каждый раз орала на весь район!

– Так вот. Он как будто дежурил там. Появится из ниоткуда, молча возьмет инструмент и починит. Без единого слова! Я ему «спасибо», а он только кивнет и уйдёт. Я думала, он надо мной издевается. Показывает, какая я беспомощная.

Рози фыркнула, отставив тарелку.

– А я думала, ты слепая, как крот. Весь наш класс видел, как он на тебя смотрел, когда ты не видела. Как на какую-то… непостижимую формулу по высшей математике. Он тебе не помогал. Он тебя спасал. По-своему, по-джексоновски. Молча и с гаечным ключом в руках.

Аманда замерла, переваривая эти слова. Всё перевернулось с ног на голову. То, что она считала снисходительностью, было… вниманием? Смущением?

– Он… пригласил меня сегодня на озеро. Говорит, каждый вечер там бывает.

На этот раз Рози не просто подняла брови. Её лицо выражало неподдельный, почти театральный шок. Она медленно положила вилку.

– Джексон Торн? Пригласил? На озеро? Словами? Из своего рта?

– Да! – Аманда рассмеялась её реакции. – Что в этом такого?

– Манди, дорогая. Джексон Торн – это не человек, это институт. Он ранчо, долг и утренняя заря. Он не «приглашает». Он «информирует о своем местонахождении». И если он проинформировал тебя о своем местонахождении с предложением присоединиться… – Рози свистнула. – Значит, ты для него всё ещё та самая нерешенная формула. Только теперь, я подозреваю, он решил, что у него есть нужные данные, чтобы её разгадать.

Аманда чувствовала, как жар поднимается к ее щекам. Она отпила чая, чтобы скрыть смущение.

– Не драматизируй. Это просто старая дружба. Соседская вежливость.

– О, конечно, – с фальшивой серьезностью согласилась Рози, подмигивая. – Соседская вежливость, от которой у тебя уши красные, как у вишни с этого пирога. Ладно, не буду тебя травить. Но знаешь что? – Её выражение лица стало мягче, искреннее. – Я рада. После всего, что было… после того, как ты сбежала… Тебе нужен кто-то надёжный. Кто-то, кто не играет в игры. А Джексон… он, может, и скучный, как просроченный крекер, но он честный. И в нём есть что-то… прочное. Как скала.

Они замолчали, доедая пирог. Разговор плавно перетёк на другие темы – на работу Рози в библиотеке, на её борьбу с попечительским советом за финансирование, на новости о других одноклассниках. Но мысль о вечере, о озере и о «прочном» Джексоне Торне тихо теплилась в сознании Аманды, как обещание чего-то нового и невероятно устойчивого на фоне всех перемен.

Разговор постепенно стих, оставив после себя лишь крошки на тарелках и тёплую, задумчивую атмосферу. Рози отодвинула от себя пустую чашку и посмотрела на Аманду не с обычным своим озорством, а с мягкой, почти материнской осторожностью. Она перебирала край скатерти, собираясь с мыслями.

– Слушай, Манди… – начала она тихо, её голос потерял всю прежнюю беззаботность. – Есть одна тема, которую я всё это время обходила. Но я не могу не спросить. Раз уж ты здесь. Раз уж мы… говорим по-настоящему.

Аманда почувствовала, как внутри всё слегка сжалось. Она догадывалась, о чём речь. Но в присутствии Рози, в этом безопасном пространстве их дружбы, страх был уже не таким всепоглощающим.

– Нейт Карсон, – не спросила, а тихо констатировала Рози, следя за реакцией подруги.

Воздух на кухне будто стал плотнее. Аманда кивнула, не в силах произнести его имя вслух сразу.

– Я помню, вы тогда… ну, были почти парой. Все думали, что вы идеальная пара, король и королева выпускного. А потом… – Рози сделала паузу. – А потом ты просто исчезла. А он… он стал каким-то другим. Замкнутым. Злым, даже. Я пыталась у него выпытать, что случилось, но он только отмахивался. А потом и сам укатил в Даллас учиться. Что… что тогда произошло, Манди? Между вами в ту ночь?

Вопрос висел в воздухе, прямой и неотвратимый. Аманда закрыла глаза. Картина с озера, которую она вчера впервые озвучила родителям, снова всплыла перед ней – яркая, обидная, жгучая. Но теперь, рассказывая это Рози, она чувствовала не только старую боль, но и что-то новое – облегчение, что наконец может разделить эту ношу.

Она открыла глаза и посмотрела прямо на подругу.

– Ничего не произошло, Роз. В том-то и дело. Всё было иллюзией.

И она рассказала. Тихо, без лишних драматических пауз, почти монотонно. О том, как подслушала его разговор у костра. О пари. О пяти долларах. О смехе его друзей, который резанул ее по живому, остро и беспощадно.

– Я была для него не девушкой. Не человеком. Я была «галочкой». Спорным интересом. – Голос Аманды дрогнул, но она не позволила себе заплакать. – И в тот момент я поняла, что всё, что я думала о себе, о нём, о своем месте здесь… всё это была ложь. И я не смогла остаться. Мне казалось, что каждый, кто смотрит на меня, знает эту правду и смеётся.

