Полная версия:
Королева меняет цвет
Татьяна Павловна Миненкова
Королева меняет цвет
© Миненкова Т., текст, 2026
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026
Посвящается Марсику
(простите, Ваше Величество) —
Максимусу Аристократу, коту-который-выжил. Без него не было бы ни одной из моих историй.
1. Наказание
25 сентября, средаPyromania – Tommee Profitt, Royal & the Serpent
«Защищать голову!» – мысленно повторяю я один из главных принципов карате и торопливо принимаю правильную стойку.
На мне почти нет защитной экипировки, на Тиме, стоящем напротив, только доги[1] и перчатки. Шестаков улыбается, в его взгляде сверкают искорки авантюризма. Он вряд ли станет биться в полную силу – поддастся, как обычно. И все же противник у меня серьезный. Делаю глубокий вдох, настраиваясь на бой. Выбрасываю лишние мысли из головы. Концентрируюсь.
– Хаджиме! – кричит тренер, это сигнал начать спарринг.
Первый тычок прилетает от Тимура – прямой и тяжелый. Едва успеваю увернуться и ответить ударом ногой. Он проходит мимо головы соперника, но я ощущаю прилив уверенности. Так всегда бывает: главное – начать, а дальше действовать по наитию.
Мы с Шестаковым не первый год знаем друг друга. Тиму известны мои слабости, и он умеет использовать их в своих интересах: давит весом, теснит ударами к краю татами, сделав резкий шаг вперед, пытается провести захват. Я отскакиваю назад и контратакую с разворота.
Тренер внимательно наблюдает за нами. А когда я, извернувшись, все же попадаю ногой в голову соперника, комментирует:
– Молодец, Романова!
Обрадовавшись, тут же получаю тычок в живот, потом в грудь. Не больно, скорее неожиданно. Отскакиваю и хмурюсь.
– Внимательнее, Ниса, – усмехается Тим, но я стираю его усмешку серией четких и уверенных ударов.
У нас разные категории, но тренер разрешает нам биться в паре. Силу Тима я легко компенсирую скоростью, гибкостью и умением уворачиваться. Карате – это ведь не только бои. Это еще духовная дисциплина, настойчивость, упорство и умение побороть собственные сомнения и слабости. И у нас с Тимом не совсем борьба – это взаимодействие, где каждый стремится стать лучше, сильнее, выносливее.
Вот и в этот раз победителя нет. После команды остановиться мы с Шестаковым коротко кланяемся друг другу. Восстанавливаем дыхание.
– Аниса, контролируй дистанцию, – выговаривает Андрей Владимирович, когда ученики выстраиваются на татами. – А ты, Тимур, ногами больше работай. Ленишься, поддаешься. В следующий спарринг встанешь с Киреевым, он тебя живо уделает.
– А поставьте, – широко улыбается Тим, – посмотрим еще, кто кого уделает, сэмпай…[2]
Девочек отпускают переодеваться первыми. И пока Шестаков препирается с тренером, я успеваю стянуть штаны и куртку. Душ в школьном спортзале не предусмотрен, поэтому футболку и джинсы приходится надевать на влажную от испарины кожу.
С удовольствием расплетаю тугой пучок на голове, позволив иссиня-черным волосам упасть на плечи тяжелой волной. Умываю лицо в раковине и смотрюсь в зеркало напоследок: на бледных щеках румянец, синие глаза горят азартом недавнего боя, на скуле едва заметная ссадина – след пропущенного удара. Ерунда, завтра будет почти незаметно.
– Пойдем провожу! – Тим уже дожидается меня, подпирая стену у входа в школу.
Пожимаю плечами:
– Зачем? Не темно ведь.
Еще даже сумерки не опустились. В сентябре день еще длинный, почти как летом. Но солнце уже зависло на горизонте, залив улицу красно-золотыми лучами. Легкий ветер принес первую прохладу, и я торопливо натягиваю черную косуху на тонкий свитер.
