скачать книгу бесплатно
Все, что происходило с мамой после трагедии, она ассоциировала исключительно с этими самыми медвежьими услугами. Даже первое время после переезда в Оху, когда мама жила в чулане у приютившей ее сердобольной многодетной семейки, она вспоминала с благодарностью к мохнатым бурым предкам.
Мама просиживала в городской библиотеке дни напролет, изучая айнскую мифологию. И вот однажды ей предложили стать ответственной за секцию древней истории Сахалина и Японских островов. Символично, что именно благодаря этой должности мама познакомилась с папой. Конечно же, не без медвежьего участия. Но в этом случае спорить и правда сложно: папа окончил Университет нефти и газа имени не абы кого, а самого И. М. Губкина, да еще и с красным дипломом. И одному лишь медвежьему богу известно, зачем его понесло работать за тридевять земель от родного дома.
На мой взгляд, заниматься охраной труда и окружающей среды (да-да, вместо престижного факультета геологии и геофизики, до краев напичканного блатными детишками, папе пришлось довольствоваться факультетом комплексной безопасности) можно было и поближе к Москве. Не на одном же единственном Сахалине добывали шельфовую нефть.
Но из песни слов не выкинешь: амбициозный молодой специалист приехал покорять «красавицу» Оху. А вместе с ней и мою маму. Папа страсть как любил историю и был одним из двух посетителей вверенной маме библиотечной секции. И, в отличие от второго (редкостного брюзги), папа с благоговением слушал мамины лекции об айнах. Контрольным выстрелом в мамину голову стало его замечание о том, что она очень похожа на представительницу этой уникальной народности. Не хватало разве что традиционной татуировки – «улыбки» (которую, к папиной радости, мама так и не отважилась сделать). Этот сомнительный комплимент разбил мамину броню вдребезги, и она согласилась на свидание с папой, несмотря на то, что мечтала выйти замуж за чистокровного айна.
Мама с папой говорят, что их до сих пор тянет друг к другу, словно магнитом. А мне верится в это с трудом. Особенно когда они ссорятся. Случается это редко, но метко: мама не умеет сдерживать гнев, так что в ход идут все подручные средства, включая цветочные горшки и фарфоровые тарелки (последние швыряются в папу со снайперской точностью). Хотя, если родители в их-то возрасте все еще способны на эмоциональные фейерверки, может, это и правда любовь.
Куда хуже, когда людям становится глубоко плевать друг на друга, а они продолжают жить вместе. По привычке, как соседи. Это случай родителей Ники. Она сама рассказала нам об этом в туалете на прошлой школьной дискотеке, едва отдышавшись от очередного приступа рвоты. А ведь мы предупреждали, что мешать вермут с водкой – так себе идея. И хватит стрелять в меня укоризненными взглядами. Погоня за дешевым алкоголем перед тусовкой объединяет даже таких заядлых врагов, как мы.
«Ты скоро?» – от мамы. Елозить носом по сенсорному экрану в попытке ответить на сообщение не было никакого желания. К тому же я почти добралась до дома. Но звоночек тревожный: мама ни за что не стала бы дергать меня просто так. А значит, дело дрянь: у папы снова случилась паническая атака.
Мне кажется, что этот недуг свойственен умникам, к коим я со спокойной душой могу причислить своего папу. Человеческий организм не приспособлен к взаимодействию с мегамозгом, вот и противится его наличию в теле. А как еще объяснить тот факт, что большинство известных гениев были душевнобольными? Прав был Грибоедов. От ума одно только горе.
Дебют папиной паники пришелся на мое рождение: он так сильно боялся мне навредить, что чуть не лишился рассудка, когда взял меня на руки. Так самый счастливый момент в его жизни (скромности во мне хоть отбавляй) стал одновременно и самым печальным. Папу накрыл всепоглощающий страх, но уже не за мою жизнь, а за свою собственную. Его сердце, ухнув в пятки, стало отбивать ритм так сильно, что по всему телу вздулись вены. Рубашка насквозь промокла от пота. В глазах потемнело, стало трудно дышать. Мне сложно представить, каково ощущать все это в совокупности. Одно могу сказать точно: во время приступов на папу без слез не взглянешь.
Но есть и ложка меда в нашей дегтярной бочке – мама нашла способ борьбы с паническими атаками. Пусть и моими руками.
