Дом несущих. Первый контур

Дом больше не гудел. Он понемногу оседал.

Разница была важной. Гул предупреждал. Оседание происходило без разговора.

На лестнице между третьей и четвёртой ступенью появился зазор. Пока тонкий, как сложенный билет.

Рина проверила ширину краем монеты и поставила монету в зазор ребром.

— Если упадёт, все выходят, — сказала она.

— Даже ты? — спросил Тав.

— Особенно я.

Он не поверил. Рина не стала требовать.

Из мастерской принесли две металлические накладки, оставшиеся после ремонта задней двери. Рина помнила этот ремонт. Ивара на стремянке. Дождь, стучавший по жестяной крыше. Собственную руку, державшую фонарь.

Она не помнила, почему после этого разрешила ему остаться на ужин.

Память стала похожа на дом после эвакуации: вещи на месте, людей внутри нет.

— Эти подойдут, — сказал Ивар.

Он приложил накладки поперёк трещины, не касаясь старой полосы, так, чтобы они легли на целую балку и дверной брус. Грубый внешний шов выглядел не ремонтом, а временной мерой.

— Если стянуть здесь, нагрузка уйдёт в брус, — сказал он. — Не навсегда. До бригады.

— На сколько?

— Три часа выдержит.

— Ты уверен?

Ивар посмотрел на новый чёрный след на потолке.

— Нет. Два — выдержит. Третий будем проверять.

Так было лучше.

Тав просверлил два отверстия, Ивар держал накладку, Рина следила за монетой. Дом вздрагивал на каждом обороте сверла. После второго болта зазор перестал расти.

— Всё? — спросил Тав.

— Нет, — ответили Рина и Ивар одновременно.

Тав закатил глаза.

Третье крепление пришлось ставить ближе к трещине. Ивар протянул Рине мел, чтобы отметить точку.

Она не взяла.

Чтобы дотянуться, нужно было подойти к стене на расстояние ладони.

— Я отмечу, — сказал он.

— Нет. Там пустой край. На два пальца левее.

— Отсюда не видно.

— Я помню балку.

Навык остался. План дома стоял в голове целиком: толщина бруса, старые отверстия, место, где отец заменил гнилой участок и никому не сказал, что древесины не хватило до угла. Рина могла пройти по комнатам мысленно и назвать, какая половица отзовётся.

Ивар передвинул мел левее.

— Здесь?

— Ещё немного.

Он поставил отметку.

Тав просверлил третье отверстие.

Монета не упала.

Рина положила два пальца на металлическую накладку. Холод остался в железе. Не полез под кожу, не потянул за собой чужие комнаты.

— Только лестничный пролёт, — сказала она. — До опорщиков.

Ивар затянул болты по очереди. Металл тихо зазвенел. Трещина у лестницы побледнела, будто в неё втёрли золу. Две другие остались чёрными.

— Держит, — сказал Тав.

— Пока стоит шов, — ответила Рина. — И пока никто не идёт наверх.

— Значит, можно занести отца в комнату снизу?

На первом этаже была маленькая кладовая рядом с мастерской. Без окна, с запахом масла и мешками старой штукатурки. Орен ненавидел её ещё до того, как узнал, что туда предлагают переселить его самого.

— Во двор ему нельзя до вечера, — сказал Тав. — У него руки ледяные.

— К соседям, — предложил Ивар.

Орен услышал из двора.

— Я ни к кому не пойду.

— Тогда кладовая, — сказала Рина.

— Это не комната.

— Сегодня комната.

Отец появился в дверях, запахнув пальто поверх рубашки.

— Я могу подняться сам.

— Можешь, — сказала Рина. — Но не поднимешься.

Орен посмотрел на металлический шов. Потом на её руку.

— Ты опять держишь?

Вопрос был задан тихо, чтобы остальные могли сделать вид, что не слышали.

Рина разжала пальцы. Серые линии потемнели на сгибах.

— Не сейчас.

Это было правдой. И всё равно отец не успокоился.

— Тогда почему оно слушается?

Рина посмотрела на разгруженный шкаф, пустой опасный этаж, три болта в металле, соседскую куртку на матери и один чужой носок на Таве.

— Потому что мы сделали достаточно, чтобы оно не падало два часа.

— А потом?

— Потом будут новые факты.

Орен ждал другого ответа. Все ждали.

