Свидетели лихих 90-х: архив мужских судеб

Он не сказал этого вслух. Но я прочитал всё в его глазах.

Потом он развернул обрез уже не вверх, а прямо перед собой. Ствол смотрел мне в солнечное сплетение. Расстояние - три метра. С такого расстояния не мажут даже с закрытыми глазами.

- Ты чё, Никита? - спросил он спокойно, как на тренировке. - С ума сошёл? Ещё раз повтори.

- Поехали, Вован. Просто поехали. Ему правда нужны лекарства. Ты что, не видишь?

- А кто будет отдавать бабки старшему? Ты? Ты заплатишь пять штук из своего кармана?

- Я заплачу. Отдам все, что есть. И отработаю.

Я врал. У меня было 1500 рублей в кармане и пачка «Явы». Но мне было плевать. Потому что, если бы я не сказал это сейчас - через пять секунд меня бы здесь не было. Вован не шутил. Он бы меня застрелил. И никто бы не спросил. Потому что нет закона. Есть понятия. А по понятиям отказаться от дела - предательство. Предателя убивают на месте.

Воздух между нами стал густым, как кисель. Я слышал, как бьётся мое сердце - казалось, его слышит весь двор. Петров замер, прижавшись к своей «шестёрке», и не дышал.

Вован смотрел на меня еще секунд десять. Потом опустил ствол. Сплюнул. Открыл дверь «девятки» - она заскрипела, как старая телега --и сел за руль. Не взглянув на меня.

— Садись, урод. Поговорим.

Я не сел.

Я пошёл пешком. Спиной к нему. Шаг, второй, третий. Ждал выстрела в затылок. Каждый шаг - вечность. В голове бежало: «Деда, прости, я дурак, деда, прости, век воли не видать, прости…»

Спина горела. Мне казалось, что сейчас что-то ударит между лопаток, и я упаду лицом в грязь.

Выстрела не было.

Я свернул за угол, во двор с качелями. Песочница пустая. Качели ржавые скрипят на ветру. И тогда меня вырвало. Прямо на чью-то припаркованную «копейку» цвета «какао».

В кармане зазвонил пейджер. «Motorola Advisor». Я достал, посмотрел на дисплей. Сообщение от Вована: «ХОЗЯИН ВСЁ ЗНАЕТ. ТЫ ТРУП».

Я сломал пейджер о стену дома. Пластмасса разлетелась на куски.

И только тогда до меня дошло, что я сделал. Я не просто отказался от дела. Я перечеркнул всё. Всё, что строил два года. Все мозоли, все тренировки, все унижения. Я предал братву. А братва не прощает.

Но где-то глубоко, под слоем страха и тошноты, я чувствовал странное облегчение. Будто с меня сняли тяжёлый груз. Будто я снова стал собой. Тем пацаном, который собирал спутник с отцом. Тем, кто верил, что «человек может всё, если не врёт себе».

Я соврал себе. Два года я врал себе, что это работа. Что это жизнь. Что по-другому нельзя. А оказалось - можно. Просто страшно.

Глава 8. В ночь

Я ушел в ночь. Через стройки (новые «элитные» дома для «новых русских» — из красного кирпича, с железными дверьми и домофонами, которые никто не подключал), через железнодорожные пути (товарняки с углём, пахнущие мазутом и холодом), через пустыри с битым кирпичом и шприцами.

Я шёл, не разбирая дороги. Просто ставил ноги - левая, правая, левая. Голова пустая. Только одна мысль: «Если остановлюсь - они меня найдут».

Ночные Люберцы 1996 года - это патрули на «Жигулях» с тонировкой. Это выстрелы где-то вдалеке - то ли салют, то ли кого-то валят. Это собаки, которые бросаются на сетку-рабицу. Это запах канализации и жареных семечек.

Я шел часов пять, пока не оказался в Люберцах-2. Сел на лавочку у вокзала. Электричка до Раменского отходила в 5:20. У меня было полтора часа. Я сидел и смотрел на пустые рельсы.

Напротив - киоск с шаурмой. Днём там стояла очередь, а сейчас только бомж копался в мусорном баке. Он нашел полпачки «Беломора», достал спички, закурил. Увидел меня, подошёл.

- Есть закурить? - спросил он. Голос - как наждак.

- Нет.

- А деньги?

- Тоже нет.

Он постоял, посмотрел на меня мутными глазами. Потом сказал:

- Врёшь ты всё. У тебя в кармане куртки что-то звенит.

