Автошкола и женщина в инвалидном кресле

Александр Телегин

Автошкола и женщина в инвалидном кресле

Спецавтошкола

Это было очень давно. Я окончил заочно институт, и родители купили мне «Запорожец» с ручным управлением, который стоил им восьми выращенных коров.

Знаете ли вы чем воробей отличается от соловья? – Тем, что соловей окончил консерваторию очно, а воробей заочно. Мой диплом нисколько не отличался от любого другого диплома специалистов, учившихся очно, а вот заочно выучиться на водителя оказалось невозможно, также как воробью невозможно заочно научиться летать.

– Нет, – сказали мне в ГАИ, – водительские права вы сможете получить только, отучившись в специализированной автошколе. Сдадите экзамены, получите удостоверение.

Мне дали адрес, и в конце лета я поехал в Город учиться водить автомобиль.

Автошкола находилась рядом с Домом престарелых и инвалидов на улице… Впрочем, название улицы не имеет значения, да я его уже и забыл – то ли какого-то поэта, то ли какого-то лётчика. Но хорошо помню, что автошколу и Дом разделял железный забор, что должно было означать, что автошкола и Дом престарелых и инвалидов – это два очень разных учреждения и никак между собой не соотносятся. Правда в заборе была небольшая калитка, через которую мы свободно ходили туда-сюда. Да и завтракали, обедали и ужинали мы в столовой Дома престарелых, который был четырехэтажным и весь окружён деревьями и кустарниками. Наша спецшкола напротив была длинная одноэтажная с просторной верандой, в которой стояли списанные школьные парты, и в летнее время проводились занятия, потому что вокруг неё не было ни деревца, ни кустика, и жаркое солнце беспрепятственно проникало в окна, выгоняя курсантов из класса внутри школы на веранду, по которой хотя бы гулял ветерок.

Спецшкола была длинная одноэтажная с просторной верандой, вокруг которой не было ни деревца, ни кустика.

Я приехал во второй половине дня. Мне дали место в довольно большой комнате, в которой стояло пять кроватей – три перпендикулярно длинной стене и две вдоль коротких торцовых. На свободном месте у окна стоял стол и несколько стульев.

Я выбрал кровать ближнюю к двери. Моим соседом оказался мужчина с небольшими серыми глазами, прямыми пегими волосами и морщинистым лицом. На нём была чёрная рубашка в тонкую белую полоску, на ногах резиновые сапоги.

– Павел Иванович Гусев, – отрекомендовался он, пожав мне руку1.

– Алексей Прокопьевич Дорошенко, – не вставая представился другой человек – лет шестидесяти – седой, со светло-голубыми глазами. Он лежал на кровати у дальней стены и был одет в синее трико и серую футболку. Моё появление отвлекло его от чтения газеты, лежавшей перед ним.

Третьим в комнате был высокий, рыжий парень лет двадцати пяти, назвавшийся Сергеем.

– Почему опоздал? – спросил Дорошенко. – Сегодня уже было занятие.

– Я живу далеко.

– Где?

– В Кр…ком районе.

– А я в Д…ском. Почти земляки!

– Мой бывший сосед уехал в Д…. Случайно не знакомы?

– Как фамилия?

– Семён Иванович Ракитин.

– Да ты что?! У него были дети?

– Да. Сын Генка и дочь Люба

– Мир тесен! Он в Д… был и моим соседом, – сказал Алексей Прокопьевич.

– Надо же! Как он?

– Он утонул в озере прошлой осенью.

Я даже ахнул от такого известия:

– Как жалко! Хороший был человек!

– Ну это как посмотреть. Выпить любил. Да и сходить налево. Попил у жены кровушки!

– Как это случилось?

– Вышел на пенсию. Был заядлый рыбак. Выпал из лодки. Крепко выпивши, конечно. Вода холодная. Спазм сердца. Во всяком случае, врачи так сказали.

