Дознание Ады Флинт

Но сон окончательно ускользнул. Много месяцев после смерти мужа она надеялась, что ночные пробуждения постепенно прекратятся, но последние две ночи опять лежит без сна, хотя думает вовсе не об Уильяме, а о безвестной мертвой девочке.

Закрывая глаза, Ада снова видит землистое личико и отметину на лбу. Иногда ей представляется, как укрытый плащом ребенок лежит в груде сена посреди той богом забытой конюшни. Снова и снова Ада воображает, как девочка поднимается с наспех сооруженной соломенной постели, бредет в темноте во двор, бежит, спотыкается, падает и лежит неподвижно… а потом тень другого человека – кто это, мужчина или женщина? – выходит из конюшни и накрывает маленьким черным плащом недвижимое тело погибшей.

Почему? Почему не позвали врача или дежурного полицейского? А если это невидимое лицо – злодей, укравший ребенка, отчего он не убегает после случившегося? Зачем накрывать тело, что за странное проявление нежности? И где родители девочки? Может, где-то в огромном городе лежит в темноте женщина и молится о возвращении своего ребенка целым и невредимым. Но она уже не увидит дочери, чье маленькое тельце вчера забрали из дежурки и зарыли в могиле для бедняков в уголке кладбища Банхилл-Филдс. И откуда взялась необычная пуговица, которая теперь, отмытая дочиста от грязи, лежит на краешке подоконника?

Тьма заполняет мысли Ады. Она не видит ни малейшего проблеска света, нет ни одной идеи, как выяснить имя девочки и найти ее родных. И все же ужасно, что ребенок, покоящийся теперь под толщей земли, словно никогда и не существовал.

Новая роль дознавателя, возложенная на нее членами совета попечителей округа из сочувствия, вызванного внезапной смертью супруга, требует от Ады осматривать тела умерших при невыясненных обстоятельствах и решать, нужно ли дальнейшее расследование. Обучать этому делу ее никто не стал, а местные полицейские советы давали очень скупо и относились к ней одновременно с жалостью и раздражением. Но годы супружества с окружным надзирателем не прошли даром. Она помнит, как тщательно Уильям расследовал каждое дело, охотясь даже за самыми мелкими правонарушителями с упорством, которое временами почти пугало. Сумей она хоть примерно повторить логический ход его мыслей, наверняка разобралась бы в этой трагедии и, по крайней мере, вернула мертвому ребенку имя и достоинство.

Девочка пришлая, она не из их округа. Это известно почти наверняка. Темные волосы и землистый цвет лица, возможно, указывают на иностранное происхождение, но точно сказать нельзя. Джона Холл убежден, что она чужих кровей, испанка или португалка. Аду терзает искушение воспользоваться своей особой связью с португальской общиной и аккуратно порасспросить о девочке. Но она гонит эти мысли прочь со всей решимостью. Рафаэль Да Силва стал для нее лишь смутным воспоминанием за последние четыре с лишним года и должен таковым оставаться. Лучше уж обратиться в поисках информации к незнакомцам, чем подвергать себя риску всколыхнуть непрошеные эмоции, ведь одно только имя Рафаэля угрожает ее покою. К тому же для португальской общины и своей честной семьи торговцев он не меньший чужак, чем для тесно сплоченного мирка достойных жителей Нортон-Фолгейт. Придется найти другую отправную точку для поисков.

Огонь давно погас, и сырой холод начинает проникать в спальню из каждой щелки. Темнота угнетает, и Ада чувствует, что ей необходим свежий воздух. Двигаясь на ощупь вдоль кровати, она осторожно шагает по неровному деревянному полу в сторону окна. Пальцы касаются леденящего металла задвижки, скрепляющей ставни. Медленно и тихо, чтобы не разбудить спящих детей, Ада открывает задвижку и распахивает ставни.

Новый газовый фонарь на углу Уайт-Лайон-стрит, вместо того чтобы освещать пространство, кажется, только оживляет окружающую темноту. Он мигает от порывов ветра, несущихся по пустынной улице, и от мерцания луча тени вокруг движутся и пляшут, отбрасывая длинные темные языки на мокрый тротуар и снова отступая. Если не считать этих теней и мусора, носимого ветром туда-сюда по улице, все вокруг неподвижно. Но вот на мгновение облака расступаются, и свет полной луны падает на фасад дома напротив, где живет серебряных дел мастер. И вдруг Ада замечает там шевеление.