Рина тоже.

Но другого не было.

— В кладовую, пап.

Он пошёл сам.

• • •

В семь пятьдесят семь диспетчер перезвонил Таву и сказал, что машина будет через двадцать минут.

Опорщики приехали в восемь семнадцать.

Их было трое. Двое разгружали из серой машины красные стойки, третья — невысокая женщина с выбритым виском — слушала Тава, одновременно осматривая фасад. На рукаве у неё была белая аварийная полоса, без знака районной инспекции.

Это всё ещё не было официальным осмотром — лишь работой людей, которые не давали дому упасть до прихода тех, кто решит, кому за это отвечать.

— Кто принял зов? — спросила женщина.

Рина подняла руку.

Опорщица посмотрела на серые линии.

— Полный объём?

— Я сказала «держу». Границу не удержала.

— Потеря?

— Есть.

— Какая?

Ивар шевельнулся рядом.

Рина ответила раньше него:

— Не относится к аварийной стабилизации.

— Навык и ориентация сохранены?

— Да.

Женщина посмотрела на неё ещё секунду и кивнула.

— Кто поставил шов?

— Мы, — сказал Тав.

— Ивар рассчитал, — уточнила Рина. — Тав крепил. Я назвала границу.

Ивар ничего не добавил.

Опорщица вошла в дом, постояла под лестницей и коснулась пальцем каждого болта. Потом осмотрела железную полосу, возле которой осталась царапина от клина.

— Это кто?

— Я, — сказал Ивар. — Провёл ошибочную пробную разгрузку. На толщину ногтя. Получили рост кухонной трещины, вернули крепление.

Женщина узнала его только теперь.

— Ты же из третьей бригады?

— Уже нет.

— Вижу.

Она не спросила, почему бывший сотрудник Службы пришёл к аварийному дому до рассвета с двумя билетами на поезд. Возможно, аварийные опорщики умели не задавать вопросы, которые не помогают стойке войти в пол.

— Временный шов хороший, — сказала она. — Часа полтора у вас ещё было. Может, два. Верхний пролёт всё равно закрываем. Газовую стену подпираем отдельно. До инспекции никто не живёт выше первого этажа.

— Когда инспекция? — спросила Мира с порога.

— Сегодня.

— Сегодня — это когда?

— Когда район закончит с соседним кварталом.

Мира сжала губы. Рина почти улыбнулась. С эвакуацией Мира справлялась лучше, чем с неопределённостью.

Опорщики занесли первую красную стойку. Она оказалась тяжелее, чем выглядела. Тав схватился за нижний край, Ивар — за верхний. Рина отошла, чтобы освободить проход.

И тогда увидела линию на стене.

В глухом конце коридора, напротив лестницы, куда ушла вторая ветвь трещины, проступал прямоугольник.

Сначала Рина решила, что это пыль легла по старой кладке. Но линия была слишком ровной. Она шла от пола вверх, поворачивала на ладонь выше её головы и возвращалась к полу. Узкая. Серая. Размером с дверь.

Только двери там никогда не было.

За этой стеной был двор. Рина знала толщину кладки до пальца: кирпич, старая труба отопления, штукатурка. Даже с ошибкой в расчётах места для комнаты там не было.

— Подождите, — сказала она.

Никто не услышал. Красная стойка скрежетала по полу.

Рина подошла ближе.

Линия не была трещиной. Трещины рвались, ветвились, искали слабое место. Эта знала, куда идёт.

В центре прямоугольника медленно проступило тёмное пятно.

Не ручка. Пока только место для неё.

Рина подняла ладонь, но не коснулась стены.

Изнутри трижды постучали.

Глава 3

— Не ставьте.

Красная стойка замерла посреди коридора. Опорщик держал её на плече, второй уже опустил башмак к полу и теперь смотрел на Рину так, будто она решила спорить с тяжёлым железом из личной неприязни.

— Здесь раскрытие, — сказала она.

Тёмная точка на сером прямоугольнике была не больше ногтя. Ручки ещё не было. Только место, где она могла появиться.

За стеной молчали.

— Какое раскрытие? — спросила опорщица.

— Пока никакого. Поэтому стойку сюда не ставьте.

Она подняла ладонь, не касаясь стены. Между пальцами и штукатуркой оставалось несколько сантиметров. Серые линии под кожей почти исчезли, но в суставе большого пальца всё ещё сидела чужая тяжесть.

