Тени южной ночи

Тон, каким была сказала фраза, словно бы принадлежал Алексу Шан-Гирею, и Маня вдруг вся залилась потом от страха.

Как?!

И он здесь?!

Объясняется с кем-то в сирени?!

– Вот и живи там, а от меня отвянь. Говорили мне пацаны, что после развода года два будет сплошной треш! А я не верил!

…Слава богу, голос совсем не Алекса! Да откуда тут ему взяться-то, чего ты так испугалась?!

– Толь, да я просто так прилетела, – сказал женский голос очень грустно. – Скучаю я. Столько лет…

– А я, блин, не скучаю, некогда мне скучать! У меня башка вся забита работой! Вкалываю с утра до ночи! Мне ресторан предложили взять, а как, к лешему, брать ресторан, когда я на телике жизнь живу!

– Какой ресторан? – словно бы оживилась женщина.

– Такой! «Васильки», помнишь?

– Ну конечно, помню! Так они с тех пор шефа не нашли?!

– Кого попало туда не возьмут, а кого не попало нету!

– Толя, так, может, тебе согласиться, а? Помнишь, ты мечтал! Ты же первоклассный шеф! Тем более они еще раз предлагают!

– А телик куда я дену? Рекламу? Мне ж за нее платят конские бабки, а там чего? Опять все из болота на собственной хребтине тянуть?!

– Тебе на жизнь хватит! Зато опять ресторан свой, ты же хотел!

– Ничего я не хотел! Ничего я не помню! Поговорили – и хорош, все! И не таскайся ты за мной, сколько раз повторять!

Маня, сообразив, что ее сейчас застанут за подслушиванием, потянула Вольку и неуклюже двинулась было прочь, но из кустов уже выскочил Толян Истомин и широко зашагал в сторону здания.

На Маню он не обратил никакого внимания.

Писательнице Покровской очень хотелось посмотреть на женщину – все ведь уже понятно: недавно развелись, видимо, прожили вместе всю жизнь, она никак не может смириться, «таскается» к нему, даже прилетела откуда-то, из Кисловодска, что ли!..

Но чувство приличия, даже с поправкой на писательскую бесцеремонность, не разрешило ей топтаться на линии подслушивания и подсматривания дальше, и она, не оглядываясь, поплелась в сторону толпы операторов.

Из того, что они продолжали толпиться, явствовало: чинимое оборудование до сих пор не починено.

– Марина Алексеевна! Чаю не хотите?

Роскошный Гена возле роскошного лимузина сиял роскошной улыбкой.

– А откуда у вас чай, Гена?

Гена неторопливо обошел машину и поднял крышку багажника.

– У нас с собой всегда небольшой несессер. – И он принялся возиться внутри. – Анна Иосифовна не любит чай на заправках или в кафе. Мы возим свой.

– Никаких сомнений, – пробормотала Маня себе под нос, приблизилась и заглянула.

В багажнике оказался раскинут некий чемодан, кажется, красного дерева снаружи и синего бархата изнутри. На откинутой крышке сервирован чайный прибор, серебряный термос с носиком, видимо, чтоб больше походил на чайник, лимон, крохотная сахарница со щипчиками и несколько сэндвичей, сделанных по всем правилам.

– Вот эти с лососем, – проинформировал Гена, – а вот эти с огурцом.

…Ну, Анна, ну, затейница!..

Маня с наслаждением пила чай, откусывала от сэндвича, вздыхала – жизнь улучшалась на глазах.

Народу на стоянке прибавилось, видимо, массовка, соскучившись ждать, потянулась проветриться.

Вон какая-то парочка пристроилась на лавке и строчит сообщения в телефоне – должно быть, друг с другом разговаривают посредством переписки!

Полная дама обмахивается веером – и впрямь сегодня душновато.

Сутулый и худой, как велосипед, парень, по виду студент, слоняется туда-сюда, загребает раздолбанными кроссовками пыль, слушает, что ему говорят наушники. А может, они ему не говорят, а поют!..

Пробежала девица-редакторша, Маня видела ее в студии.

– Я сама отгоню! – крикнула она в сторону крыльца, забралась в «Порше» под названием «ТОЛЯН» и покатила куда-то.