Я достал мелочь - рублей тридцать - и отдал. Он ушёл в киоск, вышел через минуту с двумя пирожками с повидлом. Один кинул мне.

Я съел его. Пирожок был холодный, но вкусный. И я вдруг подумал: вот я сижу на лавочке с бомжом, ем пирожок, и мне страшно идти домой. Потому что там - мать, которая плачет. Отец, который пьёт. И люди, которые сказали, что я труп. А здесь, на этой лавочке, - тихо. И бомж этот, с мутными глазами, - единственный, кто за последние два дня спросил у меня что-то, не требуя ничего взамен.

Вернулся домой через два дня. Мать встретила с красными глазами. Она уже не плакала - была в том состоянии, когда слёзы кончаются и начинается тупая боль.

- Где ты был? - спросила она, не поднимая глаз. Она мыла посуду - ту самую, советскую, с трещинами. Руки её дрожали.

- Скрывался.

- За тобой приходили. Двое. В спортивных костюмах. Сказали, что ты должен Хозяину десять штук баксов.

- Сколько?

- Десять тысяч долларов. Откуда у нас такие деньги, Никита? Откуда?

Я сел на табуретку. Десять тысяч. Год назад это было двести миллионов рублей - целое состояние. Сейчас - просто десять тысяч. Но у нас их не было. У нас вообще ничего не было.

- Мам, я уйду, - сказал я. - Они меня найдут.

- Куда ты уйдёшь?

- В армию. Добровольцем.

Она посмотрела на меня. И вдруг заплакала. Тихо, без звука - только слёзы текли по щекам, капали на фартук.

Отец лежал в прихожей. Пьяный в стельку. Рубашка расстегнута, на груди - шрам от операции ещё советских времен, когда ему удаляли грыжу в Кремлевской больнице по спец допуску. Я смотрел на него и не чувствовал ничего. Ни злости. Ни жалости. Пустота.

- Пап, - позвал я.

Он не ответил. Только застонал и перевернулся на другой бок. Из кармана брюк выпала пустая бутылка. «Московская». Та самая.

Мать ушла на кухню. Достала из шкафа дедов пиджак - шерстяной, цвета хаки, с медалями на левой стороне. Орден Отечественной войны, медали «За отвагу», «За взятие Берлина», «За победу над Германией». Посмотрела на него. Потом на меня.

- Дед умер. Вчера утром. Не стали тебя искать. Похоронили вчера в 14 часов. Я на свои похоронила. Ты даже не простился.

Я сел на пол. Прямо в прихожей, рядом с отцом. Обхватил голову руками.

И тут во мне что-то сломалось. Не та сталь, что копилась годами, а какая-то тонкая, последняя пружина, которая держала меня в человеческом облике.

Я завыл. Громко, как загнанный зверь.

Мать обняла меня. Молча. Дедов пиджак упал на пол. Медали звякнули - глухо, как похоронный марш.

Три дня я не выходил из дома. На четвёртый - поднялся. Побрёл к военкомату.

Глава 9. Майор и его бланк

Военкомат на улице Ленина. Обшарпанное здание, дверь подкрашена голубой краской, на табличке - «Гражданам, подлежащим призыву». Внутри пахнет мастикой, старыми папками. Пол кафельный, жёлтый, в трещинах.

Кабинет военного комиссара - на втором этаже, дверь открыта. За столом сидел майор, перебирал бумаги. Форма новая, но не глаженая - видно, без толку. На столе - портрет Ельцина, кружка с чаем, пепельница полная бычков.

Я вошёл без стука. В дедовом пиджаке. Медали на левой стороне звенели при каждом шаге.

- Здравия желаю.

Майор поднял глаза. Усталые, безразличные. Такие бывают у людей, которые за десять лет видели сотни подростков, мечтающих свалить из этой жизни. Мешки под глазами, щетина.

- Чего тебе?

- Хочу служить.

- Военкомат закрыт. Приходи осенью с повесткой.

- У меня нет повестки. Я сам пришёл.

Он отложил бумаги. Посмотрел на меня внимательней. Потом на пиджак. На медали. Потом на мои плечи - широкие, как дверной проём. На руки - жилистые, с набитыми костяшками.

- Откуда такой здоровый?

- Качался.

- Уголовка есть?

- Нет.

- Что натворил?

Я молчал минуту. Потом сказал просто, глядя в стол:

- Если не заберете - убьют. Забирайте хоть в Чечню. Хоть куда.