Опорщик медленно отступил.

— Куда?

Временный шов на лестнице держался. Красная меловая черта у первой ступени не сдвинулась; от слепой стены до дверного проёма было два шага, до лестницы — три.

— К косяку. Башмаком наружу. Если перед нами дверь, она должна открываться в коридор.

— Если, — повторила опорщица.

Из стены постучали снова.

Три раза.

Негромко. Но теперь Тав перестал затягивать ремень на второй стойке. Ивар поднял голову от часов. Оба опорщика посмотрели на серый прямоугольник.

Снизу тихо сказала мама:

— Я тоже слышала.

Отец стоял рядом с ней, держась за перила. Мама придерживала его за локоть. На ней всё ещё был соседский плащ, короткий почти на ладонь. Дом с утра раздавал людям чужие вещи и собственные неприятности без всякого порядка.

Рина не ответила.

— Коридор освобождаем, — сказала опорщица. — Стойку к косяку. Вторую у лестницы. К стене никто не подходит.

На этот раз никто не спросил, почему.

Красный металл протащили назад. Башмак скрежетнул по полу, сгребая перед собой маленькую волну серой пыли.

Тав перешагнул через инструменты и присел у прямоугольника, оставаясь за меловой чертой.

— Там двор.

— Я знаю.

— Нет, я о том, что можно посмотреть снаружи.

Рина повернулась к нему.

Тав уже снял рулетку с пояса опорщика.

— От угла кухни до окна четыре метра двадцать. От окна до водостока — метр десять. Если ваш новый коридор куда-то поместился, он должен торчать во дворе. Желательно не делать вид, что это нормально.

Он не ждал распоряжения. Просто пошёл вниз, перепрыгнув через временный шов.

— Тав, — позвала мама.

— Я снаружи. Это теперь самое безопасное место в семье.

Дверь во двор хлопнула.

Рина подошла к порогу слепого коридора, но за черту не переступила.

— Толщина этой стены — тридцать восемь сантиметров, — сказала она. — Кирпич, штукатурка. Снаружи идёт старая отопительная труба.

— Ты помнишь? — спросил Ивар.

— Я здесь живу.

Вышло резче, чем требовалось. Ивар только кивнул и записал цифру на полях аварийного листа.

— Может быть, заложенная ниша, — сказал он. — Старая кладка, потом закрыли с обеих сторон.

— Для ниши нужен объём.

— Поэтому Тав и меряет.

Со двора донёсся стук металла по кирпичу. Раз. Пауза. Ещё раз, дальше по стене.

Звук возвращался сухим и близким. Обычная кладка. Рина знала, как звучит пустота за стеной: глубже, с коротким послезвучием, будто удар сначала проваливается, а потом вспоминает дорогу назад. Здесь ничего не проваливалось.

Тав показался в окне лестничной площадки. Волосы намокли от мелкого дождя и прилипли ко лбу.

— От угла до трубы — метр восемьдесят семь, — крикнул он. — Труба на месте. Двор тоже. Комнаты пока нет.

Опорщица взяла у Ивара лист и сверила цифры.

— Ещё раз от внутреннего угла.

Тав исчез.

Ивар протянул рулетку по полу, Рина держала конец у безопасной стены. Внутренние и наружные цифры сошлись: контур приходился точно на участок между углом и трубой, где для комнаты не оставалось даже ширины ладони.

Когда Тав вернулся, его ботинки были в мокрой кирпичной крошке. Он положил рулетку на подоконник и сказал:

— Если там ниша, она очень воспитанная. Ни одного кирпича не подвинула.

Никто не засмеялся, но опорщица выдохнула через нос. Сейчас хватило и этого.

Она достала из ящика тонкий металлический стержень.

— Пройду вдоль кладки. Без касания контура.

Рина посмотрела на серую линию. Та не стала темнее после стука. Меловая отметка у пола оставалась целой.

— Один удар по целой стене, на ширину пальца от контура. Если линия пересечёт меловую черту или изменится шов — выходим.

— Почему шов? — спросила опорщица.

— Первая линия пришла к этой стене от шва.

Женщина посмотрела на лестницу, потом на Рину.

— Один удар, — согласилась она.

Родителей отвели вниз. Мама не спорила, только несколько раз оглянулась. Отец смотрел на серый прямоугольник до тех пор, пока поворот лестницы не закрыл стену.