Из толпы операторов слышась возгласы и обрывки разговора – там явно «вспоминали минувшие дни и битвы, где вместе рубились они»:

– Не, Стас, а как ты в Карелии снимал и в озеро полетел с обрыва?..

– Да ладно озеро, вот мы в Танзанию летали, у меня обезьяна, сука, с микрофона ветрозащиту сперла, мы потом за ней по всем пальмам…

– А марал на Алтае как на Димана попер?!

– Мужики, мужики, во Владике вообще цирк был! Там же еще разница семь часов, так мы, когда прилетели…

Маня попивала чай и улыбалась – ей нравились операторы, истории, которые они рассказывают, должно быть, в сто первый раз, и что они перебивают друг друга, тоже нравилось.

Мане всегда были симпатичны люди, которые любят свою работу!

…Вот она, Маня Поливанова, писательница Марина Покровская, страшно любит свою работу – придумывать истории и писать.

Просто сидеть за компьютером и набирать слова, одно за другим, одно за другим.

Совершенно непонятным образом потом из этих слов рождался… целый мир.

Мир получался особенным, принадлежал только Мане и был таким, каким она хотела его видеть. Нет, он мог быть и страшным, и не слишком удобным, и совсем некрасивым, зато Маня точно знала, что в любую минуту эти самые магические слова могут… изменить ее мир к лучшему!

Пойдет дождь там, где была засуха; наступит мир там, где воевали; вылечится больной, который совсем было собрался помирать; полюбит жизнь самый распоследний циник; рождественский гусь воздвигнется в середину праздничного стола; полетит в небо зеленый шар, и девушка проводит его глазами…

Именно так и будет, и все это сделают… слова с ее, Маниной, помощью. Их нужно просто выпустить на свободу, дать им место – что может быть лучше!..

…«Ты не писатель, ты графоманша и поденщица, – устало говорил Алекс, мужчина ее жизни и большой литературный талант. – Писать можно только о том, что невыносимо, понимаешь?! Невыносимо грязно, невыносимо больно! А иначе для чего?! Чтобы убить время, свое собственное и твоих так называемых читателей? Они не хотят думать, подавай им развлечения, и ты угодливо – кушать подано, все как заказывали: любовь-морковь, страсти-мордасти, цветочки-лютики, справедливость торжествует, зло повержено, неспешным пирком да за свадебку! Неужели тебе не понятно, что такие времена настали, когда лучше вообще не писать?! Или, если уж берешься, сделай милость – правду и ничего кроме правды!»

Маня соглашалась с ним во всем – конечно, правда и ничего кроме правды, но правда виделась ей именно такой, какой она ее описывала!..

…Не в лютиках дело!

Писательница Покровская искренне верила: каждый человек – что самый настоящий, что книжный – живет так, как он сам себе придумал.

И если жизнь испытывает на прочность – на изгиб и на излом, – самое главное… не сдаваться.

Стараться изо всех сил, действовать, верить, рыть носом землю – и все получится.

Старания никогда не пропадают втуне и не остаются без награды.

По крайней мере, Мане так казалось…

Вдруг у кого-то из болтавшихся возле крыльца затрещала рация и сквозь помехи, слово говорили как раз из Владивостока, донеслось:

– Стас, где вы все, команда всем службам по местам!.. Мотор минут через двадцать!

– Вот и отлично, – бодро сказал водитель Гена. – А то Анна Иосифовна беспокоится.

Маня вздохнула виновато, словно она сама испортила… что там чинили? Пульт, вот что!.. И Анна ее в этом уличила.

Алекс Шан-Гирей опять принялся было произносить какую-то речь у нее в голове, но Маня решительно захлопнула к нему дверь – нужно дотянуть как-нибудь дурацкую программу и мчать домой писать роман!..

В коридорах была суета, народ двигался во все стороны, что-то скрежетали рации, и хотелось от всего этого спрятаться, но Маня с Волькой сразу в гримерку не пошли, а завернули за угол – Мане хотелось проверить некую теорию.

В закутке коридора по правую руку были две двери. Одна без всякой таблички, а на другой…

Маня хихикнула.

На другой было красиво написано «ТОЛЯН».

Дверь распахнулась, из «ТОЛЯНА» вышел парень с гарнитурой на ухе и папкой под мышкой.

– Вы заблудились? – с ходу начал он, завидев Маню. – Я вас сейчас провожу. Я Саша, директор программы.