– Все равно по пути, – с напускным безразличием отзывается Шестаков и, не дожидаясь разрешения, идет со мной.
Вообще-то ему совсем не по пути. Чтобы проводить меня, ему придется сделать крюк через две улицы, но раз хочется – пусть идет. Под ногами шуршат опавшие листья, смешиваясь в пестрое полотно из желтого, зеленого и коричневого. Пахнет сухой землей, осенним ветром и выпечкой из пекарни через дорогу.
Мне не нужна компания. С гораздо бо́льшим удовольствием я надела бы наушники и послушала музыку. Разговор с Тимом не клеится. Слова вроде бы складываются в предложения, но каждая тема, едва начавшись, тут же обрывается неловким молчанием.
– Ты на соревнования в ноябре поедешь? – любопытствует Шестаков.
Он ловко пинает обнаруженную среди листвы банку от колы, а я невольно сравниваю свою кроссовку с его: моя проигрывает почти вполовину. Но я и ростом ниже Тима на голову, не меньше. Лениво отзываюсь:
– Не поеду. Андрей Владимирович говорит, лучше дотянуть до февраля, там будут всероссийские. На них у него большие планы.
– Это же в Москве, – хмыкает спутник и делает по жестянке новый удар, с грохотом запускающий ее дальше по асфальту. – Но я тоже полечу, наверное, если билеты вывезу.
Киваю вместо ответа. Мы с детства учимся в одном классе, много лет вместе ходим на тренировки и ездим на соревнования. С Тимом хорошо драться и удобно дружить, но говорить не о чем. Но совместное прошлое притягивает нас друг к другу, словно каждое воспоминание сшивает тонкой невидимой леской, поэтому молчание не напрягает. И я просто шагаю рядом, выдувая пузыри из розовой жвачки.
За углом следующего за городским парком дома уже видны окна моей квартиры. На кухне горит свет. Странно. Мама редко приходит так рано. После развода она с головой ушла в работу, пустив воспитание и обучение дочери на самотек. Это дало мне больше свободы, поэтому я не жалуюсь.
– До завтра, – говорю я.
Тим останавливается и поворачивается ко мне, замирая на мгновение. Солнце уже садится, и последние лучи бьют Шестакову прямо в лицо. Красивые у него глаза: не голубые, как у меня, а темно-синие. Столько лет мы видимся каждый день, а я только сейчас это заметила, потому что никогда раньше не видела в этих глазах столько сомнений и несвойственной ему хрупкой неуверенности.
– Ниса, – произносит он, касаясь моего локтя, – мы с тобой…
Блин-малин! Кажется, я понимаю – по взгляду, интонации, жестам – к чему он клонит. Непривычные нотки в голосе Тимура и то, как он наклоняется ко мне, слишком красноречивы. Мой одноклассник, вечный спарринг-партнер, друг и по совместительству главный хулиган школы вот-вот признается в каких-то чувствах, превышающих пределы вышеперечисленного. А я ощущаю лишь смятение и легкую панику.
– Стоп, Тим! – не даю ему произнести то, о чем мы оба будем жалеть. Не хочу ранить или обидеть его. Сама заканчиваю недосказанную фразу: – Мы с тобой друзья, и ничему этого не изменить. Пусть так и останется, ладно?
Шестаков смотрит пронзительно, пытаясь понять смысл моих слов, а я смело встречаю его взгляд, давая понять, что честна с ним.
– Странная ты, Ниса, – хрипловато выдавливает он наконец. Склоняется ниже, и его губы оказываются рядом с моими. – Девчонки ведь только и мечтают о любви и романтике, а ты…
Три четверти моих одноклассниц дорого отдали бы за то, чтобы ощутить пахнущее табаком дыхание Шестакова на своих губах. Я не отодвигаюсь, но упираюсь ладонью ему в грудь, не позволяя приблизиться.
– А я неправильная, ты же знаешь. Давай не будем портить нашу дружбу!
