Прощённое Воскресенье. Свидетельство о силе Духа человека в самых нечеловеческих условиях

На этот раз Леван решил во что бы то ни стало понять ситуацию до конца — что происходит на самом деле.

А происходило что—то не сразу дошедшее до сознания юноши.

Старая Русса

Первое, что Леван и предполагал — Густав был не простым знакомым Полины, а первым её близким другом, когда она приехала в Питер. Познакомил их Полинин одноклассник Витёк, с которым еще у себя в Старой Руссе, они вместе тусовались в клубе «Возрождение». Что—то наподобие инсценировки рыцарских времен. Девушки шили длинные платья, а—ля роман Вальтера Скотта, а мальчишки были теми самыми Айвенго. Из дерева умельцы строгали рыцарские мечи, из колец для подвешивания ковров мастерили кольчуги, воспроизводили рыцарские турниры на природе. Было весело. Заводилой всех походов представал учитель истории. Вылазки в лес в ночь на Ивана Купалу сопровождались прыжками через костер — для очищения от «силы нави». Денис Викторович называл это восстановлением исторической памяти. Возможно, он дошел бы и до поклонения Макоши, но в обычной советской школе безопаснее было играть в Айвенго, реконструируя классическое литературное наследие. За рыцарские романы — кто с тебя спросит? А вот за рунические татуировки — могли и подуточнить: на чью мельницу льём воду?.

— Тем более, Айвенго — это Иван, записанный латинским буквами? — девушка вывела на скамье буквы — очень похожие на «Ivanhoe»…

— Сама догадалась? — растерялся Леван, и сам любивший фильм про «Айвенго» и даже не подозревавший, что это русский сказочный Иван, только на английский лад.

Полина отрицательно покачала головой и театрально вздохнула: «Не сама, к сожалению», — после чего продолжила рассказ. К концу школы скандинавскими рунами грешили уже не только подростки, но и силовики, мечтавшие вывести страну из-под глобального влияния «христианского эгрегора». Основная идея, как помнила Полина, походила на известное возмущение индейцев: «У нас была земля, а у них — Библия. Теперь у них земля, а у нас нет даже Библии, потому что их Библия — это их Закон».

— Не богохульствуй, — попросил Леван, чем неожиданно вызвал протест Полины.

— Почему ты считаешь, что всё в мире чётко и ясно? — с каким-то внутренним надломом уточнила девушка. — Почему ты не улавливаешь, что я родилась в непонятном для тебя мире: на стыке языческой Сварожьей Руси и христианской, принявшей крещение в Днепре? Вот даже есть легенда, объясняющая это…

Автопортрет Сварога

И она пересказала местную легенду про талантливого художника из Старой Руссы по фамилии Сварог. Леван недоумевал: пафосно и глупо присваивать себе имя Бога, пусть даже уже растерявшего силу.

— Он как бы низложенный Бог, — тихо продолжила Полина. — Который больше не Бог. Он неестественно красивый, внешне благородный, с глубоким взглядом — яркие глаза на утончённом лице. В романе Достоевского про бесов он такой — как Василий Сварог, тот наш художник, который нарисовал себя среди небесных светил… свой Лик. Но в глубине души — он Бес. Понимаешь, Достоевский — это же не про где-то там… Это про Старую Руссу, места у нас там такие, он, как человек не совсем в себе — всё это отлично считал.

Она заглянула Левану в глаза, и в её голосе промелькнуло что-то фанатичное:

— Когда мы писали сочинение про Ставрогина из этих самых «Бесов», в моей голове они намертво слились в одно триединое существо: Сварог-бог, Ставрогин-бес и Сварог-человек. Я ещё не знала главного, но уже чувствовала. Все писали, что его красота разрушительна, что она сжигает его изнутри, и всё, к чему он прикасается — выжигает, как неправильное Солнце. А потом, когда мы уже забыли про этих «Бесов», мне дали прочесть полную версию романа, там где Сварог изнасиловал маленькую девочку Матрёшку.

Леван вздрогнул. То, как обыденно и уменьшительно, будто о деревянной кукле, она назвала жертву, защищаясь от невыносимого ужаса этого преступления, резануло его слух.

