Не буди короля

К обеду я перебрала полстеллажа. Фавн Тумнус из «Хроник Нарнии»: рога есть, глаза не те, и вообще он пил с девочкой чай, а не тянул к ней руку посреди ночи. Демоны у Данте: рога есть, но фиолетовых глаз Данте не описывал, ему было не до того. Какой-то лорд тьмы из трилогии девяностых, чьё имя я забыла ещё в процессе чтения: рога есть, глаза красные, и он разговаривал исключительно заглавными буквами.

Ничего. Ни одного совпадения.

— Ты ищешь кого-то конкретного, — сказала миссис Хиггинс. Это был не вопрос.

Врать я не умею. Я покраснела.

Через двадцать минут миссис Хиггинс вернулась. Вернулась не одна, а с миссис Перкинс, своей подругой по церковному хору и соседкой по кварталу, и обе несли по пакету из супермаркета. Пакеты были тяжёлые.

— Вот, — сказала миссис Перкинс и вывалила на прилавок стопку книжек в мягких обложках. — Внучка оставила, когда приезжала из Портленда. Милочка, сейчас все такое читают.

Я посмотрела на обложки. С обложек на меня смотрели мужчины. Мужчины были без рубашек, с рогами, с крыльями, с хвостами, а на одной, кажется, с жабрами. Все до одного смотрели исподлобья с таким выражением, будто героиня задолжала им за квартиру.

— Миссис Перкинс…

— Ищи, ищи, — милостиво разрешила миссис Хиггинс, садясь в своё кресло. — Мы не торопимся.

Я искала. Из чисто научного интереса. Рогатых было одиннадцать. С фиолетовыми глазами — один, но у него был ещё и хвост. У моего хвоста не было. Наверное. Я не проверяла.

— Ну? — спросила миссис Перкинс.

— Не он, — сказала я.

И только сказав это вслух, поняла, как это прозвучало. Миссис Хиггинс и миссис Перкинс переглянулись. Так переглядываются члены жюри, которые уже всё решили.

* * *

По дороге домой я зашла в аптеку.

Фармацевт, мистер Олдридж, знал меня с тех пор, как я в восемь лет пришла сюда за пластырем для куклы. Он посмотрел на мои глаза, потом на моё лицо целиком, потом снова на глаза.

— Проблемы со сном?

— Проблемы с тем, что снится.

Он выставил на прилавок мелатонин, капли валерианы и травяной сбор под названием «Тихая гавань».

— Опять травы, — сказала я. — Мне в последнее время хватает трав.

— Это мягкие средства, — сказал мистер Олдридж. — Если не поможет, идите к врачу, там выпишут серьёзнее. И не читайте на ночь ничего волнующего.

— Я читаю про гортензии.

Он посмотрел на меня поверх очков с уважением человека, который тоже когда-то пытался читать про гортензии.

Дома я сделала всё, что делают в фильмах, когда героине надо прийти в себя. Полила цветы, включая Стейнбека, который в ответ уронил лист. Поставила старый альбом Эллы Фицджеральд и пела вместе с ней, громко, мимо нот, пока миссис Ковальски сверху не постучала по батарее. Выпила мелатонин. Выпила валериану. Выпила «Тихую гавань», которая на вкус была как сено с претензией. Надела пижаму с котиками, сняла очки и легла.

Я уснула почти сразу. Мистер Олдридж знал своё дело.

* * *

Лён. Кедр. Дым.

Нет, сказала я себе. Нет-нет-нет. Либо просыпаемся, либо другой сон. Про гортензии. Я согласна на гортензии.

Гортензий не было. Была подушка, грубая и прохладная, и тяжёлое одеяло с мехом по краю. И тишина.

За спиной никто не дышал. Матрас не прогибался. Я лежала одна в чужой кровати, и это оказалось ничуть не лучше, чем лежать в ней не одной. Потому что если хозяина кровати нет в кровати, значит, он где-то ещё.

Я начала поворачиваться. Медленно, по сантиметру, как поворачиваются в фильмах ужасов, когда зритель уже кричит «не надо».

Скрипнула дверь.

Я распахнула глаза.

В дальней стене, в размытой темноте, стоял светлый прямоугольник — открытая дверь, а за ней коридор с факелами. В прямоугольнике стоял человек. Высокий. Даже без очков, даже против света я узнала силуэт: две линии над головой, вверх и чуть волной.