Нет никакой любви. Это маркетинг, выдумка, чтобы книжки писать и фильмы снимать. Чтобы дураки, веря в нее, женились и заводили детей, а потом разводились, разочаровавшись.
Шестаков – ожившая мечта не только половины старшеклассниц нашей школы, но и всех девочек секции карате. Синеглазый блондин-спортсмен с амбициями и обаятельной улыбкой. Если бы любовь существовала, я точно влюбилась бы именно в него. Но я ощущаю лишь привязанность, а еще раздражение, ведь Тим чуть было не ляпнул то, что навсегда перечеркнуло бы нашу дружбу.
– Как скажешь, Романова, – нехотя говорит он наконец и отстраняется. – До завтра.
Тим резко отворачивается и с силой наступает на многострадальную банку. Жестянка с оглушительным треском сжимается и, получив новый удар, улетает так далеко, что я не могу отследить точку ее приземления. Кажется, на уроках физики мы проходили, как можно рассчитать что-то подобное, но я терпеть не могу физику. Да и вообще учиться не люблю.
За грохотом не слышно тяжелого выдоха, и я только теперь осознаю, что все это время почти не дышала. Чего там дыхание – я чуть жвачку свою не проглотила. Глядя на быстро удаляющийся силуэт, размышляю, чего испугалась больше: перспективы потерять друга или неслучившегося поцелуя, который наверняка стал бы точкой невозврата в наших отношениях. Но тихий голосок интуиции подсказывает, что точка невозврата все равно пройдена и так, как прежде, уже не будет.
С этими невеселыми мыслями иду к дому. Доставать наушники нет смысла: зайти в подъезд, подняться на второй этаж, открыть дверь и войти – меньше одной песни. Но отчего-то я плетусь слишком медленно. Словно подсознание предупреждает, что ничего хорошего меня дома не ждет. Предчувствие – моя суперспособность, поэтому я внутренне подбираюсь, готовясь к худшему. И не зря.
– Ничего не хочешь мне рассказать, Аниса Александровна? – интересуется мама таким угрожающим тоном, что сразу становится ясно: что бы я ни рассказала, катастрофы не избежать.
Обращение по имени-отчеству тоже подразумевает назревающий скандал. В последний раз она так называла меня, когда узнала о разбитом футбольным мячом стекле в учительской, в предпоследний – об огромном синяке под глазом у Семина (нечего обзывать меня овцой), в предпредпоследний – о белом уличном коте, которого я тайно притащила домой и отказалась уносить обратно.
Сейчас Арт как раз высовывает любопытный розовый нос, одно ухо и половину длинных белых усов из кухни, но в ссору предпочитает не вмешиваться, оставаясь молчаливым зрителем разворачивающегося в прихожей действа.
– Ты же и так, наверное, знаешь, раз спрашиваешь? – осторожно интересуюсь я, на ходу стаскивая кроссовки.
Стараясь не встречаться с ее разъяренным взглядом, достаю из спортивного рюкзака пустую бутылку для воды и смятую форму. Рассчитываю скрыться в ванной под предлогом бросить вещи в стирку и принять душ, но родительница воинственно скрещивает на груди руки и загораживает проход.
– Почему именно она? – с шипением отвечает мама вопросом на вопрос, и мои надежды на то, что ее злость вызвана не сегодняшним происшествием в школе, а чем-нибудь другим, рассыпаются в прах. – Почему ты, Ниса, не могла выбрать кого-нибудь другого для своих нападок?
Вскидываюсь и отвечаю почти так же яростно:
– Другого? Ты говоришь так, как будто я имела возможность выбирать. Как будто то, что произошло сегодня, – моя прихоть. Да Полуянова умышленно меня провоцирует, мам!
– Что ты говоришь! А ты совершенно не умеешь себя контролировать, и никакие тренировки тебе не помогают! Ты вообще понимаешь, что значит для меня разговаривать с ее матерью?
Я виновато опускаю голову. Стоит, пожалуй, объяснить, о чем речь. Три года назад мой отец не просто ушел из семьи – он ушел к матери Ксеньки Полуяновой из «А» класса.