— И? — уточнил он, когда Полина слишком долго молчала.

— И я испытала странное облегчение. Старая Русса меня защитила, словно сама земля отвела от меня его взгляд. Как настоящий герой романа. Именно ей я благодарна, что Сварог — или его тень — прошёл мимо. Я оказалась не в его вкусе.

Мир глазами художника

Леван остановился и сел на ближайшую скамейку. Теперь он погрузился в молчание. Школьником мальчишка без угрызений совести пропустил всю программу по Достоевскому, однако сейчас слова Полины запали ему в сердце. Наконец Леван произнёс:

— Я однажды тебе покажу нашего художника-легенду. У нас тоже есть свой Сварог. Только не падший, а восходящий. Его звали Нико Пиросмани. Он писал на клеёнке, рисовал вывески для духанов, но видел мир так, будто каждый миг — чудо. Он не искал славы, не гнался за деньгами, а просто дарил людям радость — через вино, шашлык, грузинский хлеб, через животных с человеческими глазами… Он был беден, но богат душой. Ты тоже будешь удивлена.

Сам Леван новомодных неоязыческих идей не разделял: его род веками стоял за православную Грузию. Полина поспешила заверить, что она целиком на его стороне, и в подтверждение произнесла фразу, которая для него была святой:

— Кацис ситква канониа!

— Слово мужчины — закон, — эхом повторил Леван. — Тем более что «канон» на обоих языках звучит одинаково.

— А «каци» и подавно, — девушка уже легонько накручивала длинные пряди волос молодого человека на пальцы.

— В русском есть слово «каци»? — Леван смотрел выжидательно.

— У нас говорят «кацапы», — Полина ответила совершенно серьёзно. — Так говорила о нас моя бабушка. Её бабушка, Секлетия, была старообрядкой из Ковно, повитухой — точнее, акушеркой, — и гордилась своим происхождением.

— Хочешь сказать, так у вас говорят про мужественных женщин? — уточнил Леван.

— В каком-то смысле, — улыбнулась Полина.

Леван припомнил, как Марк тоже нашёл звучание «каци» похожим на слово из своего языка. Там «кац» понималось как жрец или служитель.

— Чтобы быть настоящим жрецом, нужно сначала стать каци, — подвела итог Полина. — Мужчиной, который умеет защищать.

На этой примирительной волне Леван узнал остальные подробности вхождения его девушки во взрослую жизнь.

О мальчиках…

Уже в Питере Витёк, тот самый друг детства и школьный рыцарь Айвенго, на первых порах взял над Полиной шефство. Однако стоило на горизонте появиться Густаву, коренному ленинградцу, как Витёк просто исчез. Если у юноши и была к однокласснице любовь, то редкая, жертвенная. Такая, что молча признаёт: эта девушка достойна большего, чем он способен ей дать.

В компании Густава наследие предков восстанавливали куда радикальнее. Полине всё это было по душе, откликаясь в ней на уровне генокода: то, что знаешь с детства, знаешь на всю жизнь. Поначалу у Поли и мыслей не было становиться девушкой брутального авторитета, имевшего на их сходках весомое слово. Всё вышло само собой. Кто-то из приятельниц раздобыл пригласительные в «Планету» — самую модную пати-площадку города, и завертелось.

Что собой представляла эта питерская «Планета», Полина пообещала вернуться к истории как-нибудь позже. А пока молодые люди поехали к чайкам. Чайки постепенно стали их талисманом — крикливыми свидетелями, при которых ссориться Левану с Полей было так же неудобно, как при детях.

Крестовый поход

И вот уже в пределах видимости над свинцовой гладью Невы чайки чертили резкие, ломаные линии. Они то камнем падали к самой воде, почти касаясь крылом прохладной пены, то с истошным криком взмывали ввысь, словно дразня балтийский ветер. Полина вся ушла в музыку крика и ветра, и защиты от напастей, ощущая за своей спиной сосредоточенное молчание Левана. О чем думал в представлениях девушки Леван? — конечно, же о птицах, о свободе, о том, что рядом с ним такая красавица. Каково же было Полино удивление, когда она услышала не радостный, а грудной голос, рассказывающий как обычно какую-то легенду.