– Я не знал. И не узнал бы, если б вас не встретил! А с его сыном Генкой я дружил в детстве.

– Он сейчас у нас в совхозе главным агрономом работает.

– Понятно. Генка хоть не пьёт?

– Генка не пьёт, но бабник похлеще отца.

– А Люба? Красивая была девушка – румяная, улыбчивая. Ей было лет пятнадцать, когда они уехали.

– Любка спилась. Та ещё… Сам понимаешь кто.

Я понял, что Алексей Прокопьевич хоть и не похож на средней величины медведя, но не любит ни о ком говорить хорошо, так же, как Собакевич.

– А что мы с тобой почти земляки, Александр, так это очень хорошо. Закончим курсы, вместе поедем домой. Нам ведь по пути. Можно на одном автобусе поехать. Я за тобой присмотрю.

– Можно, конечно. Было бы хорошо. Но… Впрочем, посмотрим.

Мне не понравилось обещание Алексея Прокопьевича присмотреть за мной.

Говорить стало не о чём, Дорошенко вернулся к своей газете, а Гусев и Сергей пошли дышать воздухом. Сергей заметно хромал, вместо правой ноги у него был протез. А Павел Иванович не шагал, а словно выбрасывал вперёд ноги, обутые в высокие чёрные сапоги, голяшки которых при каждом выбросе хлопали его по икрам.

Я сначала задремал, потом крепко заснул. Когда я проснулся, было около семи часов.

– Пойдёмте ужинать, мужики, – сказал вошедший Гусев.

Я встал и взял свои костыли:

– А где у вас столовая?

– В Доме престарелых, – сказал, отложив газету, Дорошенко. – Тут близко.

– Много ступенек?

– Если со служебного входа, то всего одна.

– Тогда ничего, поднимусь.

– Где Сергея потерял? – спросил Дорошенко у Гусева.

– Поехал к знакомой.

В столовую мы зашли с чёрного хода. На стенах большого обеденного зала висели писанные на дощечках яркие картинки с изображением рыб, колбас, овощей и фруктов, призванные возбуждать аппетит столующихся. На каждой картинке имелось и подходящее дацзыбао типа «Наша пища должна быть нашим лекарством», «Человек есть то, что он ест».

Мы сели за один стол втроём: Гусев, Дорошенко и я.

Ужин – свекольный салат, отварную рыбу с картофельным пюре и компот. нам принесла официантка.

На раздаточном прилавке стояли корзинки с хлебом, а также тазики со свежими огурцами и помидорами. Всего этого можно было брать сколько хочешь.

Болезненного вида желтолицая старушка в белом платочке подошла к прилавку и взяла огурец. Он ей не понравился, она пощупала другой, который тоже не взяла, потом точно так же стала выбирать помидор. Даже издали было видно, что он подпорченный. Она внимательно осмотрела его со всех сторон и положила обратно в тазик. К ней подошла работница в белой поварской куртке, высоком колпаке и сказала: «Ну что вы хватаете всё подряд?! Кто будет есть после того как вы их щупали и мяли руками?! Смотреть противно, не то что есть! Берите один и отходите!». – «Когда ж я стала такой противной?!», – обиделась бабулька и отошла, ничего не взяв. Кончиком платка она вытерла глаза.

Что-то острое царапнуло мне сердце. Я подумал, что жизнь этой бабушки, живущей последние свои дни на земле, должно быть, не сладка – кругом чужие люди, которые к тому же гнушаются тобой! И кто знает, не ждёт ли и меня такой конец!

– Что, Александр? – спросил Гусев.

– Ничего. Так просто.

– Невесело кончается жизнь?

– Куда уж печальнее.

– Ну бабка тоже неправа, – заметил Дорошенко.

Потом ели молча, наблюдая перед собой бессильную толкотню дряхлой старости.

– Вообще-то неплохо стариков кормят, – заключил Павел Иванович. – Я, например, наелся.