Он вошёл и закрыл за собой дверь. Свет пропал. Он остановился у стены, в тени, и я поняла, что он смотрит на меня.

Я резко села, прижимая одеяло к груди. Мы смотрели друг на друга: я на тёмное пятно в углу, пятно на меня.

— Только не вздумай опять вопить, — сказал голос из угла. Низкий, грубый, очень усталый.

Дыхание у меня стало коротким и рваным. Голова закружилась. По краям зрения поплыли чёрные мошки, а это, я знала, предпоследняя стадия перед тем, как упасть носом в одеяло. Почему кошмары такие настоящие? Почему у кошмара голос человека, который три ночи не спал?

Так, сказала я себе. В прошлый раз я закричала и проснулась. Значит, надо просто сделать то же самое.

Я набрала полную грудь воздуха.

Закричать я не успела.

Я даже не увидела, как он пересёк комнату. Только что он был у двери, а в следующий миг его ладонь закрыла мне рот, а пальцы стиснули челюсть — не до боли, но так, что не открыть. Его лицо оказалось совсем близко, и в нём больше не было ничего размытого. Фиолетовые глаза. Сжатые губы. Тёмная щетина на подбородке.

Паника вырвалась наружу, как вода из прорванной трубы. Я рванулась, ударила его кулаком по плечу — плечо оказалось твёрдым, как дверь, — попыталась пнуть, но ноги запутались в одеяле. Он поймал обе мои руки одной рукой, легко, как ловят бабочку, сел на край кровати и придавил коленом одеяло, в котором я барахталась.

— Прекрати сейчас же!

Тон был такой, что я замерла. Не от страха даже — от неожиданности. Таким тоном говорят собаке, которая полезла в торт.

— Я уберу руку, — сказал он, — и ты не будешь орать. Иначе я просто убью тебя, а потом буду выяснять, что тут происходит.

Он сказал это просто. Без нажима, без злобы, как говорят «иначе я опоздаю на поезд». Так не угрожают. Так сообщают. И я ему сразу поверила.

Я кивнула. Насколько смогла кивнуть с чужой ладонью на лице.

Он медленно убрал руку. Запястья мои он по-прежнему держал.

— Кто ты?

— Лира, — сказала я. Голос был тихий и жалкий, как у мыши, которую загнали в угол.

— Кто тебя послал, Лира?

— Куда послал?

— В мои покои. — Он говорил медленно, будто с ребёнком или с иностранкой. — Как ты прошла мимо стражи? Кому ты заплатила?

— Я никому не платила! Я сплю дома. А ты просто кошмар. Отпусти меня!

Он рассмеялся. Смех был короткий, рваный и совсем не весёлый.

— Такого мне ещё не придумывали. Тебя прислал отец? Или мать? Из какого ты калума?

— Кал… что? — Я дёрнула руками. Бесполезно, как дёргать фонарный столб. — Какого чёрта тут происходит? Отпусти меня немедленно! — И уже себе под нос: — Мне надо проснуться. Это просто кошмар. Просто кошмар.

Свободной рукой он что-то вынул из-за пояса. Я не сразу поняла что. А потом к горлу прикоснулся холод, тонкий и очень определённый.

Кинжал.

Я замерла. Я перестала дышать, моргать и, кажется, думать. Я смотрела то на лезвие, которое видела только краем глаза, размытой серебряной полосой, то на него.

— Мне это наскучило, — сказал он. — Отвечай: кто ты и откуда?

— М-меня зовут Лира. Лира Беннет. Я живу в Кастине, штат Мэн. Работаю в книжном магазине миссис Лоуренс «Розовые пионы», — выпалила я на одном дыхании и зачем-то добавила: — Пионов у нас нет.

— Прекрати мне врать. В королевстве нет такого города.

— Его и на картах не всегда отмечают!

И тут я засмеялась.

Я не хотела. Честное слово, это было последнее, чего я хотела. Но смех полез из меня сам, как пена из бутылки: громкий, нелепый, с иканием. Я сидела в пижаме с котиками, с ножом у горла, и доказывала рогатому мужчине, что Кастин существует. Если это не смешно, то я не знаю, что тогда смешно.