– Прекрасно, – похвалила Маня директора.

– Нам бы с вами договор подписать, – продолжал парень озабоченно. – Мы всегда до съемки подписываем, но сегодня дурдом, Наташа забыла вам на подпись дать.

– Да я подпишу, не переживайте.

– Просто у нас всякое бывает. Снимаем, а потом герой вдруг говорит: меня в эфир давать нельзя.

– Меня давать можно.

Навстречу им попалась давешняя редакторша, которая каталась на машине «ТОЛЯН».

– У себя, Саш? Мне ключи от машины нужно отдать.

– У себя.

– А Эдик коробку принес? Из багажника?

– Вроде принес, но ты у самого спроси!

Тут всунулась писательница:

– А что, сам капризный?.. Трудно с ним работать?

И Саша, и девушка посмотрели на нее в некотором затруднении.

– Когда как, – наконец признался директор программы.

– Но в целом ничего, бывает хуже!.. – подхватила редакторша. – Ведущие всегда… важные такие. Не знаешь, как подъехать! А с Толяном дело иметь можно!

– А мне бы автограф, – сказали рядом. – Можно?..

Маня повернулась: еще одна девушка, совсем не по телевизионному хорошенькая, просительно заглядывала ей в лицо.

– С удовольствием, но у меня с собой ничего нет…

– Да не ваш, – немного обиделась хорошенькая девушка, – мне бы автограф Толяна! Он там, да? Можно к нему?

Маня покраснела до ушей.

Стыдоба какая! Что ты все принимаешь на свой счет?! Человек тебя знать не знает, в глаза никогда не видел, ни одной книжки не прочел! Хочет автограф знаменитого шефа и телевизионной звезды, а ты кто такая?!

– Я зайду, да? – и хорошенькая протиснулась плечиком.

– Нет, извините, – опомнился Саша. – К ведущим в гримерки заходить нельзя.

– А может, мне можно? – улыбнулась девушка. Улыбка у нее тоже была прехорошенькая. – Ну, пожалуйста!..

Тут вмешалась редакторша:

– Меня зовут Настя, прошу прощения, но у нас правда строго запрещено заходить к ведущим. После съемки можно будет подойти и взять автограф.

– Я все-таки зайду, – решила хорошенькая, не слушая. – Ну, не съест же он меня!.. Ну, выгонит, ну и что!

– Да нельзя же!..

– Вы из массовки? – вдруг спросила писательница Покровская и крепко взяла хорошенькую под руку.

– Почем вы знаете?

– Красивая очень, – объявила Маня, увлекая девушку за собой. – И нарядная. Здесь таких не бывает.

Девушка с некоторым недоумением поймала в зеркале собственное отражение: шифоновое платье до полу, из-под летящих юбок выглядывали носочки блестящих босоножек, волосы заколоты так небрежно, что совершенно ясно: парикмахер вдумчиво трудился над небрежностью несколько часов.

– Да самая обычная, – произнесла она с некоторым удовлетворением, увиденное ей явно понравилось. – Платье как платье. А что такое?

Маня продолжала увлекать ее по коридору.

– Понимаете, – принялась задушевно объяснять она, – здешние девушки в основном в раздолбанных шлепанцах и футболках. Ну, еще штаны попросторней! Они же мечутся как угорелые! Вон посмотрите!

Мимо как раз промчалась именно такая: в шлепанцах, мятой футболке и скособоченных джинсах. Она что-то нервно говорила в хрипящую рацию.

– Разве вы такая?..

– Нет, – согласилась красавица, – совсем не такая! А как вас зовут?

– Марина Покровская, – представилась Маня. – А вас?

– Соня Крузенштерн.

– Какое красивое имя! – Маня ловко и аккуратно выдернула свою руку и так же ловко подсунула под локоть Соне руку редакторши. – Вот мы и пришли. Вот наша студия. Вы же в кулинарной программе записывались?

– Да, да! Где шеф Толян ведущий!

– Вот и отлично, редактор сейчас проводит вас на место.

Маня скроила улыбку и бросилась наутек.

– Спасибо вам, Марина, – сказал догнавший ее директор Саша. – А то непонятно, как быть. Скандал затевать нельзя, объяснить ничего невозможно!

Маня вздохнула. Она мечтала только об одном: чтобы канитель поскорее закончилась.