– Товарищи, кто хочет чаю? – услышал я и оглянулся.

К нам подошла женщина с чайником. Чайник она держала не руками, а остатками рук, которых не было до половины предплечий. У неё было молодое лицо, ярко накрашенные губы и седые волосы, завязанные на затылке пышным хвостом.

– Мужчины, налить вам чаю? – спросила она. – Чай не казённый. Настоящий грузинский – сама покупала, сама заваривала.

– Налейте стакан, – сказал Гусев.

– Мне тоже, – сказал я, подставляя свой стакан, из которого только что выпил казённый компот.

А Дорошенко отказался:

– Мне не надо, я пойду.

– Меня зовут Рая, – сказала безрукая женщина – Раиса Павловна.

Она зажала ручку чайника локтевым суставом, культёй другой руки нагнула его, и из носика полилась тёмно-янтарная струя, наполнившая сначала один, потом другой стакан. Я заворожённо следил, как ловко орудует женщина руками без кистей. Она заметила мой взгляд и улыбнулась.

– Ваш чай пахнет чаем сильней, чем казённый, – сказал Павел Иванович.

Выйдя из столовой, мы с Гусевым остановились на крылечке поболтать. Солнце стояло ещё высоко, было тихо.

– Вы когда приехали? – спросил я.

– Вчера вечером.

– Что говорили на занятии?

– Ничего. Так, – оргвопросы, вводная лекция, а дольше всего парты расставляли. Ты ничего не потерял. Занятия начнутся завтра.

– Вы ветеран войны?

– В общем да.

– Почему в общем?

– В Великой Отечественной я не участвовал, а воевал на Западной Украине с бандеровцами и аковцами.

– С аковцами? Первый раз слышу.

– АК – это Армия Крайова. Польская партизанская армия, подчинявшаяся польскому правительству в Лондоне. Она была антисоветской, в отличии от Армии Людовой, которая была за нас.

Вышла и прошла мимо нас женщина, сделавшая замечание желтолицей старушке, выбиравшей огурцы и помидоры. Она была уже без колпака и несла две тяжёлые сумки. На нас взглянула неприветливо и сказала:

– Здесь нельзя стоять. Это служебный ход.

– Тащите, тащите стариковские харчи, мы никому не скажем, – успокоил её Гусев.

– Какие харчи?! – возмутилась она. – Это отходы. Вы будете есть после нашего контингента?!

– Мы уже уходим, – сказал я и поспешно двинулся к школе.

– «Контингента»! – передразнил Гусев. – Поросят, наверное, на балконе держит. Приходиться подворовывать.

Ложась спать, я спросил, указывая на пустовавшую пятую койку:

– Это место свободно?

– Это место Росолимова. Его увезли вчера на «скорой» – сердечный приступ, – сказал Гусев.

Первый день занятий

На следующее утро после завтрака начались занятия. Много народу приехало из Города. Первым явился высокий седовласый мужчина в прекрасном сером костюме. Его звали Виктор Васильевич Баранов. Гусев сказал мне, что вчера его выбрали старостой нашего курса:

– Утром выбрали Росолимова. Вот такой мужик! – сказал он, показывая большой палец. Два «Ордена Славы». Понимаешь?

– Понимаю.

– Так бывает: мы его выбрали, а у него через час сердечный приступ. Выбрали Баранова.

– Сразу видно, солидный человек.

– Ещё бы! – сказал Гусев. – Два ордена Красного Знамени, участвовал в переходе кораблей Балтийского флота из Таллина в Кронштадт. Слышал, наверное?

– Павел Иванович! К стыду своему и об этом ничего не знаю!

– Да что ж вы, молодёжь, знаете?! Про аковцев не слышали, о героическом переходе Балтийского флота не знаете!