И заплакал. Навзрыд. Стоял руки по швам, а слёзы бегут по щекам на дедов пиджак. Я вытирал их рукавом, как маленький. Майор молчал. Я стоял и плакал, и не мог остановиться.

Потом он вздохнул. Достал из сейфа бланк - тот самый бланк направления добровольца. Заполнил. Не глядя на меня.

- Фамилия?

- Шустов. Никита Сергеевич.

- Доброволец, значит… — он заполнял бумагу нервно, крупными буквами, чернила расплывались. - Землю будешь нюхать. Такое нынче время.

- Согласен.

- В часть мотострелковую, в Наро-Фоминск. Тридцать вторую. Будешь учиться на гранатомётчика.

- Можно.

Он протянул направление. Я взял дрожащей рукой. Бумага была тонкая, серая - та же самая, на которой раньше писали характеристики на отличников. А теперь - направления в мясорубку.

Майор посмотрел на меня и сказал слова, которые я запомнил на всю жизнь:

- Слушай, парень… Ты не один там навоевался. Полстраны таких, как ты. Кто в 90-е выжил - тот железный. Вернешься - не сходи с ума. Работу найди. Семью заведи. И никогда не вспоминай то, что было. Понял?

- Понял.

- Ну, бывай.

Я вышел. Сел на лавочку перед военкоматом. Солнце светило в глаза. Воробьи дрались за корку хлеба. Достал дедов платок - тот, что мать положила в карман пиджака. На платке вышиты инициалы: «А.И.Ш.» - Алексей Иванович Шустов, 1925 года рождения.

И подумал:

«Деда, ты от Сталинграда до Берлина дошёл. А я от подвала с монтировкой до качалки. У каждого свой путь. Но сейчас я в твоем пиджаке. Я всё понял. Прости меня».

Я встал, развернул направление и пошёл на вокзал. И в этот момент я вдруг почувствовал, что не один. Что за спиной у меня - дед. Что он смотрит на меня откуда-то сверху и, может быть, улыбается. Впервые за долгое время мне не было страшно. Было горько. Но не страшно.

Глава 10. Возвращение

…Мне пятьдесят. Сейчас 2026 год.

У меня свой цех по металлообработке в промзоне за МКАДом, в районе Бутово. Четыре станка с ЧПУ - японские «Mazak», купил в 2012-м. Восемь человек в смену. Делаем детали для экскаваторов, для тракторов и другой техники. Ничего престижного, но спрос есть. Когда я прихожу в цех и слышу этот ровный гул станков, мне кажется, что жизнь не зря прожита.

С братвой не общаюсь. Вован, говорят, застрелился в 98-м, когда его «крыша» рухнула после дефолта. Говорят, что он оставил записку: «Простите, я больше не могу». Дядя Миша сидел за «мокруху» - вышел в 2015-м, умер от цирроза в 2021-м. Тех, кто ходил в качалку, почти не осталось. В живых - пять человек. Мы иногда встречаемся в пивной, поминаем, молчим. Смотрим друг на друга и не говорим ничего. Всё и так понятно.

У меня дочь. Ей семнадцать лет. Представляете? Ровно столько, сколько было мне в том 93-м. Она учится на психолога в МГУ (не спрашивайте, как я заплатил за учёбу - честно, через банк). Ходит в спортзал, но современный - с зеркалами, с йогой, со смузи из сельдерея. У нее айфон, она слушает какую-то непонятную музыку и смеется над мемами.

Однажды она спросила:

- Пап, а ты в молодости чем занимался?

Я замялся. Потом сказал:

- Качался.

- И всё?

- И всё.

Она засмеялась. Не поверила, конечно. Думает, что я преувеличиваю. Наверное, это хорошо.

Сегодня я вышел из офиса в центре Москвы. Вижу мальчишек лет семнадцать - наверное, студенты Вышки или РАНХиГС. У них айфоны последней модели, наушники AirPods Max, серебристый каршеринг «Делимобиль» у тротуара. Один из них подходит к машине, тычет в телефон и вдруг орёт на весь двор:

- Блин, батарейка села! Я не могу заплатить аренду! Сейчас ещё сто рублей накапает! Двое других начинают паниковать. Реально паниковать: краснеют, матерятся, крутят головами, машут руками так, будто их машину угоняют.

Я стою в трёх метрах. Смотрю на них. Рюкзак за спиной - в нём ноутбук и новый контракт. Я жду, когда освободится парковка перед бизнес-центром. И мне хочется подойти к ним и сказать: