Неправильная нота

Про апельсины Маша не поняла — списала на странность творческого человека .

— Страшнее всего, думаю, трусость. — сказала она. — Тот, кто виноват, должен просто сказать: «Прости». Но у большинства не хватает совести. Они делают вид, что вообще ни при чем.

— Совесть, — Макс едко усмехнулся, глядя на свои пальцы. — Да уж.

Он знал, что простит всё, если она... Если она прямо сейчас просто скажет «Я не хотела, чтобы так вышло. Извини». Но она молчала. И он замолчал.

«Что я опять сделала не так? — крутилось у Маши в голове. — Почему Иваницкий ненавидит меня?»

Она впервые разглядела глаза босса. Большие, карие, с пушистыми ресницами. Смотрели с какой-то непонятной ей злой обидой. И казалось, эта самая злая обида так не шла ему! Как будто он не хотел чувствовать ничего подобного. Чуть наметившиеся лучистые морщинки выдавали, что совсем недавно Макс любил улыбаться.

Оставшиеся сорок минут в салоне было тихо. Машина монотонно шуршала шинами по асфальту.

За окном наступила темнота. Один сгорал от обиды, а вторая не понимала, чем заслужила ненависть. Оба они не знали, что завтра в офисе произойдёт то, что лишит арт-бюро покоя.

Вторжение

Маша всё утро провела в лаборатории и была потрясена, сколько в каждой профессии тонкостей! Раньше никогда не видела, как работают со старинными документами.

Сафонов встретил Машу на пороге лаборатории, держа в руках тяжелую амбарную книгу в потертом коленкоровом переплете.

— Так, Мария Викторовна, правила есть правила, — проворчал он, пододвигая к ней Журнал инструктажа на рабочем месте. — Расписываемся вот здесь, за технику безопасности. И вот здесь — за правила работы с артефактами. Волосы убрать в тугой пучок. Халат надеть, пуговицы застегнуть. Руки вымыть с мылом и высушить. К письмам прикасаться только в перчатках и только реставрационным шпателем. И не дай бог я увижу рядом с архивным боксом вашу чашку кофе или шариковую ручку — вылетите отсюда быстрее, чем закроется сейф. Понятно?

Маша послушно кивнула, старательно выводя свою подпись в графе «Инструктаж прошла». Занудство технолога вызывало у неё не раздражение, а трепет: она понимала, что прикасается к настоящей тайне.

***

Макс всё утро разбирал почту, так как вчерашнее выездное совещание поставило на паузу остальную работу. Он провозился почти до одиннадцати, и хотел уже отойти от монитора за кофе, как получил сообщение от Марии с темой «Письма особняка. Первое».

«Максим Петрович, добрый день!

Я начала оцифровывать письма.

Это переписка Веры и Николая Милошковых в период Первой мировой войны. Они аккуратно сложены по парам в хронологическом порядке. Отправляю первое. Жду ваших указаний: что делать с остальными?»

Далее следовала фотография письма и набранный, удобочитаемый текст. Отдельно крупным планом — фото штампа воинской части: продолговатая фиолетовая печать, задевающая адресные строки. Буквы крупные, четкие, слегка неровные: "Просмотрѣно военной цензурой". Чуть ниже от руки, синим размывшимся от времени карандашом, размашисто поставлена росчерк-закорючка фронтового цензора и две цифры — личный номер проверяющего. «Она молодец, отмечает все детали», — подумал Макс.

«Мой нежный Ангел Верочка! Не могу написать, где мы находимся. Ты можешь догадаться, если почитаешь «Московские ведомости». Архитектура здесь совершенно европейская, а кофе подают со сливками. Очень похоже на Вену. Местные реагируют на наш Московский говор с удивлением. Кругом суета, оркестры играют марши. Генералы уверены, что к Рождеству мы вернемся с победой.