– Как же она не знает, как вас зовут, когда мы сорок минут писали и вы все время были с шефом? – вдруг удивился Саша.

– Она на меня и не смотрела, – объяснила Маня. – Она придумывала, как ей половчее взять автограф у Толяна!..

Дорогу им преградила уборщица в синей форме, очень возмущенная:

– Алексан Сергеич, вы как хотите, а я тут ни при чем! – Уборщица потрясла в воздухе коробкой, набитой всякой дрянью и мусором – пакетами от чипсов, обертками от шоколадок и мороженого, мятыми пластиковыми бутылками. – Кто ее туда бухнул, не знаю, а только если у ведущего ко мне претензии, так сразу говорю, я не виновата!..

– Какие претензии, что вы мне суете, Конкордия Ивановна?!

– Коробку, – не моргнув глазом, сказала уборщица. – А кто ее туда бухнул, понятия не имею!

– Куда?!

– Да ведущему под дверь! А туда всякого разного насыпали! Народу сколько толкается! Откуда ж я знала, что там коробка! Я в глаза ее не видала!..

– Марина, проходите. Ваш гример на месте? А, сейчас я ее позову. Конкордия Иванова, мы потом разберемся с коробкой, я сейчас занят.

– Да говорю же, не я ее туда определила!..

Маня втиснулась в гримерку и втянула за собой Сашу и Вольку.

– Как ее зовут? Уборщицу?

– Вообще, Кора, – Саша улыбнулся. – Конкордия – полное имя.

– Впишу в роман, – решила писательница Покровская. – И ту, вторую, тоже, которая Соня Крузенштерн! Да, Саш, вы Конкордии на вид не ставьте, эту коробку наверняка сам Толян в коридор и выставил.

– Почему?!

– Потому что это его коробка, водитель доставал ее из машины. Я видела.

– Вы внимательная.

– Работа такая, – пожала плечами Маня на манер своего приятеля следователя Раневского.

Следователь Раневский то и дело пожимал плечами и вздыхал, прикидываясь туповатым ментом из сериала.

Вбежала гримерша Инна, и Саша ретировался, как показалось Мане, с облегчением.

– Вот скажите, – тараторила Инна, принимаясь наносить на бывшее Манино лицо, с утра превращенное в неподвижную маску, очередной слой лакокрасочных изделий, – ведь правда сейчас нельзя говорить «гример», если гример женщина, да? И гримерша тоже нельзя, да?

– А как же говорить? – удивилась Маня из-под облаков штукатурки.

– Ну, теперь нужно говорить по-другому. Например, не редакторша, а редакторка. Не партнерша, а партнерка. Докторка тоже.

– А если баран – женщина, стало быть, баранка, – подхватила Маня, – или если академик, то академка. Или вот если шофер, то шоферка.

– Вы шутите? – уточнила Инна спустя некоторое время. – Да?..

– Да, – призналась Маня, – шучу, Инночка. Вот у чехов писательница как раз и будет писателка, но мы-то с вами по-русски говорим, а не по-чешски.

– А все сейчас говорят, что…

– Сейчас все говорят: приехал с отпуска, пришел со школы! – вдруг вспылила Маня. С ней такое бывало. – Вернулся с магазина! Это вовсе не означает, что так можно говорить! Это означает повальную неграмотность! Всеобщую! Все на ликвидацию безграмотности! Букварь и делегатку женотдела в каждый населенный пункт!

– Что вы говорите? – опять уточнила Инна.

– Ничего, – буркнула Маня. – Я молчу. Вам послышалось.

– А как же говорить-то?

Маня вздохнула.

В полном и недовольном молчании они закончили «поправлять грим», и гримерша – видимо, нынче правильно говорить «гримерка» – вышла, чтоб узнать, «когда начнут».

Но прошло полчаса, Маня устала чесать Вольку, который тоже был недоволен и хотел на волю и в пампасы, а все не начинали.

Отчего-то Маня вдруг сильно забеспокоилась, с ней и такое бывало. Словно вдруг накатывала тревога, потели ладони, становилось трудно дышать.

Анна Иосифовна советовала ей наведаться к врачу, чтоб тот прописал «таблеточки», но Маня, как всегда, обещала сходить, но все никак…

Тут вдруг за стенкой раздался… вскрик.