— Понимаешь, — голос юноши перекрывался плеском воды, отчего Полине приходилось вслушиваться, — монахи в Сиони верят, что Грузия возродится только под белым флагом с красными крестами. Как у крестоносцев. Белый — это чистота, красный — кровь, пролитая за землю…

Пока Леван мастерски рисовал что-то из истории его родины, девушка неожиданно почувствовала укол в сердце. Тот самый школьный кружок: девочки в длинных платьях, мальчики желающие непременно быть Айвенго или Рубин Гудами. И вечный спор и жребий на роль крестоносца Бриана де Буагильбера. В детском кино про Айвенго крестоносец в белом плаще с красным крестом был одновременно и величественен, и опасен. И теперь Леван говорил, что они все там в Грузии хотят стать такими же?

Она резко обернулась, едва не задев плечом его грудь.

— Леван, а ты видел фильм… ну, тот самый? С леди Ровеной и этим рыцарем в белом плаще? Бриан де Буагильбер.

— Видел, — коротко ответил он, удивившись её напору.

Полина подождала пока молодой человек хорошо вспомнит знакомый всем детям страны фильм. И вдруг напела своим тихим голосом: «если в спор не вступил с палачом, с подлецом — значит в жизни ты был не при чем, не при чем».

— Это гордыня, ты же согласен со мной, Леван, — прервала она сама себя.

— Достоинство, — как-то слишком хладнокровно парировал парень, хотя и с едва заметной улыбкой.

— Нет, жестокость, — упорствовала девушка, не отводя глаз.

— Суровые законы выживания, Полина, — Леван переключил свой взор на суетливых чаек, постоянного голодных и постоянно кричащих об этом, — Мир не всегда теплый кошкин дом.

— Фанатик, — это было самое неопровержимое доказательство, что плащ крестоносца приведет носящих его в огонь.

— Служение идеалу. Когда веришь по-настоящему, это требует жертв, — Леван все еще смотрел куда-то мимо, вдаль, в каике-то только ему отрытые миры.

Полина не выдержала, сделала полшага вперед и разрушила даже ту крошечную дистанцию, что была между ними, попутно задав самый нелицеприятный вопрос:

— А как он вел себя с Ровеной? Как завоеватель, а не рыцарь!

Леван замер, его уверенность на мгновение дрогнула, слившись с воспоминанием одного из бесов Достоевского.

— Сдаюсь, — он усмехнулся, разводя руками и глядя прямо в глаза девушки. — Похоже, женщины не вписываются в его картину мира. Или нужно держаться от них на расстоянии…

— Или… — подтолкнула Полина к второму варианту, и опять мысли Левана ускользнули как крошечные рыбки Перерытицы.

— Девушек нужно держать в строгости, — видя вспыхнувшее несогласие в глазах Полины, он закончил, чуть улыбаясь примирительным вопросом, — верно?

Однако усмешка не позволила скрыть истинную суть разговора, внезапно осознанную Полиной за разговорами о флагах и предках: смертельную усталость человека, так же как и она живущего на разломе двух миров. Здесь, в Питере, юноша ценил свободу целовать свою девушку на набережной, не опасаясь за её и свою репутацию, но внутри него продолжал нести стражу суровый монах грузинских условностей.

— Знаешь, в чем твоя беда? — голос Полины стал мягким, почти ласковым. — Ты не Айвенго. Мой одноклассник Виктор был Айвенго — он боялся даже за руку меня взять, хотя мы и поцеловались чисто по-детски несколько раз. Но ты и не Робин Гуд.

Здесь Полина на минуту запнулась — и Левана обдало жаром: роль Робин Гуда отводилась Густаву. Однако девушка быстро справилась с ситуацией и предложила более уверенным голосом:

— Ты — Бриан-крестоносец. Тот самый, который не успел дать обет безбрачия, потому что встретил женщину.

Полина практически прижалась к парню настолько, что стала одним целым с Леваном:

— Тебе не нужно бояться «пасть» в своих глазах, Леван. Тебе не нужно служить Высшему через одиночество. Тебе не нужно прятаться за плащом с красным крестом.