Маленький темный силуэт отделяется от мрака и быстро перебегает от двери к двери, а потом исчезает. Тень слишком маленькая для взрослого, но слишком крупная для кошки или собаки. Ада стоит у окна не шелохнувшись, гадает, не почудилось ли ей, и ждет, не появится ли силуэт снова.

А потом слышит, как кто-то скребется. Звук тихий, но настойчивый и, кажется, доносится от парадной двери здания управы, которая находится почти под окном спальни Ады. Кто-то постукивает и скребется, словно небольшое животное пытается войти в дом. Ада высовывает голову в окно как можно дальше и пытается разглядеть, что там внизу, но с этого угла дверь не видно. Звук прекращается, и она уже решает закрыть окно и вернуться в постель, как вдруг он раздается снова.

Стук и царапанье. Будто маленькие ноготки скребут по дереву.

Во рту становится сухо, а сердце начинает дико колотиться. Ада на цыпочках крадется к двери спальни, выходит в коридор и, осторожно нащупывая перила в темноте, тихо спускается по лестнице к парадному входу. Полированное дерево старых ступеней скользкое и холодит босые ступни. На повороте лестницы – там, где умер Уильям, – она машинально повторяет про себя привычные слова молитвы.

Холл внизу погружен во тьму, и только узкая полоска света проникает из-под двери дежурного помещения в дальней стороне. Я не одна в доме, напоминает себе Ада, нет причин бояться. Полицейский из ночной смены в дежурке всегда начеку: схватит любого бродягу, который нарушит спокойствие округа.

Глупо звать сюда полицейского просто потому, что ей почудился странный шум. И все же сердце сжимается и холодеет. В непонятном царапанье слышатся страх и настойчивость.

Ада пересекает холл и отворяет маленькую внутреннюю дверь в дежурку. Слова извинения уже готовы сорваться с ее губ, но она так и не успевает их произнести. Комната слабо освещается меркнущим огнем камина и свечой на столе; расплавленный воск стекает причудливыми ручейками по краям подсвечника. В дальнем углу помещения Ада различает очертания выдвижной койки, на которой вчера лежало тело девочки. А в ближнем углу развалился в кресле Джона Холл; его огромное, как гора, брюхо вздымается и опадает под служебной формой. Он спит как убитый.

Ада медлит на пороге, не решаясь разбудить дежурного. Потом разворачивается, возвращается в прохладную темноту холла и прислушивается. Бегут мгновения. Она вспоминает, как стояла в разрушенной конюшне рядом с местом гибели девочки и прислушивалась к тихому невидимому существу в затянутом паутиной темном уголке конюшни. И сейчас, во тьме холла в здании управы, она снова ощущает чье-то присутствие.

Царапанье слышится отчетливо. Словно ноготки скребутся в запертую на засов дверь. Короткая пауза – и новый звук, похожий на дыхание, а потом тихое всхлипывание. Очень человеческое.

Ада замирает и ждет, повторится ли всхлип. Затем трясущимися руками поворачивает большой железный ключ, который выскальзывает из ее слабой ладони. Наконец удается отворить входную дверь, и тут же порыв ветра подхватывает створку и широко распахивает, чуть не сбив Аду с ног. Пару мгновений она приходит в себя, потом делает шаг за порог и всматривается в темноту ночной улицы. Но видит лишь еле различимую тень вдалеке, напоминающую по силуэту ребенка, которая маленьким вихрем исчезает за домами Бишопсгейта.

Леденящий сырой воздух бьет Аду в лицо. Зимний холод крадется по пустынным улицам. Лунный свет исчезает за облаками.

Ничего больше не слышно, кроме воя ветра и доносящегося издалека призрачно-тревожного голоса городского глашатая: «Пять часов, все спокойно».