Это был такой вскрик, что моментально стало ясно: что-то случилось, и это не оторванный второпях каблук и не разбитая на ходу чашка.

Волька встопорщил на загривке шерсть и зарычал грозно.

Маня выскочила в коридор, понеслась, припадая на левую ногу, добралась до распахнутой двери с надписью «ТОЛЯН».

Какие-то люди, несколько человек, стояли полукругом и молча смотрели внутрь.

Маня вытянула шею и тоже посмотрела.

Знаменитый шеф-повар и телеведущий Толян Истомин в белоснежном кителе лежал на диване, задрав подбородок.

Борода торчала, как у казненного стрельца.

Рядом на полу валялась диванная подушка.

Редакторша Настя тянула его за рукав, вид у нее был безумный.

– Стойте! – закричала Маня Поливанова. – Стойте, что вы делаете?!

И стала протискиваться вперед.

Но тут Настя потянула еще раз, Толян скатился с дивана, грохнулся на пол, рука безжизненно стукнула о ковер.

Все отшатнулись в разные стороны.

Маня подошла и наклонилась.

Настя смотрела на нее остановившимися от ужаса глазами.

– Вызывайте все службы, – отчеканила Маня. – Реанимация уже не поможет, но на всякий случай вызывайте тоже.

Настя медленно-медленно подняла обе руки и так же медленно зажала себе рот.

– Анна Иосифовна, что вы, в самом деле?! Я не виновата, что его задушили подушкой, этого повара, да еще на съемке! Это же не я его задушила!

– Еще не хватает!

– Анна Иосифовна, ну куда мне было ехать, когда тут такое началось – прокуратура, врачи, менты, следаки!..

– Маня, прошу тебя говорить по-человечески.

– Хорошо, пусть будут «правоохранительные органы». Конечно, я в городе осталась! И не поеду в деревню, они ведь еще будут спрашивать! Я свидетель!

– Ты писатель. – Анна поднялась из-за стола и стала ходить по кабинету. Ноздри у нее чуть раздувались, признак тяжелого гнева. – Я не могу все время водить тебя за руку, Маня! Ты взрослый человек. И у меня есть свои дела и обязанности, я не могу бросить издательство и полностью посвятить себя заботам о тебе.

– Что вы, – перепугалась писательница Покровская, – не нужно себя посвящать… заботам…

– Что за вздор ты бормочешь!.. Я сделала все, чтобы ты отправилась к себе и нормально работала! Нет, тебя все же угораздило оказаться причастной к гадкой истории.

– Это не гадкая история, а убийство, Анна Иосифовна.

– Убийство, по-твоему, не гадкая история? Теперь ты заявляешь, что вообще в деревню не поедешь, а это означает только, что не будет романа.

– Можно подумать, что я не человек, а машина для производства текста!

– Да, – вдруг совершенно спокойно согласилась Анна. – Так и есть. Очень глупо с твоей стороны этого не понимать.

– Чего не понимать?! – тяжко поразилась Маня. – Я что, станок этого… как его… первопечатника Ивана Федорова?

– Станок первопечатника – это я, – продолжала Анна тем же тоном. – Я печатаю и издаю книги. А ты именно устройство для придумывания и создания текстов. Это же так понятно!

Маня смотрела на издательницу во все глаза.

Сорвала очки, протерла их полой рубахи, чтобы лучше видеть, и опять уставилась.

– Ты родилась для того, чтобы писать. И когда ты пишешь, у тебя все хорошо. Ты не болеешь, не падаешь с лестниц, не впадаешь в отчаяние. Тебе… некогда все это проделывать! Как только ты перестаешь писать, начинается ерунда. Неужели ты никогда этого не замечала, Маня? Твои выкрутасы терпят только в обмен на книги, которые ты пишешь. Без книг тебя никто не станет терпеть.

– Кто… не станет? – осторожно спросила Маня.

Анна махнула рукой с досадой:

– Какие глупости ты спрашиваешь!

– И все-таки… кто меня терпит? И мои выкрутасы?

– Вселенная, – отчеканила Анна, и Маня чуть не упала со стула. – Высшие силы. Ангелы и демоны. Творец. Придумай, ты придумываешь гораздо лучше меня.

Воцарилась пауза.