Полина медленно подняла и положила ему на грудь руку — ладонью вверх, предлагая ту самую «ниточку Ариадны», которой у настоящего Бриана не было ни в книге, ни в кино.

— Просто попроси меня стать твоей девушкой. И это примирит тебя с самим собой.

Миг был таким неповторимым для обоих, что для них замерли даже чайки над набережной. Настоящая леди Ровена не ждала спасения из огня — она сама шагнула в пламя, чтобы вывести оттуда рыцаря, который всю жизнь считал, что спасать его некому.

«Планетарий»

В новый ночной клуб в бывшем Планетарии, где тусовались только избранные, мажоры. Полину позвала с собой подружка по комнате в общаге — Кристинка. Там было классно. Звук шел не только из колонок — а будто бы из—под земли. Энергия била ключом. Воздух сам собой казалось электризовался — поднеси зажигалку и он вспыхнет. Полина успела сходить повеселиться в Планете два раза, когда на компанию девочек наехали быки. Колеса там крутились и раньше, но ни Полина, ни Кристинка не хотели даже попробовать — и так срывало крышу от одной заполняющей не только уши, а как будто прямо солнечное сплетение музыки. В тот вечер они опять отказались от колёс, но что—то пошло не так, и местные завсегдатаи заявили, что играть тут нужно по их правилам — и девочкам придется уйти с ними по—плохому или по—хорошему — предпочтительнее выбрать второй вариант.

— Интим в обмен на продпаёк…

Чтобы дать себе хотя бы небольшое время на поиск выхода из тупика, девчонки, сделав вид, что согласились, уговорили быкующих кавалеров отпустить их в туалет.

— Пусть сходят — небось все трусики уже мокрые, — согласился кто—то из наехавших.

Как они с Кристиной тогда выпутались, Полина не представляла до сих пор. Самоочевидно: все их хитрости лишь оттягивали неминуемый конец. Она не была домашней дурочкой и прекрасно понимала, что им светит.

Но горемыкам повезло. Пробираясь сквозь толпу, Поля наткнулась на парней Густава, и это стало их спасением. Пока Кристина отвлекала приставленного к ним «смотрящего», Полина в двух словах объяснила Густаву положение дел — больше здесь просить о помощи было некого. Густав коротко кивнул своим ребятам, и они двинулись за девчонками. Возле туалета как бы невзначай завязалась привычная для клуба драка. Пока шла разборка, девочки вылезли через окно уборной и сбежали.

Катакомбы Питера

Позже Густав заявил, что Полина легко отделалась. В этом заведении, помимо подземных ходов для хранения таблеток и кабинок для интима, имелись тайные склепы. Оказавшись там, они исчезли бы навсегда — поминай как звали.

Чувствуя себя обязанной за ту безумную ночь, Полина и подружилась с Густавом. В целом это была нормальная компания. Не без своих беспредельщиков, конечно, но гёрл Густава никто бы не посмел тронуть.

— И что в них хорошего? — Леван уже едва сдерживал себя.

Полина не останавливалась. Уверенная, что честность — её единственное спасение, она отчаянно пыталась доказать: она вовсе не та ветреная девчонка, какой он мог сгоряча её посчитать. Да, до появления Левана она почти девять месяцев, с самого открытия «Планеты» в октябре, считалась девушкой Густава. Близкой девушкой. Не какой-то там девицей по вызову, а постоянной — по меркам их компании это было в порядке вещей.

Полина не довела тему до конца: в свои восемнадцати девчонка искренне считала себя чистым, почти ангельским созданием. Разве могло ей по провинциальной наивности прийти в голову, что она уже как грипп подхватила за год работы в «Эгоисте» цинизм Литейного проспекта. Девушку ни капли не смущал азарт от игры коллег: кому удалось за неделю больше склеить парней. Избегающих негласных соревнований относили к обычным белым воронам, если они не были при этом страшненькими.

Леван ограничился услышанным. Так глубоко в истинный мир Литейного он заглянуть не смог бы. Как любой грузинский мужчина, юноша впитал с рождения: женский мир — это закрытая территория. В Грузии веками оберегали его тайны, и даже составителям словарей никогда не удавалось зафиксировать сугубо женские темы и сленг — так наглухо они держались в секрете. В мир Левана неоткуда было проникнуть правде жизни. Он судил о Полине по её открытому взгляду, уверенному тихому голосу, по умению самостоятельно делать выбор — выбрала же она его, предпочтя бесстрашному Робин Гуду, от которого, наверное, полрайона без ума. Правда, то, что девушка сейчас защищала своего бывшего, ранило его эго.