Позже утром, стоя перед синагогой в полубреду от недосыпа, Ада все еще мысленно слышит звук скребущихся ногтей и человеческого дыхания, а еще тихие всхлипы. Она слышит их так отчетливо, что начинает сомневаться в собственных ощущениях. Может, встревоженное воображение выдумало эти звуки, выудив их из глубины ее ночных полусонных видений? Но ведь темный холл и порыв холодного воздуха на лице были реальны?

Она оставила Энни присматривать за остальными детьми, и какая-то часть мозга отвлеклась на повседневные тревоги. Не раскричится ли снова маленькая Каролина? Не забудет ли Энни разжечь огонь под лоханью для мытья?

Раньше Ада не отваживалась заходить в переулок и не видела этого здания. Оно оказалось совершенно, поразительно не похожим на ее представления о нем. Она ожидала, что испано-португальская синагога – темное, богато украшенное и причудливое сооружение в багровых и глубоких синих тонах с золотой отделкой и экзотическими орнаментами вроде того дракона на белой пуговице. Вместо этого перед ней простой дом кубической формы из красного кирпича, очень похожий на Новую церковь в Бетнал-Грин, куда набожная тетя Доркас водила Аду в детстве и где ворчала краешком недовольно сжатых губ, когда пятилетняя племянница зевала или чихала во время проповеди.

Окна у синагоги высокие, арочные, с простыми стеклами, пропускающими внутрь яркий дневной свет. Сквозь окно Ада ясно различает ряды полированных дубовых скамеек. При виде их вспоминается запах сырой штукатурки и кирпичной пыли в церкви ее детства в Бетнал-Грин. Прошло лет тридцать пять, если не больше, с тех пор как она в последний раз вдыхала тот характерный запах, и вот он снова ударяет в ноздри. Единственное экзотическое украшение синагоги – огромная бронзовая люстра, свисающая с потолка. В ее округлых дугах отражаются лучи света. Аде хочется подойти поближе и лучше разглядеть интерьер, но она понимает, что столь откровенное любопытство может показаться оскорбительным. И хотя на улице никого нет, Аду не покидает чувство, что за ней наблюдают. Развернувшись, она торопливо идет дальше. Дом, который она ищет, стоит совсем недалеко от синагоги. Темно-синяя дверь украшена блестящей латунной колотушкой в форме головы льва.

Мысль о том, что придется общаться с людьми, которых она знает только по имени, вызывает стеснение и неловкость. Возможно, все же стоило сперва поговорить с Рафаэлем Да Силвой: он, по крайней мере, представил бы ее и рассказал, чего ожидать. Но теперь уже слишком поздно. Она зашла так далеко, что теперь будет малодушием вернуться домой, не попытавшись начать расследование. Она стучит, думая, что дверь откроет старик в кипе с торжественно-мрачным лицом и длинной белой бородой. Но ее вновь подстерегает сюрприз. После долгого ожидания, когда Ада уже поднимает руку, чтобы постучать еще раз, слышатся тихие шаги, и в дверях появляется высокая стройная молодая женщина с кудрявыми каштановыми волосами. На ней простое, но элегантное платье из серого в полоску муслина и шаль из такой же ткани. Зеленые глаза смотрят на гостью пристально и вопросительно.

– Мне нужно поговорить с раввином Мелдолой, – объясняет Ада.

Женщина пару мгновений не сводит с нее взгляда, потом поворачивает голову внутрь дома и что-то говорит на своем языке.

На мгновение Ада начинает сомневаться, что обитатели дома говорят по-английски, но затем молодая женщина отворяет дверь шире и мелодичным тоном, свойственным приличным лондонцам, приглашает:

– Прошу вас, входите, миссис…

– Флинт, – представляется Ада.

– Миссис Флинт, прошу прощения за некоторый беспорядок. Наша горничная заболела сегодня утром. Моя мать сейчас выйдет поговорить с вами.

Из полумрака в глубине выложенной плиткой прихожей появляется мать – почти точная копия дочери, только постарше. Выражение волевого лица более строгое, и на нем уже заметны морщинки, но взгляд такой же открытый и любопытный.

– Вы хотите видеть моего мужа, хахама[1]? Какое у вас к нему дело?