Рози слушала, не перебивая. Её лицо сначала отражало шок, потом горькое понимание, а в конце – тихую, праведную ярость. Когда Аманда закончила, Рози несколько секунд молчала, сжимая и разжимая кулаки на столе.

– Вот… вот подонок, – выдохнула она наконец, и в её тихом голосе бушевала буря. – Вот жалкий, ничтожный… – Она искала слова, но они, видимо, все были слишком сильны для этой кухни. – И знаешь что самое отвратительное? Это объясняет всё.

Аманда смотрела на нее вопросительно.

– Он, – Рози ткнула пальцем в воздух, будто указывая на невидимого Нейта, – после твоего отъезда ходил, как прибитый. Не гордый победитель, а… как побитая собака. Я думала, это потому что ты его бросила. А теперь я понимаю. Он не скучал по тебе. Его глодала совесть. Он знал, что разрушил что-то хрупкое и настоящее своим тупым, мальчишеским пари. И не смог с этим жить. Вот почему он тоже сбежал отсюда.

Эта перспектива никогда не приходила Аманде в голову. Она всегда видела его торжествующим, а себя – униженной. Мысль о том, что его «победа» могла отравить и его собственную жизнь, была странной, горькой, но… справедливой.

– Мне всё равно, – тихо сказала Аманда, и с удивлением поняла, что это правда. – Он для меня уже не существует. Это просто… старая история, которая сделала меня сильнее. Хотя тогда и не казалось.

Рози протянула руку через стол и сжала её ладонь. Ее хватка была тёплой и крепкой.

– Прости, что не догадалась тогда. Не защитила тебя.

– Не извиняйся. Ты здесь сейчас. И это… это лучшее, что могло случиться, – улыбнулась Аманда, и в этой улыбке не было уже ни капли горечи. Была лишь благодарность.

Тяжёлый камень, который она семь лет носила в одиночку, наконец был не просто вытащен на свет – его разделили на двоих, и он перестал давить. Аманда почувствовала невероятную легкость, как будто с неё сняли невидимый, но очень тяжелый плащ. И пространство, освободившееся внутри, теперь было готово принять что-то новое. Что-то настоящее.

***

Вечернее солнце уже начало клониться к холмам, отливая всё вокруг золотом и длинными, мягкими тенями. Аманда шла к озеру неспешным, размеренным шагом, наслаждаясь непривычной для ее нью-йоркского ритма медлительностью. Воздух был тёплым и густым, пах полынью и нагретым за день асфальтом.

Маршрут лежал мимо Мейн-стрит, и её взгляд невольно зацепился за витрину «Лавочки Старого Света». В пыльном стекле, среди хаотичного нагромождения фарфоровых кукол, потускневших самоваров и желтеющих книг, горел одинокий, уютный свет. Миссис Лаурман. Хранительница вещей и, как все знали, самых мрачных легенд Стелл-Крика.

Аманда улыбнулась. В детстве они с Рози обожали заглядывать сюда, пугая друг друга историями о Призраке Старой Мельницы или Плачущей Женщине у Железнодорожных Путей. Сказав себе, что у неё ещё есть время до встречи с Джексоном, она толкнула дверь.

Колокольчик над входом звякнул пронзительно и жалобно, будто сам был частью коллекции. Воздух внутри пах пылью, воском и старыми страницами.

– Входи, входи, дорогая, не стой на пороге, сквозняк! – раздался из глубины лавки хрипловатый, но бодрый голос.

Из-за стойки, заваленной старыми ключами и безделушками, возникла миссис Лаурман. Она почти не изменилась – та же птичья фигурка, укутанная в многослойные вязаные шали, несмотря на жару, и острый, всё видящий взгляд из-под очков в сильной оправе.

– Аманда Рид? Да неужто? – её глаза сузились, изучая гостью. – Вернулась, значит. Город притягивает своих, особенно тех, кто уносит с собой нерассказанные истории.

– Здравствуйте, миссис Лаурман. Просто зашла… вспомнить старые времена, – улыбнулась Аманда, проводя пальцем по резной спинке старинного стула.

– Вспомнить? Или узнать что-то новое? – старушка хихикнула, словно читая её мысли. – Я слышала, ты уже успела столкнуться с молчаливым парнишкой Торнов. Буквально.

Аманда покраснела от неожиданности. Новости в Стелл-Крике распространялись со скоростью степного пожара.

– С Джексоном? Да, случайно. Я… иду к озеру.

– А-а, к озеру, – миссис Лаурман многозначительно кивнула, поправляя шаль. – Место с историей. Там не только пикники бывали. И не только пари глупых мальчишек заключались.

Ледяная игла пробежала по спине Аманды. Как она могла знать? Но она тут же отогнала мысль. Это же миссис Лаурман. Она знала всё. Или делала вид, что знает.