— Они патриоты. Только патриотизм у них какой—то обреченный, что ли…

— Они националисты. Наши тоже так могут, — жестко не соглашался Леван.

— Нет, — Полина заглянула ему в глаза, но не рискнула, как обычно, поцеловать, чтобы замять спор.

Взгляд Левана говорил о том, что для него её прошлое — не пустяк, а серьёзное испытание, сути которого он сам ещё не до конца понимал.

— Они именно патриоты. Их лозунг «Гагарин—party» — русские первые в космосе! Никто не может это повторить. Это гордость, которую у них пытаются отнять…

— Грузины? — разозлился Леван.

— Да нет же! — попыталась отрезвить его Полина. — Все вокруг! Весь мир хочет всё у них забрать. Мне трудно объяснить… Они просто очень обижены, им всегда врали. Нам всем врали. Но кто—то перешагнул через это и пошёл дальше. А такие, как Густав — застряли там навсегда.

— Допустим, я проникся проблемами неформалов типа твоего Густава. И что теперь?

— Мы с ним больше не общаемся! — горячо воскликнула она. — Когда появился ты, мне больше никто стал не нужен. И я очень хочу, чтобы Густав это наконец понял и принял.

Леван на секунду замолчал, пытаясь переварить услышанное, но ревность и задетая гордость взяли верх:

— С чего вдруг Густав должен это понимать? С чего он должен решить, что его любимая девушка его не предала, а просто нашла вариант получше? Ты ведь сама говорила ему, что любишь? Гордилась, небось, что у тебя такой парень — гроза района?

— Нет! — Полина поймала себя на мысли, что весь разговор состоит из одних её «нет», как в детской игре «да и нет не говорить». — Но он ведь реально спас меня тогда.

— Лучше бы тебя спас я, — наконец глухо выдохнул Леван и заметно оттаял.

И они помирились. На этот раз окончательно.

Шкура барса

Леван любил читать. Вне дома, в отсутствие близких друзей, это занятие захватило его полностью. Чтение на русском оттачивало его речь, делало её богаче и благороднее. В начале девяностых смута ещё не успела окончательно выветрить дух классической литературы, хотя сами питерские библиотеки влачили жалкое существование: фонды ветшали, ценные тома исчезали. На этом общем сером фоне домашнее собрание книг Магеров казалось настоящим золотым дном.

Сейчас Леван был в гостях у Маркуса. Он стоял у окна, рассеянно водя пальцем по запотевшему стеклу. За окном моросил совсем не по-июльски противный дождь, размывая очертания старых петербургских особняков. Погружённый в свои мысли, Леван глубоко вздохнул, словно набираясь сил, и тихо произнёс:

— Винца моквареса ара эдзебс, иги тависа мтэриа.

Он часто мысленно цитировал «Витязя» из школьной программы, стараясь не забывать родную речь. Его голос звучал мягко, с едва заметным акцентом, который он никогда не пытался скрывать.

Маркус, листавший потрёпанный том на соседнем диване, поднял голову. Каким-то шестым чувством он догадался, что это из Руставели. Уголок его рта дрогнул в понимающей улыбке. Леван, отметив это, согласно кивнул и перевёл уже по-русски, снова поворачиваясь к окну:

— Кто не стремится найти себе друга — тот враг самому себе. Наша тбилисская бабушка всегда так говорила…

Маркус отложил книгу и откинулся на спинку дивана, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику:

— Грузины выживут, потому что вы — кошки, — жест юноши, подкрутившего несуществующий ус, красноречиво говорил: мотай на ус.

— Какие кошки? — Леван удивлённо приподнял бровь, так и не успев развить рассказ о бабушке. В его взгляде мелькнуло искреннее недоумение.

— Ну как же. Тигр, лев — это ведь кошачьи, — терпеливо пояснил Маркус, увлечённо жестикулируя. Глаза его блестели от азарта.