– Вы правы! Мы учили: битву под Москвой, блокаду Ленинграда, Сталинградскую, Курскую битву, форсирование Днепра, десять Сталинских ударов, освобождение Европы, Висло-Одерскую операцию, битву за Берлин. В целом о войне у меня есть представление. Но вы правы: самому надо интересоваться. По случаю окончания института мне подарили двенадцатитомную «Историю Второй мировой войны». Буду читать и запоминать.

– Великая Отечественная война неисчерпаема. Всё знать невозможно. Тридцать миллионов мобилизованных. А сколько партизан, сколько людей в тылу! У каждого была своя жизнь и своя война. Да, Александр, всё знать невозможно, но такие вещи, как переход Балтийского флота, каждый обязан знать. Говорю тебе для справки: Балтийский флот в начале войны базировался в Таллине, а когда город захватили немцы, перешёл в Кронштадт. Всё время перехода корабли бомбила немецкая авиация, четверть флота погибла – больше шестидесяти судов. Нашему Баранову повезло. Его корабль дошёл до Кронштадта. И тебе повезло, что знал такого человека!

– Я согласен. У меня от одного его вида наступает благоговение. Сразу видно, что необыкновенный человек.

Приехал рыжий Серёжа со своей девушкой. Девушка была красивой блондинкой: высокой, румяной, улыбчивой.

– Здравствуйте, дядя Паша! – сказал Сергей, пожимая руку Гусеву и кивнув мне. – Это Таня.

Таня как солнцем осветила нас улыбкой.

– Я подожду тебя, Серёженька, – сказала она.

– Может не стоит? Занятия до обеда, – ответил Серёжа. – Поезжай домой.

Но я услышал в звучании его голоса: «Подожди, подожди меня, Танечка!» Она тоже услышала и сказала:

– Ничего, я подожду. Только по магазинам пройдусь.

– Серёжа, наверное, афганец? – предположил я, когда Сергей сел за первую парту.

– Так точно! Он нам с Дорошенко рассказывал – ногу потерял, наступив на мину. А Таня служила в кабульском госпитале и сопровождала его оттуда домой. Посмотри, какая пара! Радостно смотреть!

А Баранов, между тем, сел за свою озарённую солнцем парту и сказал:

– Внимание, товарищи. Мне поручили переписать ваши данные. Ответьте, пожалуйста, на вопросы, которые я вам сейчас зачитаю. Так. Гусев Павел Иванович.

– Я, – сказал Павел Иванович.

– Место, год, дата рождения, национальность. Место проживания.

Гусев отвечал, Баранов записывал.

– Какая у вас машина?

– ЗАЗ-968.

Мне стало не по себе. Национальность то зачем, какое значение она имеет для получения прав?! Как сказать Баранову, что я немец?

– Тарасов Егор Иванович.

– Я! – откликнулся лысоватый чернобровый мужчина в середине второго ряда.

– Национальность?

– Русский, конечно!

Всё ближе и ближе моя очередь. Чёрт возьми, не хочется называть свою национальность! Я её вообще-то не стыжусь, но здесь, среди воевавших с немцами…

Наконец очередь дошла и до меня. Я назвал своё имя.

– Национальность?

– Немец, – сказал я с отчаянной решимостью.

А Баранов даже глазом не моргнул и ухом не повёл. Записал, как все другие, а я почувствовал облегчение.

– Альтман Давид Моисеевич!

– Здесь я – капитан Альтман, артиллерист! Фронтовик. Прошёл от Сталинграда до Берлина!

Я обернулся. За мной и Гусевым за последней партой сидел человек с кучерявой седой шевелюрой и аккуратно подстриженными усами, сильно похожий на писателя-фронтовика Владимира Карпова. На правой стороне его светло-серого пиджака были прикреплены «орден «Отечественной войны I степени» и «орден Красной Звезды».

– Национальность?

– Еврей, – и опять на лице Баранова, не дрогнул ни один мускул.

– Совсем не похож на еврея, – шепнул мне Гусев.