– Какая еще история? – не удержалась Аманда, хотя часть её кричала, что лучше не знать.

Старушка подошла ближе, и её голос понизился до драматического шёпота, от которого по коже побежали мурашки.

– Озеро Молчаливых Обещаний. Так его не все называют. А называют те, кто знает. Говорят, оно впитывает слова, сказанные на его берегу в сумерках. Искренние клятвы – хранит, делает воду тихой и чистой. А ложь, неискренность… – она сделала паузу для эффекта, – та застревает в корягах на дне, шепчется с рыбами и делает туман над водой густым и холодным. Особенно в полнолуние. Говорят, если подойти к самой кромке и прислушаться, можно услышать эхо чужих несдержанных слов.

Аманда стояла, завороженная и немного напуганная. Это была просто сказка, местный фольклор. Но она странным образом резонировала с тем, что она пережила. Слова Нейта, сказанные у того самого озера, были отравленной ложью. И она их услышала.

– Не бойся, дитя, – смягчилась миссис Лаурман, видя её выражение лица. – Озеро справедливо. Оно наказывает лишь за злой умысел. А для чистых намерений… оно может стать зеркалом. В которое страшно, но нужно посмотреть. Возможно, именно поэтому наш молчаливый Джексон так любит это место. Он не из тех, кто разбрасывается словами. Он, должно быть, взвешивает каждое, прежде чем отпустить его в воду.

Колокольчик снова звякнул, впуская нового покупателя. Заклинание рассеялось.

– Ну, беги, беги на свою встречу, – миссис Лаурман махнула рукой, снова превращаясь в обычную чудаковатую старушку. – И помни: иногда самое страшное – не то, что шепчут в тумане, а то, что мы отказываемся сказать при свете дня. Возможно, тебе стоит сначала разобраться с этим.

Аманда вышла на улицу, в теплый вечерний воздух. Но слова миссис Лаурман висели в её ушах, как эхо. «Озеро Молчаливых Обещаний». «Взвешивает каждое слово». Она снова тронулась в путь, но теперь её шаги были не такими беззаботными. Она шла не просто на прогулку. Она шла к месту, где ее прошлое было отравлено ложью. И где, возможно, её настоящее ждало тихого, взвешенного слова. Или молчания, которое могло значить больше, чем любые клятвы.

***

Озеро лежало перед ней, как огромная, темная чаша, выточенная из обсидиана и наполненная жидким серебром. Лунная дорожка, прямая и гипнотически четкая, тянулась от самого горизонта к её ногам, разбиваясь на тысячу дрожащих бликов у берега. Воздух здесь был другим – прохладным, влажным, пахнущим водорослями и ночными цветами. Горная гряда на противоположном берегу чернела зубчатым силуэтом на фоне бархатно-синего неба, усеянного алмазной россыпью звезд.

Аманда замерла на краю, на небольшой песчаной отмели. Здесь не было никого. Тишина была абсолютной, лишь изредка её нарушал плеск рыбы или далёкий крик ночной птицы. Она вдохнула полной грудью, и лёгкий холодок пробежал по коже. Все тревоги дня, все тяжелые разговоры, весь шум прошлого – всё это осталось где-то там, за спиной, в пыльном городке. Здесь было только величие и покой.

Она села на большой, гладкий валун, уставший от дневного тепла, и просто смотрела. Смотрела, как луна, круглая и самоуверенная, медленно плыла по небу, отражаясь в неподвижной, зеркальной глади. Вода была настолько спокойна, что в ней, как в гигантском чёрном зеркале, отражалось каждое скопление звёзд, каждое облачко, словно внизу существовал ещё один, перевернутый и бездонный мир. Красота места была почти болезненной, такой первозданной и нетронутой суетой, что на глаза навернулись слёзы. Она чувствовала себя крошечной и в то же время частью чего-то бесконечного.

Время потеряло смысл. Она могла просидеть так минуту или час. Но постепенно лёгкий озноб пробрался под тонкую кофту. Она вздохнула, с сожалением осознавая, что пора возвращаться. Легенда миссис Лаурман о «Молчаливых Обещаниях» теперь казалась не страшной, а печальной и прекрасной. Это место хранило тайны, но не угрожало.

Она встала, стряхнула с джинсов песок и бросила последний взгляд на лунную дорожку, будто прощаясь. И в этот момент, когда она уже сделала первый шаг назад к тропинке, из тени старых, раскидистых ив на краю поляны бесшумно вышел он.

Джексон.

Он появился не как вторжение, а как продолжение пейзажа – тёмная, спокойная фигура на фоне серебряной воды. Он не подкрадывался. Он просто был там, словно ждал всё это время, наблюдая, пока она наслаждается одиночеством.

Лунный свет выхватил из темноты его лицо. И на нём была улыбка. Не широкая и не торжествующая. А та самая, медленная, чуть сдержанная улыбка, которая начиналась в уголках глаз, заставляя их мягко блестеть, и лишь потом касалась губ. Она была тёплой, понимающей и немного виноватой, будто он извинялся за то, что прервал её уединение.