Тав остался у входной двери. Ивар встал рядом с ним и поднял часы.

— Восемь двадцать девять, — сказал он.

Опорщица провела стержнем вдоль стены. У верхнего угла металл дрогнул, словно его потянуло к серой линии, но женщина сразу отвела руку.

Рина продлила меловую черту до стены и указала на целую кладку, отступив от контура на палец.

Опорщица ударила легко.

Изнутри ответили три раза.

Серая линия потемнела. Точка в её центре вытянулась, выступила из штукатурки и стала металлической ручкой.

Не нарисованной. Настоящей.

На матовом железе лежала мелкая пыль. Под ручкой не было ни замочной скважины, ни накладки — она росла прямо из стены, как вещь, о которой кладка вспомнила позднее остальных.

Тав выругался.

Опорщица не сделала ему замечания.

— Больше не стучим, — сказала Рина.

— И не трогаем, — добавила женщина.

— И не трогаем.

Ивар опустил часы.

— Восемь тридцать. Ручка появилась после одного внешнего удара. Ответ — три удара с той стороны контура.

Он говорил для записи. Рина была ему благодарна — и сразу разозлилась на себя за чувство, которому не доверяла.

Пока ждали районную инспекцию, опорщики закрепили стойки у косяка и лестницы. Красные распорки встали поперёк коридора, оставив узкий проход к невозможной двери. Газовую стену подпёрли отдельно. Верхний этаж закрыли лентой.

Дом притих.

Ивар сел на нижнюю ступень, достал из сумки тонкую тетрадь и протянул Рине.

Обложка была синяя, с потёртым углом. Такие продавали в любой лавке по три штуки. На первой странице её почерком было написано: «Ласса».

Рина не взяла тетрадь сразу.

— Откуда она у тебя?

— Ты отдала мне её вчера вечером.

— Зачем?

— Сказала, что утром можешь передумать. И что тогда мне понадобится доказательство, что план вообще существовал.

— Удобно.

— Очень.

Он держал тетрадь за край. Ближе не поднёс, на нужной странице не открыл.

Рина взяла её.

Почерк был её. Неровный, быстрый, с привычкой не дописывать последние буквы, когда рука уже знала слово. На полях стояли цифры, перечёркнутые дважды. Никакой красивой исповеди прежняя Рина не оставила. Видимо, даже перед побегом у неё были дела поважнее литературного наследства.

«Мастерская. Работа с девяти. Комната сверху. Ключ один».

Ниже — размер платы за первый месяц и пометка купить тёплые носки, потому что в Лассе сквозит с моря.

На следующей странице: «Билет взять во вторник. Не прятать в чай — Мира всё равно найдёт».

Рина помнила, как прятала билет. Помнила жестяную банку, царапину на крышке, сумму, которую отдала кассиру. Не помнила только, зачем мысль о другом городе казалась настолько правильной, что ради неё она собиралась выйти из дома до рассвета.

Она перевернула страницу.

«Ивар. Калитка. 4:45».

Под строкой — поздняя приписка:

«Если не выйду — стучи. В дом не входи».

Рина прочла дважды.

Ручка за её спиной оставалась неподвижной. Пыль на металле не осыпалась.

— Ты постучал?

— Да.

— И вошёл.

— После второго удара. Когда Тав открыл дверь и сказал, что ты в кухне.

— Значит, половину просьбы ты выполнил.

— Больше, чем обычно.

Он сказал это без улыбки.

В тетради были другие даты: ремонт крыши, чай у реки, день, когда Ивар принёс карту Лассы. Они доказывали, что он часто был рядом. Не то, почему Рина позволила ему ждать у калитки с её чемоданом.

Рина закрыла тетрадь.

— Ты не придумал поездку.

— Нет.

— И я сама позвала тебя.

— Да.

— Это не значит, что я сейчас должна верить всему остальному.

— Не значит.

Он ответил слишком быстро. Потом сжал губы, будто собирался добавить что-то ещё, и не добавил.

Рина провела большим пальцем по загнутому углу обложки.

— Билеты у тебя?

Ивар расстегнул внутренний карман. Два сложенных прямоугольника лежали там вместе. Он не вынул их.

— Оставь пока, — сказала Рина.

— Хорошо.