В девять часов в класс, вернее на веранду, вошёл преподаватель, Баранов отдал ему список, и занятия начались. Первой темой были правила проезда перекрёстков. Мозги у меня были свежие. Я схватывал легко и быстро, занятия были мне в кайф.

В перерыве завязался спор вокруг одной схемы. Тарасов горячился:

– Ты что?! Не видишь, что у него помеха справа?!

Альтман доказывал своё и сказал ехидно:

– Тут кое-кто не понимает, что легковой автомобиль движется по главной дороге, и правило помехи справа не действует.

Тарасов вдруг вспыхнул и накинулся на Альтмана:

– Тут кое-кто назвал себя фронтовиком, хотя на самом деле он едва прифронтовик!

– Ты что говоришь?! Белены что ли объелся? Какой я тебе прифронтовик?!

– А я тебя спрашиваю, какой ты фронтовик, если всю войну прошёл?! Настоящий фронтовик больше месяца… Нет! Больше недели на войне не живёт! Я был на фронте два дня! Нас – целую роту, сто пятьдесят человек – вечером привезли на передний край. Утром пошли в атаку. По нам ударили пулемёты. Нас косило рядами. Мы падали как трава под косой. Половины роты не стало. Отошли, отползли кто как мог. Мёртвые остались лежать. Назавтра пошли опять. Убило оставшихся. За сутки! Всю роту! Мне повезло, что обе ноги перебило! Поэтому остался жив! А ты три года, и не убит! Какой ты фронтовик! Это я фронтовик. А вы артиллеристы… Ты какой артиллерист? Небось дивизионный? Или даже корпусной?

– Допустим, что дивизионный. Что из того?

– А то, что ты от фронта в десяти километрах сидел. Не то что мы, настоящие фронтовики. Мы фронтовики! А вы – прифронтовики.

– Товарищи! Бросьте вы это! Ей богу, как ребята малые! – сказал Баранов. – Никто не сидел, а стоял! Там, где его поставили! А что вас целую роту перебили, так это не Альтман виноват, а командиры, которые гнали вас на пулемёты.

– Командиров тоже убило. Мёртвые срама не имут! – сказал Тарасов, пытаясь закурить. У него тряслись руки.

У Альтмана на глазах наворачивались слёзы. Он почему-то обратился к Гусеву:

– Ну что я сделал этому дураку? За что он обозвал меня прифронтовиком? Какой фронт был в Сталинграде? Всё вперемешку. А когда мы на плоту плыли через Волгу, в лютый холод по шуге! В наш плот снаряд, и мы вместе с пушкой на дно… Выходит я виноват, что выплыл?!

– Послушайте, Давид… Простите, забыл отчество.

– Моисеевич!

– Давид Моисеич! Вы же видите, у человека нервы! Зачем вы с ним заспорили. Моя мамка в таких случаях говорила: «Кто умней, тот уступает».

– А моя бабка: «Кто уступил, тот проиграл!»

– Тоже права. Вот проблема!

Перерыв закончился.

– Серёжа исчез, – заметил я.

– Счастливчик, у него любовь! – ответил Гусев.

Пришёл преподаватель. Не успел он войти, как Тарасов встал и сказал:

– Посмотрите, кто на этой схеме должен уступить?

– Ясное дело, первым проезжает транспортное средство, которое следует по главной дороге.

– Вот видишь, – сказал Альтман, – я был прав!

– Чёрт с тобой, ты прав, но зачем ехидничал: «Тут кое-кто!» Какой я тебе «кое-кто»?!

– Ну прости, если я тебя обидел.

– Да ладно, и ты меня прости.

– Ну и слава богу! – сказал Гусев. – Не всегда проигрывают те, кто уступает.

– Оба выигрывают, когда оба уступают! – сказал Баранов.

Занятия закончились.

– Граждане, внимание! У кого есть «Правила дорожного движения»? – сказал Тарасов. – Дайте почитать дня на два-три. Ничего не помню, всё забыл.

