Клюквина Поляна

Когда на холме вырисовался высокий конёк постоялого двора, Ленка сбавила шаг, глядя на бревенчатые стены, как глядит полководец на вражескую крепость, которую ему предстоит брать штурмом.

Нужно было остановиться и еще раз хорошенько подумать, что она скажет иноземцу.

По дороге к постоялому двору, чуть ниже на холме стояла почерневшая от дождей изба с законопаченными ставнями и закрытыми снаружи на тяжёлые засовы дверьми. Жил там – или, вернее, содержался – местный умалишённый по имени Семён. Был он мужик буйный и непредсказуемый, как дикий зверь, а потому народ к его избушке подходил нечасто, и место было хоть и вонючее, но исключительно уединённое – как раз, чтобы привести в порядок мысли. Поэтому Ленка очень удивилась, когда приблизившись, услыхала громкий мужской голос:

– Не обессудь, добрый человек, больно ставни-то у тебя плотно посажены, – тон голоса был доброжелательный и без малейшего опасения, будто говоривший и не подозревал, с кем имеет дело. – Тут рази что блин пролезет. Ну, или курицы шмат, ежели утюгом его прогладить. А впрочем, давай-ка попробуем, мне даже интересно...

Ленка заглянула за угол: у законопаченного окна стоял вчерашний витязь. Тот, который «за деньги – да». Похоже, он собирался пропихнуть Семёну за ставни кусок вяленого мяса. Ленка прищурилась: ей тоже стало интересно. Но, понятное дело, заинтересовал её вовсе не Семён и не мясо.

На вид он был не старше Ленки. Одежда незатейливая и крепкая – но не крестьянская. Да и мощь, чувствовавшаяся в широких плечах и крепких руках, явно взялась не от косы и не от сохи. Человека воинского ремесла в нём выдавала и особая выправка, будто он в любой момент готов отразить удар, и манера задирать голову, которая кому-то могла показаться высокомерной, а любой ратник только усмехнулся бы – в шлеме с бармицей попробуй, походи по-другому. Словом, все признаки выдавали в нём наёмника. И судя по целой физиономии и полному комплекту глаз, наёмника либо очень умелого, либо очень удачливого.

Такие молодцы частенько бывали гостями на Парамоновом подворье, а стол и кров добывали тем, что продавали свои услуги любому, кто давал хорошую цену. А уж кто это будет – голова купеческого каравана или разбойничий атаман – тут уж, извините... Поэтому и репутация у этих парней была соответствующая – лихоимцы без кола и двора, с которых в случае чего – и спрос маленький. Доверять такому спутнику у Ленки причин не было.

Воин тем временем скормил Семёну мясо, и из-за ставен послышалось требовательное мычание.

– Ну, уж прости, братец! – витязь красноречиво развёл руками: в одной – ломоть хлеба, в другой – свежий огурчик. – Больше мяса у меня нету. На вот, держи огурец!

Мычание Семёна приобрело оттенок глубокого разочарования, и Ленка решила, что самое время завершить их беседу.

– Отвяжись от него! – посоветовала она воину, выходя из-за угла.

Тот оглянулся, но не сразу, а выдержав небольшую паузу, отчего у Ленки возникло неприятное ощущение, что её появление для него уже давно не тайна:

– А чего вы человека взапертях держите? – поинтересовался он, кивая на ставни. – Бешеный? Иль натворил чего?

– Натворил, – Ленка направилась прочь, перешагивая через останки упавшего забора, штакетник из которого уже заботливо растащили соседи. – На болото сходил по весне. Кулика бить надумал. Пошёл и пропал.

Витязь быстро умял краюху и, догнав её, пошёл рядом, на ходу отряхивая ладони.

– Сначала решили, помер он в трясине, – щурясь на чёрные окна трактира в надежде увидеть там уже знакомый силуэт чужеземца, продолжила Ленка. – А потом охотники его в лесу нашли. Мол, бродит, сам не свой. То поёт, то шепчет. Они его изловить попытались. Так он на них кинулся. Одному нос откусил и глаз разорвал. Насилу выходили. А этого вот в доме евонном заперли. Жена и мать, вестимо, стрекача от него в первую же неделю задали. А он вот, живёт. Подкармливают сердобольцы всякие, – она бросила на воина косой взгляд. – Навродь тебя.

В ответ воин только насмешливо оскалился:

– А ты, стало быть, не сердобольная?

– Кому как, – сухо откликнулась Ленка, подходя к постоялому двору и оглядываясь. – Где этот-то? Пришлый?

– А тебе чего? – насторожился воин. – Или передумала? С нами, никак, идти собралась?

Ленка его успокоила:

– Не тревожься, на твою долю не позарюсь. У меня свой интерес.

Скрипнула дверь, и на крыльце, укрытом резной кровлей, застучали лёгкие быстрые шаги, напомнившие Ленке стук дождя.

– Миль фройляйн! – чужеземец, будто только и ждал её появления, перегнулся через перила, делая затейливый жест рукой и кланяясь так низко, что оставалось только диву даваться, как он не свалился вниз. – Мой поштенье и всящеский респект! Мог ли я радоваться ваш прибытий наш компань?

– Можешь. Радуйся, – разрешила Ленка, чувствуя, как с его появлением сердце сжалось в груди. – Так и быть, буду вашим проводником.