Тетрадь ничего не вернула. Но теперь у пустоты появились даты, сумма за комнату и встреча в четыре сорок пять. Этого было мало для доверия и слишком много, чтобы назвать Ивара лжецом только потому, что внутри у неё не отзывалось ничего.

У входа хлопнула дверь.

Районная инспекция пришла в девять без десяти: Сена, двое замерщиков и писарь с жёсткой папкой под мышкой.

Сена была в сером рабочем пальто с белой полосой на обоих рукавах. Не сняла мокрые перчатки, пока не увидела ручку. Потом стянула одну зубами и подошла к меловой черте.

Сена коротко восстановила цепочку: после появления контура к стене никто не прикасался; опорщица проверяла в названном Риной пределе.

Она раскрыла журнал замеров.

Рина перечислила: полный зов на кухне, подтверждённая потеря, временный шов, серый контур, наружный замер, один удар и три в ответ. Содержание потери оставила за пределами акта: на текущую устойчивость оно не влияло.

Сена перебивала, только уточняя время и расстояния.

— Первый стук слышали вы одна?

— Да.

— Второй?

— Все, кто был в коридоре.

— Наружная кладка нарушена?

— Нет, — сказал Тав.

Сена подняла взгляд.

— Отвечает тот, кто проверял.

— Я и проверял.

Он положил на папку лист с цифрами. Руки у него были красными от мокрого кирпича.

Сена сверила внутренние и внешние расстояния. Потом сама вышла во двор с одним из замерщиков. Вернулась через семь минут, с каплями дождя на белой полосе.

— Объём отсутствует, — сказала она писарю.

Тот замер с карандашом.

— Так и писать?

— Так и писать. «Признаки проёма подтверждены. Зарегистрированный объём за проёмом отсутствует».

— Если объёма нет, это не проём.

— Поэтому признаки.

Она достала из футляра районную печать — белую костяную пластину с металлической рукоятью. Держала её без торжественности, как опорщики держали мел и гаечный ключ.

— Накладываем рабочую печать на десять дней. Доступ только при районной бригаде. Любое изменение контура, температуры или звука записывать по времени.

— Десять дней? — спросила Рина.

— Или до проверенного снятия.

Сена приложила пластину к целой стене над серой линией.

Белый след пошёл от печати в обе стороны. Он обогнул прямоугольник, спустился к полу и замкнулся под ручкой.

Серая линия стала почти чёрной.

Теперь дверь видели все.

Мама тихо втянула воздух. Отец сделал шаг вперёд, но она удержала его за рукав.

— Здесь никогда не было двери, — сказал он.

Сена повернулась к нему.

— Вы знаете план кладки?

— Я знаю план этой стены. Кирпич, труба, двор.

— В акт.

В журнал вошли отсутствующий объём, неустановленный источник стука и потеря после полного зова. Последнюю строку Сена продиктовала дословно: «подтверждена носителем».

Слово «носитель» Рине не понравилось. Оно превращало её в ящик, который кто-то забыл подписать. Но по крайней мере Сена не потребовала открыть его прямо в коридоре.

— До снятия печати вы не покидаете район, — сказала она.

Рина сначала решила, что речь всё ещё о доме.

— Кто?

— Вы, Рина.

— Дом опечатан. Я нет.

— После полного зова и появления незарегистрированного проёма инспекция не может подтвердить, что ваше перемещение безопасно.

— Для кого?

— Пока не установим — ни для кого.

Сена сказала это спокойно. Так было хуже: запрет держался не на её власти, а на том, чего они ещё не знали.

— Я собиралась уехать сегодня.

— Сегодня вы уже не уехали.

— Это не одно и то же.

Сена задержала на ней взгляд.

— Не одно. Поэтому запрет временный. Поезд был не последним.

— Но следующий теперь тоже не моё решение.

— Пока мы не установим, что изменилось после полного зова, — не только ваше.

В кармане Ивара лежали два билета. В руках Рина держала тетрадь, где её же почерком была назначена другая жизнь. Ни бумага, ни почерк не заставляли хотеть её обратно.

А запрет сработал сразу.

Не как желание остаться. Как закрытая калитка.

Сена повернулась к ручке.

— Ставьте служебную накладку. Открытие после полного обследования.

Один из замерщиков достал плоскую белую пластину и ремни.

— Подождите, — сказала Рина.

— Печать уже действует.