– В этот раз хуже. – Мама шмыгнула носом и закрыла за мной входную дверь.
Я скинула тяжелые ботинки и побежала в свою комнату, старательно игнорируя папины стоны. Нужно было сосредоточиться. Карандашный набросок самого счастливого папиного дня всегда требовал особой концентрации.
День этот, кстати, каждый из нас запомнил по-своему, но до таких мелочей, что невольно поверилось в аномальную зону вокруг скалы Лягушка (я не издеваюсь, она правда так называется). На вершине этой скалы мы провели свой лучший день. По папиной версии. По пути нам пришлось соблюсти кучу идиотских обрядов: потрогать валуны, и без того затертые ладошками неравнодушных туристов; занырнуть в ледяную реку Айичку; предкам помолиться… Куда ж без них. Спасибо, мама.
Папу, кстати, все это бесило не меньше, чем меня. Но ровно до тех пор, пока мы не уселись на вершину скалы. В этот момент в нем что-то изменилось. Папа не просто созерцал (да, видок оттуда открывался что надо). Он словил дзен. Красноречием папа не отличался, и на мамин вопрос о том, что он почувствовал, сухо пробурчал что-то типа «как будто сквозь меня прошел мощный энергетический поток». Смех смехом, а каждый раз, когда папа вспоминал об этом, он будто светился изнутри, ей-богу.
Чего не скажешь обо мне. Всю дорогу и туда, и обратно я мандражировала, как никогда в жизни. Видимой причины для тревоги не было. Но от этого места меня трясло. А когда сильно чего-то боишься, обостряются все чувства. Так вот, даже при наличии обостренного слуха я не слышала ровным счетом ничего во время нашего подъема на вершину по крутой лесной тропе. Ни треска деревьев, ни щебетанья птиц, ни звука наших шагов. Я даже решила проверить, не оглохла ли: достала мобильник и попыталась включить диктофон. Не вышло. Сумасшедший гаджет наотрез отказался выполнять команды. Благоразумие вернулось к нему, лишь когда мы спустились обратно к поселку Весточка.
Готова поспорить, что в походе мама чувствовала себя ненамного лучше, чем я. Но она никогда в этом не признается. Еще бы. Это ж айнская святыня. И таким, как мы, здесь, наоборот, должно было быть хорошо. А у мамы, несмотря на ее богатую родословную, всю жизнь с этой скалой не ладилось. Когда она впервые попыталась подняться на Лягушку, подвернула ногу. Во второй раз покорению скалы помешала гроза (хотя погода везде, кроме этого злосчастного места, была прекрасная). В третий раз на полпути к Лягушке сломался автобус, и мама сумела добраться до подножия только затемно. В конце концов мама решила отложить обреченные на провал попытки. Ровно до нашего лучшего дня. Собственно, поэтому она и настаивала на соблюдении всех обрядов: боялась, что предки в любой момент опять развернут ее и не дадут добраться до вершины.
Но сейчас речь не о нашем с мамой восприятии, а о папином. Или, как говорится, клиент всегда прав. Поэтому на листе бумаги я изобразила наше счастливое семейство, завороженно разглядывавшее лягушкинский пейзаж. Каждая черточка была выверена с такой точностью, что рисунок запросто можно было принять за распечатанную фотографию. Да, сам себя не похвалишь – никто не похвалит.
– Снотворное уже дала? – спросила я маму.
Она нежно растирала папины виски эфирным маслом. Мятным. Фу.
– Конечно. Сразу, как написала тебе.
Папа вцепился в рисунок, как в спасительную пилюлю. Хотя почему как. Взгляд был по-прежнему расфокусирован, но осознание близости облегчения уже начало просачиваться в его воспаленный мозг. Папины руки сильно дрожали: он едва сумел сложить рисунок пополам. Спустя пару минут он вырубился, свернувшись калачиком на диване.
– Спасибо, доченька, – мама облегченно вздохнула. – Не знаю, что бы мы без тебя делали.
– Вы меня, небось, только для этого и родили.
Судя по маминому взгляду, прикол пришелся ей не по вкусу.
– Что за глупости!
Ой, ну начинается.
– Мам, я пошутила.