Нельзя сказать, что мы с ней до этого слишком ладили, – ашки и вэшки всегда вели холодную войну. Но теперь Полуянова не упускает возможности меня поддеть, а я терпеть не могу оставлять выпады в свой адрес безнаказанными.
– Представь себе, Ниса, – продолжает мама тихо и грозно, – чего мне стоило извиниться перед ней за то, что моя дочь влепила в волосы ее дочери огромную розовую жвачку!
Хочется сквозь землю провалиться. Ну не думала я о маме, совершенно не думала. Когда Ксенька на всю столовую хвасталась, что дядя Саша пообещал ей новый айфон за отлично оконченную четверть, мое сознание сузилось до нас двоих: меня и Полуяновой. Я даже не сразу поняла, от чего меня больше коробит – от айфона или от фамильярности в отношении того, кого даже мне иногда хочется назвать по имени-отчеству. У меня было лишь одно желание – заткнуть Ксеньке рот. И я заткнула. А теперь, осознавая собственную ошибку, бормочу виновато:
– Извини, мам! Больше не повторится.
Мама сощуривает глаза и кивает:
– Не повторится.
Это звучит так уверенно и зловеще, что я невольно ежусь. Лучше бы она повысила голос, честное слово. Ни разу до этого она так не говорила, хотя я влипаю в неприятности с завидным постоянством. А на мой вопросительный взгляд мама отвечает:
– То, что ты почти три года была предоставлена самой себе, Ниса, моя ошибка. Я погрузилась в собственные проблемы и упустила твое воспитание. Казалось, что моя дочь достаточно взрослая, но ты раз за разом убеждаешь меня в обратном.
Это звучит как прелюдия к чему-то по-настоящему ужасному. Вдоль позвоночника пробегают ледяные мурашки. Но я уверена: что бы мама ни придумала, переживу, подстроюсь, и все будет как прежде.
– Просто кому-то требуется более жесткое воспитание, и ты, видимо, из таких, – продолжает мама. – Твоя классная сказала, что ты совсем отбилась от рук и она перестала с тобой справляться. Пока с нами был отец, ты держалась, а сейчас не только скатилась в учебе, но и ведешь себя так, что тебя со дня на день поставят на учет в полиции.
Обещаю, сама не уверенная в собственных словах:
– Я исправлюсь.
Но мама уже успела что-то решить, пока я была на тренировке. Представления не имею, на какие жуткие мысли ее навел разговор с нашей классной и матерью Полуяновой. Она уверенно кивает:
– Исправишься, Ниса. Теперь исправишься. Потому что с завтрашнего дня будешь учиться в одиннадцатом «А».
2. Проблема
26 сентября, четвергREADY FOR WAR – Neoni, UNSECRET
Решительностью я пошла в маму. Иначе как объяснить, что ни обещаниями, ни заверениями, ни даже слезливыми уговорами переубедить ее не удалось? Я надеялась, что утром она забудет свои угрозы и поймет, что придуманное ею наказание несправедливо и несоразмерно, но не тут-то было. Она даже с работы отпросилась, чтобы оформить у директора необходимые документы, и теперь я стою в напряженном ожидании под дверью его кабинета. Ощущаю себя растерянной и беспомощной.
– Как я смогу учиться в окружении врагов, мам? – спрашиваю я, когда родительница выходит в коридор, и, судя по суровому выражению ее лица, ничего уже не исправить. – Ты меня буквально под танки бросаешь! Полуянова и ее дружки меня живьем сожрут! Я же там ни дня не выдержу, ты об этом подумала?
– А ты обо мне много думала вчера? – хмыкает мама. – Это для твоего будущего, Ниса.
Не понимает она, что нет у меня теперь никакого будущего. О том, чтобы учиться с ашками, нет и речи: я сбегу, едва мама отправится на работу. Но что буду делать потом?
Поглощенная этими мыслями, не сразу замечаю подошедшую к нам женщину. Она мне знакома – это Валерьянка (кажется, ее зовут Валерия Дмитриевна), классный руководитель одиннадцатого «А». Блин-малин. С этой минуты она и мой классный руководитель, а значит, сбежать с уроков слишком быстро не выйдет.
– Здравствуйте, – с улыбкой приветствует она маму, и та отвечает такой же радостью. Кажется, на этом празднике жизни теперь не осталось места только одному человеку: мне. – Скоро начнется урок, будет лучше, если я сама представлю Анису классу.
Она говорит об этом так жизнерадостно, словно о каком-то увлекательном и веселом приключении. Но я уверена: Валерьянка прекрасно знает, что в представлении ее ученикам я не нуждаюсь. Они знают меня почти так же хорошо, как я знаю их.
В каждом классе имеется своя иерархия, негласная разумеется. Есть король и королева, как в шахматах, а также ладьи и ферзи, кони и пешки. В моем, теперь уже бывшем, «В» классе король – Тимур Шестаков, а королева – я. Это не хвастовство – это статус, накладывающий определенные ограничения и обязанности. Не давать спуску ашкам – одно из неписаных правил. И оказаться в их классе для меня – неминуемое поражение.
– Идем, Аниса, – напоминает о себе классная, но я почти ее не слышу.
В голове гул, словно я стою на взлетной полосе и то тут, то там, ежесекундно взмывают в небо самолеты. Прежде чем уйти, в последний раз оглядываюсь на маму, но на ее лице бесстрастность и уверенность в том, что она поступает правильно.
Валерьянка, тоже не осознающая масштаба катастрофы, легко касается моего плеча, словно успокаивает, но мне хочется сбросить ее руку. Мысленно мобилизую все силы, чтобы выстоять, чтобы сделать вид, что это я так решила, чтобы теперь Полуянова ощущала себя рядом со мной не в своей тарелке.
Каждый шаг по окрашенному в светло-голубой коридору дается мне так, будто я иду на каторгу. Ноги кажутся налитыми свинцом. Концентрируюсь на текущем моменте, дышу, словно впереди у меня не позор и унижение, а просто очередной ответственный бой, который никак нельзя проиграть. Это помогает. И в шумный кабинет русского и литературы я вхожу так, словно ашки должны если не расстелить ковровую дорожку, то хотя бы поаплодировать при моем появлении.
Естественно, никто не аплодирует. Зато все ошарашенно замолкают, пока я лавирую по проходу вдоль рядов парт следом за Валерьянкой и, гордо задрав подбородок, застываю возле темно-зеленой доски.
– Доброе утро, – приветствует учеников классная, – сегодня к нам присоединилась новая ученица – Аниса Романова.
Шестнадцать пар глаз смотрят на меня с выражением одинакового непонимания и неодобрения. Я почти ощущаю волны негатива. Хочется принять боевую стойку, чтобы они не сбили меня с ног.
– Не такая уж и новая, – усмехается кто-то с задней парты, – со старыми дырками.
Пешка! Запоминаю комментатора и делаю мысленную пометку при случае выбить ему торчащие передние зубы.
– К нам Уэнсдей Аддамс перевели, – лениво подмечает девочка с цветными прядями в косах.
Она ладья, да и сравнение какое-то почти необидное получилось.
– Романова, что у тебя за странный траур? К нему розовые гетры не подходят! – едко интересуется тощий мальчишка с первой парты.
Он слон, но это не избавит его от последствий дурацких замечаний. Мне нравится черный, и он мне идет. А гетры подходят к жвачке, но ему не понять. Передаю взглядом, что траур будет у него, если он не разучится шутить по-идиотски.
Еще одна носатая пешка – подружка Полуяновой – шепчет ей достаточно громко, чтобы я тоже услышала:
– Аниса-крыса.
Пожалуй, со сломанным носом ей будет даже лучше. Я делаю еще одну мысленную пометку.