– Я дознаватель из Нортон-Фолгейт. В нашем округе обнаружен труп ребенка, и я пытаюсь выяснить, кем была эта девочка. Она… – Ада замолкает. Она собиралась сказать «смуглая», но внезапно засомневалась. Джона Холл, считая погибшую чужестранкой, предложил ей расспросить раввина испано-португальской синагоги – вдруг у кого-то из прихожан потерялся ребенок. Но теперь, глядя на зеленоглазую девушку с каштановыми волосами и ее мать, Ада понимает, что логическая цепочка весьма хрупка. Не все прихожане синагоги темноволосые и смуглые, и внешность девочки не так уж очевидно говорит об иностранном происхождении. Может, она все же англичанка или уроженка Уэльса. – Мы подумали, что девочка, возможно, испанка, – неуклюже добавляет Ада.

Женщины молча смотрят на нее пару мгновений, потом старшая из них говорит:

– Мой муж очень занят. Не знаю, найдется ли у него время встретиться с вами, но я спрошу.

Они уходят, оставив ее стоять в прихожей. Пока Ада ждет, взгляд привыкает к полутьме и начинает различать силуэты мрачных семейных портретов на стене и висящую возле прохода в коридор, выложенный черной и белой плиткой, чудесную бронзовую люстру – уменьшенную копию той, что она краем глаза разглядела через окно в синагоге.

Наконец возвращается дочь и сообщает со сдержанной учтивостью:

– Отец извиняется за то, что очень занят и сможет уделить вам совсем мало времени, но он поговорит с вами пару минут. Прошу вас, идите за мной.

Ада следует за девушкой по коридору в просторный кабинет, в окна которого проникает приглушенный зеленоватый свет из сада, окруженного изгородью из темных тисовых кустарников. Стеллажи вдоль стен заставлены рядами книг, мелькают корешки самых разных оттенков: бежевые, коричневые, оливково-зеленые, блекло-красные. Из кресла возле письменного стола встает поприветствовать ее мужчина средних лет с покатыми плечами и печальным вытянутым лицом. Под глазами у хахама морщинистые складки, а вместо кипы на голове старомодный желтоватый парик. На письменном столе громоздятся высокие стопки бумаг, часть из которых рискует посыпаться в любой момент. На маленьком столике в центре комнаты стоит чернильница с гусиным пером и тарелка с недоеденным апельсином. Аде любопытно, связан ли беспорядок с болезнью горничной, или кабинет всегда так выглядит.

– Миссис Флинт, чем могу служить?

Голос у хахама тихий, а выражение глаз одновременно вопросительное и на удивление печальное.

Ада объясняет свою проблему: на Блоссом-стрит на мусорной площадке найден мертвый ребенок, имя неизвестно, никаких опознавательных знаков нет; у девочки темные волосы, и внешне она похожа на иностранку. Одновременно взгляд Ады блуждает по книжным полкам. Она подмечает на корешках тисненные золотом буквы, прочитать которые не в силах, и непонятные названия латинским шрифтом. Один из томов в особенности приковывает ее внимание: он стоит на ближайшей к ней полке, а золотые буквы на корешке особенно витиеватые: «Духи животных». Название загадочное, но притягательное.

Хахам медленно качает головой. Говорит он по-английски с акцентом, но интонации такие же, как у дочери.

– Мне жаль, миссис Флинт. Происшествие очень печальное, но, увы, я не в силах помочь. В нашей конгрегации, насколько мне известно, ни у кого не пропадал ребенок. Община у нас небольшая и очень дружная. Случись подобное, я бы точно знал, но ни о чем таком я не слышал.

Похоже, сказать больше нечего.

Бормоча слова благодарности и чувствуя себя ужасно глупо, Ада уже собирается уходить, но хахам задумчиво добавляет:

– Возможно, вам стоит попытать счастья в Шедвелле или Уоппинге. Там живут люди самых разных национальностей, и вы удивитесь, как часто в местные доки на кораблях прибывают женщины и дети со всего света. Я слышал, год или два назад туда на судне Ост-Индской компании попал ребенок из Сиама. Его нашли, когда он потерянно блуждал по рынку Биллингсгейт. Но лучше вам послать в доки с расспросами одного из дежурных полицейских, – предупреждает он. – Неподходящее место для леди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В восточных еврейских общинах титул, соответствующий раввину. – Здесь и далее примеч. пер.