Но Кару небесную уже было не остановить. Отдать должное, она все-таки сумела разлить чай по чашкам, не проронив ни капли мимо. Несмотря на то, что всю дорогу продолжала возбужденно бухтеть о моем невежестве.
– Как только язык повернулся, – не унималась мама. – И это после всего, что я сделала ради твоего появления на свет!
О да. Эта история требует отдельного внимания. Постараюсь опустить неинтересные подробности о высчитывании подходящего дня цикла и подборе наиболее благоприятного времени для зачатия девочки по лунному календарю.
Итак, родительские сердечные дела быстро набирали обороты. Через полгода после первого свидания мама уже и думать забыла, что мечтала выйти замуж за айна. И вспомнила об этом, только когда папа сделал ей предложение. Мама впала в депрессию. Она не знала, как быть: пустить псу под хвост свою родословную и сказать папе заветное «да» или сидеть в девках до седых волос в ожидании рыцаря своей народности. Не думала мама, что косолапые предки подложат ей такую свинью. Вот и стала молить их о том, чтобы дали ей знак, как лучше поступить. Они и дали.
Папа томился в неведении, пока мама лопатила библиотеку в поисках решения своей дилеммы. Ее осенило после прочтения пыльного сборника мистических рассказов об айнах. Согласно этому эталонному «научному» изданию, мамина кровь считалась более сильной, чем папина. А значит, их совместный ребенок должен был уродиться айном. Однако для стопроцентной гарантии требовалось соблюсти несколько условий. Куда ж без них. Как и обещала, опускаю неинтересные подробности и останавливаюсь на самом диком: зачатие должно было произойти в месте проведения айнских колдовских обрядов. И место это, согласно маминому чушесборнику, располагалось на приличном расстоянии от Сахалина.
Добраться до бухты Кратерной на острове Янкича было не так-то просто. Остров необитаем, так что ни о каком общественном транспорте не было и речи. Уж не знаю, как сейчас, но тогда туристов на остров попросту не пускали: боялись, что те нанесут непоправимый ущерб уникальной экосистеме бухты. Зная наших туристов, не зря боялись. В общем, решила мама устроить папе проверку на вшивость. Заявила, что даст ему ответ в определенный день на этом самом острове. Так что в его интересах было извернуться и придумать, как им туда добраться. В противном случае мама грозилась бросить папу (если я правильно расшифровала ее каракули в дневнике).
Этот вопрос папа решил в два счета. Стоило ему заикнуться на работе о желании провести двухдневную экспедицию по забору и анализу грунта с острова Янкича, как руководство быстренько подсуетилось: ему выделили яхту, необходимое оборудование и снаряжение. Никого не волновало, что по образованию папа был далек от геологии и что прав на управление яхтой у него не было. А все благодаря тому, что в его дипломе красовалась заветная надпись «г. Москва». Да, выходцы из столицы всегда пользовались в Охе особым почетом. Не переживай, Бессмертный, ты станешь первым исключением из этого правила. Мы об этом позаботимся.
Родители всегда с теплотой вспоминали об этом путешествии, несмотря на то, что папа налетел на камни у самого входа в бухту и чуть не укокошил яхту. Еще бы. Красота там, говорят, невероятная. Так что губа у мамы не дура. И, конечно, самым приятным бонусом стало мое появление на свет через девять месяцев.
Окрыленная мама планировала растить меня в айнских традициях. Слава богу, вмешался папа. Иначе ходила бы я без имени до шести лет (так айны защищали детей от злых духов), а потом меня окрестили бы какой-нибудь очередной Карой. Мама долго дулась на папу, но в конце концов согласилась с ним.
– В нашей жизни начинается непростой период. – Мама поудобнее уселась на стул и обхватила чашку с горячим чаем обеими руками.
– Как будто он когда-то заканчивался, – огрызнулся дешевый коньяк. Гран мерси, Егорик.
– Лида, я не шучу, – мама нахмурилась, а ей это совсем не шло. – Папу сегодня уволили с работы.
Хуже не придумаешь. Занавес.
– Почему?
– Оптимизация производства. Попал под сокращение.
– Конечно, на фига сотрудникам соблюдать правила безопасности. На нефтяной-то скважине.
– Лида, угомонись. И так тошно.
– Ну а что это за оптимизация такая? Или папин начальник считает, что нет на свете работы безопасней, чем добыча нефти?!