– Анна Иосифовна, – наконец заговорила изумленная Маня. – Вы уверены, что всей этой компании есть до меня дело?

– Есть, пока ты пишешь. Как только перестаешь, они перестают тебя видеть.

…Издательница спятила, пронеслось в голове у писательницы. Вот что бывает, когда живешь жизнь среди сумасшедших литераторов и фантазеров!

– Видишь ли, – продолжала издательница, – я точно знаю, что высшие силы видят только движущиеся объекты. Замершая жизнь перестает быть жизнью! Ты появилась на свет, чтобы писать. У тебя нет и не может быть других целей. Я спрашиваю тебя, почему ты не пишешь вовсе или пишешь так мало? Зачем ты испытываешь терпение тех, кто прислал тебя сюда?

– Куда – сюда? В издательство?..

– Нет, в наш мир. В нашу жизнь.

Маня снова сняла очки и стала протирать. Потом полезла пятерней в короткие волосы и стала чесать голову – признак крайней растерянности и душевной смуты.

Волька, дремавший посреди кабинета, задрал голову и навострил уши.

Анна вернулась за стол, сложила руки. Свет плескался в необыкновенном перстне, и блики мешали Мане, сбивали с толку.

– Анна Иосифовна, я правда… Я ничего не поняла.

– Чего именно?

– Вы же разумный человек! Вы материалист! Бизнесмен! Издательство процветает! Вы составляете таблицы! И считаете деньги! И вдруг начинаете толковать про какие-то… высшие силы и предназначение!.. И про Творца! Вы правда… верите во все это?

Анна перевела на нее взгляд.

– Не верю, а точно знаю, Маня. Мир устроен очень разумно и логично. Мало кто об этом подозревает, потому что всем лень приобретать необходимые знания и додумывать до конца.

– Анна Иосифовна, вас что, завлекли сектанты? Или вы теперь еще и хиромант? Или как они называются?

– Понятия не имею, о ком ты спрашиваешь.

– Да, но Алекс утверждает, что моя писанина – треш для болванов!

– Маня, прошу тебя не говорить на обезьяньем языке.

– И что мне давно нужно бросить писать!

– Маня, тебе давно пора начать писать. Всеми силами я пытаюсь тебя к этому сподвигнуть, а ты упираешься, и тоже всеми силами. Я не могу понять почему.

– Анна Иосифовна, я пишу… просто потому, что пишу. Иногда выходит ничего, иногда совсем плохо, но это не означает, что некие высшие силы ждут каждого моего романа! Что вы говорите?!

– Что мир устроен разумно. И логично. Ты нужна миру, чтобы люди, его населяющие, читали твои книжки.

– Зачем?! Алекс говорит, что…

– Ах, избавь меня, пожалуйста, от цитат из Алекса.

– Но он… на самом деле писатель! Из нас двоих только он и есть писатель, а я графоман и фантазерка.

– Очень хорошо, только почему ты не пишешь? Все графоманы выдают горы текста. А от тебя невозможно дождаться одной книги в год!

Маня совсем растерялась.

И призналась:

– Я не знаю.

– Если тебе будет интересно, я когда-нибудь расскажу тебе о предназначении Алекса. У вас они совсем разные, тут ты права. Не нужно прилаживать свое личное предназначение к нему. Ты не приладишь. Хочешь чаю, Маня? Мне привезли превосходный китайский, красный. Специально для тебя.

Маня знала свою издательницу много лет, и за все эти годы так и не привыкла к ее манере мгновенно переходить от заоблачно сложных вопросов к самым простым и приземленным.

– Нет, подождите, давайте еще поговорим о… моем предназначении!

– Пока достаточно. Ты подумай над тем, что я тебе сказала. Подумай всерьез.

Анна велела секретарю подать чай, вышла из-за стола и стала смотреть в окно.

Ее окна выходили во внутренний двор издательства, где был разбит чудесный маленький садик. Зимой там ставили елки и снеговиков, а сейчас цвели пионы и маки. К макам ежегодно подсаживали васильки, чтобы в центре Москвы получался настоящий деревенский луг.

Маня этот садик обожала.

– Ты должна уехать, – не оборачиваясь, отчеканила Анна. – Подальше. Я все знаю. Из своей деревни ты моментально примчишься обратно и будешь заниматься чем угодно, только не романом.