Лезвие отодвинулось. На сантиметр, не больше.

— Ты смеёшься, — сказал он. Это был не вопрос. Он смотрел на меня так, как я смотрю на текст на незнакомом языке: с подозрением и с любопытством. — Тебе приставили нож к горлу, а ты смеёшься.

— Это нервное, — проикала я. — Простите. Это у меня с детства.

Он помолчал.

— Из какого ты калума? Или ты из ротурье?

— Я из Северной Америки! Какие ещё королевства? Где я?

Я замотала головой, оглядываясь. Без очков комната была как картина, которую писали в темноте: тёмные глыбы мебели, тяжёлый полог, пёстрое пятно гобелена на стене, огонь в камине. Но средневековье узнаётся даже на минус четырёх.

Он резко отпустил мои руки и встал.

— Просто сумасшедшая, — пробормотал он, уже шагая к двери. — Или родители чем-то опоили.

Он распахнул дверь. Свет из коридора лёг на пол жёлтым ковром.

— Стража! Уведите эту сумасшедшую в темницу и выясните, кто её прислал.

В комнату ввалились двое с мечами. Один огромный, как шкаф, и совсем молодой. Увидев меня, он побледнел и быстро сложил пальцы в какой-то знак, будто от сглаза.

Я завопила и зажмурилась.

Когда я открыла глаза, надо мной была трещина в форме Флориды.

Миссис Ковальски не постучала. Видимо, привыкла.

* * *

До утра я не спала. Утром пошла в ванную умыться и включила свет.

На запястьях были синяки. На обоих. Четыре тёмных овала с одной стороны и один с другой, ровные, как отпечатки на глине.

Я приложила к ним свою ладонь.

Мои пальцы были меньше.

Глава 4

Не в отеле

Как же хорошо, что пятница была моим выходным.

Голова гудела, как улей. Глаза были красные, как у кролика-альбиноса. Синяки за ночь налились и стали цвета сливы. Я надела свитер с самыми длинными рукавами, какой нашла, и в девять утра сидела в приёмной доктора Финча с заранее отрепетированной речью.

Речь была хорошая. Я сочиняла её с пяти утра. В ней было слово «стресс», слово «переутомление» и ни одного слова «рога».

— Плохо сплю, — сказала я, когда доктор Финч поднял на меня глаза от карточки. — Яркие сны. Очень реалистичные. Просыпаюсь в панике. Наверное, переутомление.

— Наверное, — согласился доктор Финч. Он лечил весь Кастин уже тридцать лет и знал, что пациенты всегда начинают с «наверное». — Давайте измерим давление.

Он надел мне на руку манжету. Для этого пришлось закатать рукав.

Доктор Финч посмотрел на моё запястье. Потом на меня. Потом снова на запястье. Лицо у него стало очень спокойным и очень профессиональным, и от этого мне стало совсем нехорошо.

— Лира, — сказал он мягко. — Кто-то причиняет вам вред?

— Нет! — сказала я. — То есть да. То есть во сне.

Доктор Финч очень медленно отложил ручку.

Я поняла, что моя речь кончилась и дальше придётся импровизировать. Импровизирую я примерно так же, как вру.

— Мне снится мужчина, — сказала я. — Он… хватает меня за руки. А утром синяки. Вот.

— Вы живёте одна?

— Совершенно одна. В этом и проблема. — Я услышала себя и покраснела. — То есть это не проблема. То есть я не в том смысле. Я в том смысле, что рядом никого нет, а синяки есть.

Доктор Финч помолчал. Я видела, как у него в голове перелистываются страницы медицинского справочника, и все они мне не нравились.

В итоге он сказал, что во сне люди иногда сами сжимают себе руки, особенно при сильном стрессе, что это называется как-то по-латыни и что это бывает. Я не стала говорить ему, что пальцы на моих запястьях больше моих. Он и так смотрел на меня как на очень интересный случай.

Он выписал мне сильное снотворное, курс успокоительного и, на всякий случай, визитку психотерапевта в Бангоре.

Мистер Олдридж в аптеке прочитал рецепт, выставил на прилавок два пузырька — курс на две недели, — посмотрел на меня поверх очков и ничего не сказал. Он умел ничего не говорить так, что было слышно «я же говорил».