– Начальника тоже уволили. Оставили только одного папиного подчиненного. Стоит он дешевле, а толку от него якобы будет столько же.
– Ага, до первой аварии.
Мама укоризненно взглянула на меня, но спорить не стала. Конечно, какой смысл спорить с прописными истинами. Экономия на безопасности никогда не заканчивалась ничем хорошим. И мама знала об этом не понаслышке.
Полный отстой. Мы всегда жили только на папину зарплату. Мама, конечно, тоже работала, но на ее копеечные библиотечные выплаты можно было разве что туалетной бумагой на месяц затариться. Перспектива не ахти. А зная папину тревожную натуру, можно было не сомневаться: сегодняшний приступ был лишь вершиной айсберга.
Его не просто турнули с работы. Его лишили возможности нормального существования в Охе. Предприятие-то градообразующее. И теперь папе светила разве что вакансия дворника или, при хорошем раскладе, продавца. Хотя какой из него продавец. Вот тебе и красный диплом.
– Без твоего дара папе пришлось бы совсем худо. – Мама потрепала меня по голове. Как домашнего пса, послушно выполнившего команду.
На самом деле я так не думала. Зато так думал все еще не выветрившийся Егориковский коньяк. Выпила с гулькин нос, а эффекта на полдня. Возьмем на заметку.
Насчет «дара» мама, конечно, погорячилась. Так она называла мою способность рисовать сны. Не те сны, что уже приснились, а те, что обязательно приснятся, как только я увековечу их на бумаге. Эту странность мама заметила, когда мне исполнилось четыре годика. Я очень хорошо рисовала, а свои творения любила складывать маме под подушку. Когда маме в очередной раз приснилось ровно то, что было изображено на рисунке, она решила провести эксперимент: попросила меня нарисовать ночь, перевернувшую ее жизнь с ног на голову. Ту самую ночь, когда случилось землетрясение в Нефтегорске. Мама показала мне фотографии этого места и впервые рассказала о том, что тогда произошло. На следующий день она проснулась в холодном поту. Немудрено, ведь ей пришлось заново пережить трагедию. С одним маленьким, но очень важным дополнением: во сне мама успела сказать родителям, как сильно их любила.
На радостях предки отдали меня в художественную школу. Преподы, конечно, были потрясены моими способностями к рисованию. И вот однажды, когда нам дали задание нарисовать любимое животное (естественно, я выбрала бурого медведя), одна бесячая рыжая девочка с двумя косичками стала смеяться над моим наброском. Она никак не хотела униматься и продолжала дразнить меня до конца занятия. Я была не из тех, кто мог словесно постоять за себя. Скрипя челюстями от обиды, я представляла, как мой медведь встает на задние лапы и, рыча во всю пасть, шарахает рыжую задиру когтистой лапой прямо по лицу. И все бы ничего, если бы на следующий день бесячая девочка не пришла на занятие с разодранной щекой и опухшими от слез глазами.
– Мама сказала, что я сама себя поцарапала во сне. Но я-то точно знаю, что это был твой чертов медведь, и я это так не оставлю, – зло процедила она сквозь зубы.
Я расплакалась и попросила препода позвонить моей маме, чтобы она забрала меня домой.
– Аста ла виста, бейби, – фыркнула напоследок рыжая задира.
Таким было мое последнее занятие в художественной школе.
У мамы возникло несколько гипотез: во-первых, адресату достаточно было просто взглянуть на мой рисунок, чтобы он явился к нему во сне. Во-вторых, важную роль при создании очередного шедевра играло мое эмоциональное состояние. В-третьих, нанесенное придуманным мной персонажем увечье могло стать реальным. Почувствуй себя Фредди Крюгером. Ха-ха. И, наконец, в-четвертых. Мы не знали, мог ли спящий человек что-то изменить в воссозданной мной картине из его прошлого. И нас пугала даже ничтожная вероятность этого.
Проверять свои гипотезы на ни в чем не повинных детях из художки маме не позволила совесть. Поэтому родители пошли по наиболее очевидному (для них, не для меня) пути: запретили мне рисовать где бы то ни было, кроме дома. Думаю, теперь понятно, почему я так любила черчение в целом и технические рисунки в частности. Родителям не к чему было придраться: рисунки выполнялись по заданным параметрам. За самодеятельность Циркуль штрафовал. Красота.