У меня эта книжка была, и я сказал:

– Егор Иванович! Дам хоть насовсем. У меня мозги молодые, я всё помню. Пойдёмте, они у меня в портфеле.

Гусев, Дорошенко, Тарасов и я пошли в нашу комнату.

– Что ты будешь делать! Голова садовая – ничего не запоминаю! – пожаловался Тарасов и сел на пустовавшую этой ночью койку.

– Это кровать Росолимова! – вскрикнул Гусев так, будто ему наступили на ногу. Тарасов подскочил, словно его в зад ужалила пчела.

– Простите, ради бога, я не знал!

«Должно быть Росолимов какой-то необыкновенный человек» – подумал я и представил себе образ былинного богатыря.

Мы пошли на обед. Обед был не хуже вчерашнего ужина: рисовый суп с фрикадельками; тушеные болгарский перец и морковь, а к ним тефтели с соусом. На десерт кисель. Хлеба, конечно, сколько хочешь. Вместо вчерашних огурцов и помидоров на прилавке стояли свежие яблоки.

– Павел Иванович, – сказал я, – посмотрите, наша знакомая.

– Где?

– Слева, в дальнем углу.

– А. Рая.

Рая тоже нас заметила, заулыбалась и помахала культяшкой как старым знакомым. Она была за столом в компании с грузным мужчиной в инвалидном кресле и парнем лет двадцати, который, так же, как Рая, заулыбался и помахал нам рукой как старым знакомым.

После обеда мы с Гусевым сидели на веранде. Дорошенко дремал в комнате. Вдруг мы увидели, что к нам идёт Рая. Через плечо у неё висела большая сумка.

– Здравствуйте поближе, мальчики! Я в Город. Вам ничего не надо? Папирос, газет?

– Нет, Рая, спасибо, – ответил Павел Иванович.

– Может водочки? Могу и водочки. Или пивка.

– Тебе надо водки? – обратился ко мне Гусев.

– Да нет, я не пью.

– Мне тоже не надо.

– Как же вы, мужчина в годах, и не пьёте? – спросила Рая.

– Я своё выпил! – сказал Павел Иванович. – Я пил, сильно пил. А потом бросил.

– Давно бросили?

– Так точно! Тридцать лет назад.

– И с тех пор ни капли?

– Ни капли, Раиса Павловна.

– Ну ладно, извините. Если что понадобится, обращайтесь. Я здесь часто пробегаю.

– Спасибо вам, Рая, – сказал я.

Она ушла. Вернее, убежала. Ходить она, кажется не умела, только бегать.

– Павел Иванович, если не секрет, что случилось тридцать лет назад?

– Что случилось, что я бросил пить? Случилось ранение.

– Это там, на Западной Украине?

– Точно так! Я двадцать седьмого года рождения. Когда меня призвали в армию, Великая Отечественная уже закончилась. Я попал в войска НКВД. Они тогда сражались с бандеровцами. А они, я тебе скажу, были намного злей и упорней немцев. Не дай бог попасть им в лапы! Был у нас командир – капитан Мозговой. Захотел расслабиться. Выпил немножко и пошёл к знакомой женщине. Мы её все знали. Галей звали. Стройная, полногрудая, черноволосая, глаза – чёрный бархат. Была членом партии, работала в нашей комендатуре. Кто бы мог подумать, – была связной у бандеровцев! Конечно капитана нашего захватили. Мы нашли его только через неделю. Даже не тело, а скелет. Они его привязали ногами к «виллису» и таскали по дорогам, по бездорожью, по кустам и пенькам. Всё мясо с костей отвалилось… Лица не было. Галя, конечно, пропала, словно вовсе не бывала.

– Не нашли?

– Не знаю, может потом. Да чёрт с ней, с Галей! В другой раз они захватили трёх молоденьких солдат и распилили пилами на… На человеческие чурки, если можно так назвать.

– На куски.