— Вы собираетесь закрыть ручку, не установив, открывается ли проём.

— Именно для этого накладки и существуют.

— Тогда через десять дней у вас будет та же неизвестность. Только аккуратно опечатанная.

Сена оглядела стойки, меловую линию и опорщицу у лестницы.

— Что вы предлагаете?

Рина хотела открыть дверь с той секунды, когда ручка выступила из стены. Дом молчал. Нетерпение было её собственным — и от этого не становилось безопаснее.

— Один поворот, — сказала она. — Без входа. Сначала проверяем условия.

— Перечислите.

— Верхний этаж пуст. Газовая стена на отдельной стойке. Коридор свободен, меловая граница не изменилась. Опорщики у входа. При любом движении шва отходят. Во дворе никого.

Сена посмотрела на белую накладку в руках замерщика.

— Если это створка, крепление придётся ставить на неё, а не на кладку. Один поворот покажет, куда ставить крепление. Не больше.

— Кто поворачивает?

— Я.

Мама шагнула с нижней ступени.

— Рина.

— Один раз, мам.

— Ты уже один раз сказала: «две минуты».

Рина посмотрела на серые линии под кожей.

— Поэтому сейчас условия слышат все.

Мама сжала губы. Отец положил ладонь ей на плечо. Не останавливал Рину и не подталкивал вперёд. Просто остался рядом с женой.

Сена осмотрела печать и опоры, получила подтверждение: двор пуст. Ивар остался за меловой чертой и повторил вслух: девять ноль семь, один поворот, порог не переступать. Тогда Сена протянула Рине большую рабочую перчатку.

Рина надела перчатку. Она была велика, кончики пальцев остались пустыми. Пришлось затянуть ремешок на запястье зубами.

Потом она переступила внешнюю меловую черту. Порог двери оставался впереди, под белым следом печати.

Ручка была холодной даже через ткань.

Рина обхватила её и подождала.

Дом молчал: ни зова, ни гула, ни подсказки, какой ответ будет правильным.

За спиной кто-то дышал слишком громко. На лестнице тихо звякнул инструмент. Белая печать вокруг контура оставалась неподвижной.

— Один поворот, — сказала Сена.

Рина нажала.

Ручка повернулась слишком легко.

Дверь открылась на ширину пальца.

За ней было светлее, чем во дворе.

Глава 4

— Руку не двигайте.

Сена сказала это негромко, но Рина замерла раньше, чем успела спросить, зачем.

Дверь стояла открытой на ширину пальца. Из щели падал ровный свет — не жёлтый, как от лампы в коридоре, и не серый, как утро во дворе. Он лёг узкой полосой на большую рабочую перчатку и сделал ткань почти белой.

Ручка оставалась холодной.

— Время, — сказала Сена.

— Девять ноль семь. Двадцать три секунды после поворота, — ответил Ивар.

Он стоял за внешней меловой чертой. Часы держал перед собой, тетрадь Рины — под мышкой. Два билета так и лежали во внутреннем кармане его пальто.

— Рина, медленно отпустите ручку. Не тяните створку на себя.

Рина разжала пальцы.

Дверь не закрылась. Не открылась шире. Осталась там, где её оставили, будто за ней были обычные пол и петли, а не двор и кирпичная стена.

Сена выждала.

— Теперь назад за черту.

Рина отступила. Большой палец в чужой перчатке согнулся не сразу.

Ей хотелось посмотреть в щель.

Не потому, что дом звал. Дом молчал. Хотелось ей самой — сильно, почти глупо, как в детстве хотелось открыть подарок раньше положенного и потом аккуратно вернуть бумагу на место, будто никто не заметит.

Сена заметила.

— Сначала проверка.

— Я ничего не сказала.

— Поэтому я сказала.

Один из замерщиков поставил у внешней черты ящик и достал мерный стержень. Писарь раскрыл журнал на новой странице.

Щель оказалась шириной двадцать два миллиметра. Стержень прошёл внутрь сначала на ладонь, потом глубже и ни во что не упёрся.

Сена присела у порога. За дверью лежала тёмная доска в светлой пыли. Чуть дальше свет пересекала ножка узкого стеллажа.

— Комната, — сказала Мира с лестницы.

Орен ничего не ответил.

— Воздух есть. Пол держит, — сказал замерщик. — Дальше без расширения не увижу.