«Ты это видела?» – Голицына в своем репертуаре.
Ни черта не поняв из ее сообщения, я ответила: «Видела ЧТО?»
«Мать, ну ты даешь! Зайди в ВК на страничку к Максиму».
К Максиму… Как трогательно.
«Зачем?»
«За шкафом! Не беси меня, просто зайди, и все!»
Я нехотя перешла по ссылке, любезно предоставленной орущей Иркой. Приложение ВК открылось на странице Бессмертного. Моя челюсть незамедлительно отвисла до самого пола.
В свежей публикации Макарова красовалась моя фотка крупным планом. Умудрился подловить момент в актовом зале, когда я нашептывала Голицыной на ухо определение золотого сечения. Вот ведь засранец!
«Тяжелые сахалинские будни. Не старшеклассники, а дикие волчата. Что ж… И не таких приручали;)» – гласила подпись под самым худшим портретным фото в моей жизни.
Дрессировщиком себя возомнил, лопух московский?! Может, волчата тебе и по зубам, а вот медведица вряд ли.
Я коротко ответила Голицыной: «Он труп».
Глава 3. От сумы и от Анивы не зарекайся
Надо было и себе волшебную пилюлю на ночь нарисовать. Это я к извращенным пыткам товарища Морфея и нескончаемому потоку бредовых сновидений. Чего стоила одна только мама, размазывавшая по полу коньяк под надзором голого Бессмертного.
– Ты чего такая помятая? – присвистнула Голицына.
Ну спасибо, дорогая. Моя самооценка взвилась до небес.
– В видосики до утра пялилась.
– А… – Ирка снова просканировала мое лицо. – Ну ладно.
Думала, расскажу ей правду. Зря. Мы долго молча сидели на облезлом подоконнике. Вдруг раздался восторженный поросячий визг Царевой.
– Я сейчас ослепну, – прошипела Ирка, толсто намекая на вульгарное декольте, из плена которого норовили вырваться королевские сиськи.
– И я, – возбужденно поддакнул невесть откуда взявшийся Егорик. У него на Цареву нюх, не иначе.
– У тебя разве не алгебра по расписанию? – съязвила Голицына.
– Разве алгебра.
– И?.. – Ирка нещадно дырявила взглядом Егорика. – Почему ты все еще здесь?
– Соскучился. Хотел с вами увидеться.
– Так уж и с нами, – хмыкнула я, взъерошив его шевелюру.
Мадам Царева летящей походкой направилась в нашу сторону, и мы прикусили языки. Не каждый день ее величество жалует к простым смертным. То ли дело к бессмертным. Кстати, о последних. Где этот московский прохиндей?..
– Ну, бонжур, трое в лодке, не считая собаки, – Ника подмигнула Голицыной.
– И лохам алоха, – парировала Ирка, проигнорировав грязные царевские инсинуации на тему Фила.
– На экскурсию едете?
– С тобой хоть на край света, – потек наш Глинин.
Ох, Егорик, Егорик. Ну что ж ты как открытая книга.
Царева вякнула что-то про катастрофу. Или про кретина. Или про катастрофического кретина. В любом случае, сейчас она была недалека от истины. Без обид, Егорик.
– Что за экскурсия? – без тени заинтересованности промычала Ирка.
– Вы чего?! – Цареву затрясло от возбуждения. – Анива, конечно!
Приплыли. В прямом смысле. На маяк Аниву мы гоняли каждый год. За одним исключением, когда лютейшие морозы накрыли Оху намного раньше обычного, и гробовоз под гордым названием «школьный автобус» попросту не завелся. Может, и к лучшему: программа экскурсии рассчитана на три дня, два из которых нам предстояло провести в пути. И перспектива застрять на этой рухляди где-нибудь посередь дороги между Охой и Южно-Сахалинском, мягко говоря, не радужная. Расстояния-то нешуточные. От пункта А до пункта Б почти 750 км.
– Тебе вообще грех не знать об этом. – Ника ткнула в меня костлявым пальцем. – Тетя Кара же сопровождающая.
– Гонишь.
– Больно надо, – скривилась Царева.
На фига это маме, интересно знать?
– А из преподов кто? – воодушевился Егорик.