– Только веду я вас с одним условием, – она дождалась, пока немец спустится и подойдёт ближе и продолжила, поочередно глядя на своих спутников. – На болоте моё слово – закон. Говорю вам идти – идёте. Говорю стоять – стоите, хоть бы вас омутники за ноги тянут. По рукам?

– Натюрлих!

– Ну, уж нет!

Чужеземец и воин высказались одновременно. Потом переглянулись: немец – с лёгким недоумением, витязь – с искренним вопросом «ты что, дурак?» в глазах.

– Ежели меня кто за ноги тянуть будет, то, наперёд всего, он по маковке получит. А уж потом я подумаю, кого мне слушать, а кого нет! – пояснил свою позицию воин, не терпящим возражений жестом скрещивая руки на широкой груди.

Ленка вздохнула. Раньше, по молодости, в таких случаях она злилась, начинала доказывать свою правоту, приводить аргументы и перечислять факты. Теперь только вздыхала. А учитывая то, что работа с людьми была основным источником её дохода, можно сделать вывод, что вздыхать Ленке приходилось часто.

– Ну, и откинешь ты там копыта, – миролюбиво улыбаясь витязю, обрисовала она своё видение его перспектив. – Или к Семёну на подселение заедешь.

– К какому еще Семёну? – молодец недоверчиво выгнул черную бровь.

– А вон, – Ленка кивнула в сторону заколоченной избы, где умалишённый всё ещё мычал сквозь ставни. – Его Семёном звать. Звали. Раньше.

По загорелому лицу воина скользнула тень сомнения. Компания Семёна не выглядела привлекательной. «Значит, не совсем дуболом без страха и упрёка. Достучаться можно», – поняла Ленка и принялась достукиваться:

– Ты не хорохорься, сокол ясный, – старательно удерживая улыбку, подмигнула она. – Я ж у тебя меч не хватаю, да не бегу на болото нечисть рубить. Я знаю: то – твоя работа. В этом-то ты нам и пригодишься. А моя работа – тебе подсказать, где тропа, а где омут, и куда бежать надобно, прежде чем меч достать, чтобы с головой в топь не ухнуть. Лады?

– Допустим, – неохотно согласился воин.

– Вот и славненько, – Ленка подозревала, что её улыбка уже не выглядит приятной, но всё равно давила её из себя, как умела. Этому её тоже научила работа с людьми. – С твоей стороны, как вижу, возражений нету-ть?

Последнее она сказала, уже повернувшись к немцу. Тот лишь развёл руками в мягких перчатках. «Странный тип. Лето на дворе, да и не в походе мы ещё, а он уже до подбородка в шмотьё своё заклёпан, и перчатки натянул – не забыл», – подумала про себя Ленка, а вслух спросила:

– По болоту когда-нибудь хаживать приходилось?

– Только так, по краюшку, – всё ещё хмурясь в сторону Семёновой избы, негромко откликнулся воин. – Я болота не сильно жалую.

Зато немец оживился:

– Я есть прирожденный болотоход! – от этого заявления Ленку чуть не отбросило волной позитива. – Я знать каждый травинка и кустинка болота Вестфальских земель!

– Звучит, как брехня, – куда-то в сторону пробормотал витязь, и Ленка в душе с ним согласилась.

Иноземец если и заметил этот скепсис, то не расстроился:

-А исчо я иметь ланд-карт! – жестом, каким ярмарочный фокусик извлекает из шапки кроля, он вытащил из-за пазухи сложенный кусок пергамента.

– Вот как? – Ленка впервые слышала, что кому-то удалось составить карту здешних земель. Насколько она знала, прежде любые топографические изыскания намертво пресекались болотной нечистью. – А это уже интересно. Давай, развертай свой карт.

В один взмах развернув пергамент, оказавшийся довольно большим, немец уложил его на стоявший во дворе верстак – тот самый, на котором вчера Митька пытался с аукциона сбыть сухари. Края повисли по бокам, но Ленка без труда разглядела отлично нарисованные сельские улочки, лес, тщательно обозначенные границы болота с тропами и омутами...

И точку, помеченную красным трилистником, похожим на куриную лапу, прямо посреди топи. Через точку проходили несколько прямых линий, начинавшихся от сельской околицы. Ленка, приложив руку козырьком к глазам – солнце уже встало высоко – внимательно посмотрела на чужеземца. Тот продолжал улыбаться, будто у него в рукаве хранились карты всех самых страшных топей мира.

– Что ж, неплохо, – безразлично повёл плечом витязь. – Хоть знаем, куда идти – уже полдела.

Елена промолчала, снова опуская глаза в карту. Наёмник, будучи сам неместным, не имел ни малейшего понятия о том, что представляет собой здешняя топь. Поэтому и не удивился, что кому-то удалось составить её подробный план.

– Звать-то тебя как, неунывный ты мой? – продолжая задумчиво разглядывать знаки на пергаменте, спросила его Ленка.

– Ратибором зови, – витязь уже потерял интерес к карте, зато с энтузиазмом крутил в руке топор, который трактирщик накануне оставил подле дровяника. – А ты у нас кто будешь? Елена Премудрая?

Пару раз махнув топором на пробу, он метнул его в покосившуюся дверь амбара. Раздался смачный хруст дерева – топор вошёл лезвием в деревянный оклад, и дверь ровненько встала на место. Правда, теперь она не открывалась, но по довольному оскалу Ратибора Ленка поняла: его такие мелочи не смущают.