— У нас это не тигр, — мягко уточнил Леван. Он отошёл от окна к книжной полке и неспешно провёл рукой по корешкам. — В горах нет тигров, но русские переводчики этого не уловили. Шкура тигра — это тяжесть и подавляющая мощь, как немецкий танк. А шкура барса — это лёгкость и стремительность.

Маркус сам зачастую по-рыцарски защищал свои идеалы, а потому поднялся и подошёл к товарищу. Примирительно похлопав по плечу готового к интеллектуальному бою Левана, он предложил:

— Забудь. Любой перевод уступает оригиналу. Помни главное: это кошки! Которые гуляют сами по себе. Для нашего времени это лучшая тактика выживания.

Леван повернулся к нему. Его взгляд стал внимательным, почти испытующим:

— А какая не лучшая?

Леван всегда ценил в друге умение видеть больше других, а ещё — его способность аргументированно и страстно стоять на своём. Сейчас в его вопросе прозвучала искренняя заинтересованность.

Маркус на мгновение замер, лицо его стало серьёзным. Он сделал шаг к окну, словно ища вдохновения в сером дождевом пейзаже, и негромко произнёс:

— Мне на плечи кидается век-волкодав… — по своему обыкновению, он процитировал незнакомые Левану стихи.

Затем резко обернулся, и глаза его снова сверкнули:

— Однако волкодаву обломится, потому что он перепутал группу крови. Я не волк. И ты не волк. Нас убьёт только равный.

Леван молча смотрел на друга. В комнате повисла густая, поэтическая тишина, нарушаемая лишь глухим стуком капель по стеклу. Наконец он спросил:

— Ты сам это придумал?

Маркус усмехнулся, его плечи расслабились:

— Нет. Мандельштам.

Если я пойду долиной смертной тени

И Леван дорассказал случай из мирного Тбилиси. Когда в городе только назревало противостояние с советской властью, к ним в гости пришла возбуждённая бабушка Натела, сестра дедушки Шалвы. Она жила «на горе» — в милом районе из небольших краснокрыших домиков, тесно прижавшихся друг к другу среди садов и виноградников. Узенькие улочки, позволявшие соседям видеть чужой двор невооружённым глазом, не считались неудобством. Казалось что все соседи — это твоя большая семья. И каким приключением в детстве для Левана было само путешествие из гостеприимного дома бабушки вниз, в город, на пофыркивающем ПАЗике!

Спустившись в долину в один из первых солнечных мартовских дней, бабушка Натела поведала о крупной ссоре с соседкой Мириам, которую в сердцах назвала «кудиани».

— Ты можешь смеяться, но старые люди у нас свято верят в потусторонние силы — в этих «куди». И заметь, не только в глухих горах, но даже в Тбилиси, — Леван будто извинялся за суеверия старушки.

— Успокойся, дружище. Наши верят не меньше. И не только бабушки, но и дедушки. По крайней мере, мой, — Маркус улыбнулся. Его дед по материнской линии был выдающимся хирургом с мировым именем, и Леван в глубине души его немного побаивался.

— Тогда ты поймёшь, — Леван вернулся к окну и попытался нарисовать нечто пальцем на запотевшем стекле, комментируя свои наброски: — Куд — это, если по-русски, такой особенный хвостатый невидимка.

Маркус, внимательно наблюдая за его рисунком, жестом остановил: минуточку! Он быстро пробежал пальцами по книжным полкам и вытянул увесистый альбом репродукций. Нужная страница нашлась почти сразу — именно так в представлении Маркуса выглядело то, о чём шептались грузинские старики.

Леван внимательно всмотрелся в гравюру Альбрехта Дюрера:

— Рыцарь на коне — это ясно. А вот этот… за ним… летит как бы по косой… точно! прямо с горы стремительно… Нечто среднее между волком и свиньёй…

Маркуса заинтриговало такое описание. В классической трактовке дюреровский дьявол шёл по земле, замыкая шествие, и лишь длинный, тянущийся по камням хвост создавал иллюзию того, что он «скатывается» вниз. Однако спорить он не стал: кто решил, что на классику не может быть иного взгляда?