– Ну на куски. А куски разнесли по дуплам в лесу: собирайте, москалюги!

– В голове не укладывается. Ну расстреляйте, зачем мучить. Результат-то один – нет человека!

– Ну не скажи! Эффекта они добивались. Мы постоянно были в напряжении. Идёшь на операцию – напряжение! Не знаешь из-за какого дерева выстрелят, из какой дыры выползут. Проходишь хутор – одна изба стоит. Бедняки живут, никакой животины! Даже кур нет, и пригона нет! Стоит у дома одна собачья будка. Пёс в ней лежит. Такой старый, что и лаять невмочь. Только выйдешь за хутор, и вот уже в спину строчат из автоматов и ручных пулемётов. Схрон у них под собачьей будкой! А потом у нас похороны. Два, три убитых. Однажды было десять. Как думаешь, какое настроение? И опять же: одно дело от пули, и совсем другое если тебя распилят или сожгут живьём.

– Я понял.

– У нас был приказ: по одному не ходить, из части не отлучаться, местным не верить, горилки и съестного от них не брать. Много дней подряд стресс! Как его вынести? Мы знали только одно средство. И средство это – водка. Все пили, и я пил. Не за компанию, а чтобы снять напряжение.

– Помогало?

– Конечно помогало. Выпьешь, и легче становиться, спокойней. Даже спишь крепко. Но пить тоже надо осторожно. Если все перепьются, могут застать врасплох, такое тоже было. Ну а вообще, мы считай, всегда были…

– Пьяными?

– Не всегда пьяными, но выпивши почти всегда.

– А когда были выпивши, отвечали жестокостью на жестокость?

– А как ты думаешь?

– Я не знаю. Думаю…

– Правильно думаешь. Пьяными, не пьяными – роли не играло. Мы не зверствовали, не пилили их пилами, не убивали лопатами и тяпками, но и мы были безжалостными. Узнáем от наших информаторов, что бандит наведался домой – по семье, значит, соскучился – окружаем дом и в громкоговоритель: «Дом окружён, сдавайся. Через пятнадцать минут уничтожим вместе с домом и семьёй! Время пошло!» Через пятнадцать минут нет ответа. Мы обстреливаем дом зажигательными пулями. Крыши на хуторах были соломенные, загорались быстро. А как быть?! Ленин правильно говорил: если воевать, то изо всех сил и всеми средствами, или не воевать вовсе. Если раздумывать: не слишком ли жестоко, может их пожалеть, – выйдет плохо. Затянешь войну, они окрепнут, охамеют. Ещё больше крови прольётся. Воевать надо яростно. И мы воевали яростно. Они тоже, но нас было больше, и у нас была выучка.

– А как вас ранили?

– В пятьдесят втором году. Всё уже заканчивалось. Наш информатор сообщил, что из Польши на некий хутор прибыли эмиссары из Армии Крайовой договариваться с бандеровцами о каких-то совместных действиях. Друг друга они ненавидели – аковцы и бандеровцы, но ненависть к нам – к русским и коммунистам – сплавляла их крепче, чем металлы в доменной печи. Короче, мы их в том хуторе накрыли. Окружили дом и предложили сдаться. Они открыли огонь, попробовали вырваться. Дошло до рукопашной. Я схватился с одним, повалил, а в это время другой всадил мне в спину нож. Нож прошёл между позвонками и задел спинной мозг. Мой товарищ Петя Лысенко вовремя подоспел, не дал вражине добить меня.

– Убил?

– Да, застрелил. А мне сразу парализовало ноги. Полгода лежал в госпитале, всю жизнь лечусь. Каждый год езжу в санатории. Понемногу восстановился, но всё равно, сам видишь, – вот они остаточные явления. Мышечная слабость, ноги мёрзнут. Зимой и летом хожу в тёплых носках и сапогах. Плед с собой вожу на всякий случай. Государство не забывает: автомобиль с ручным управлением дали бесплатно.