Сама Ксенька – их королева. Вряд ли мне удалось ввести ее в заблуждение своей уверенностью. Она прищурилась и смотрит на меня молча и зло. Усмехаюсь, подмечая ее новую прическу – удлиненное каре, взамен длинных светлых локонов. Стоило вчера прилепить ей эту жвачку повыше, чтобы была необходимость сбрить белобрысую шевелюру наголо. Мысленно нащупываю в кармане зажигалку и, прищурив глаза, даю Полуяновой понять: следующий выпад в мой адрес закончится для нее стрижкой-вспышкой.
– Хватит галдеть! – шум обрывается после окрика Валерьянки. – Не ожидала от вас такого!
Взгляд классной направлен на Полуянову, но вскоре я понимаю, что смотрит она не на Ксеньку, а на того, кто сидит с ней за одной партой: на Елисея Князева.
Когда-то в детстве мы вместе учились в музыкальной школе. Но я давно не та девочка с косичками, что ходила на вокал, а Лис уже не тот смешной веснушчатый мальчик с рыжими, как кленовый сироп, волосами, что играл на скрипке. Теперь он сын депутата городской думы, активист «Молодой гвардии», отличник, идущий на золотую медаль, и король ашек.
Ленивый и оценивающий взгляд Князева сквозь стекла очков направлен не на Валерьянку, а на меня. И хотя умением читать мысли я никогда не отличалась, прекрасно знаю, о чем он думает.
«Проблема» – это слово занимает сознание рыжего, словно восемь букв выведены у меня на лбу ярко-красным маркером.
Лис меньше всех желает моего появления в своем классе, потому что знает, что повлечет за собой мое появление. Я проблема, которая может стать поводом для начала войны, вдохновением для драк или срыва уроков. Но так же хорошо король ашек понимает: изменить что-то не в его силах.
– Аниса, садись с Кириллом, – продолжает тем временем Валерьянка, пока я все еще смотрю на Лиса в ожидании вердикта. Так и не поняв, как истолковать его короткий выдох, иду туда, куда мне указали. – С первой парты хорошо видно и проще понять новую тему.
– Вряд ли ей это поможет, – фыркает Кирилл – тот самый тощий слон, который уже имел удовольствие мне не понравиться.
Он не мог позволить себе встретить меня более радушно, даже если бы хотел. Но и я не могу оставить реплику без ответа. Отзываюсь так тихо, чтобы услышал только он:
– Если бы тупость была преступлением, тебя уже осудили бы на пожизненное.
Сосед по парте недовольно хмурится. Может, мне показалось, но сзади раздается тихий смешок, подтверждающий, что обмен приветствиями оценили по достоинству. Неужели Князев? Ну не Полуянова же.
Парочка за моей спиной выводит из равновесия и раздражает. Словно позади улей с разъяренными пчелами, и то, когда они выберутся наружу и покусают, – вопрос времени. Всеми силами стараюсь не показывать опаски. Открываю тетрадь с самым невозмутимым видом. Не потому, что так сильно хочется узнать о выдающихся писателях двадцатого века, а потому, что это помогает поддержать видимость самообладания.
– Исторические события не могут пройти мимо творческих людей, – вещает тем временем Валерьянка. – Революции, войны оставляют след не только в сердцах людей, но и в музыке, изобразительном искусстве и, конечно же, в литературе…
Она не повышает голос, как Раиса Степановна, классная вэшек, за пристрастие к крикам получившая прозвище Рупор. Там другие порядки – кто громче, тот и прав. Но у ашек и без этого тишина и дисциплина, хотя я догадываюсь, что на сей раз все это показное. Слишком показательно шуршат записки и шепотки. Все ждут перемены как момента, когда можно будет обрушиться на меня одномоментно.
– В творчестве Михаила Булгакова нашли отражение и Гражданская война, и Октябрьская революция, и период репрессий. Именно поэтому описание некоторых событий в его романах пронизано личными эмоциями…
Валерия Дмитриевна как ни в чем не бывало продолжает урок, а я слежу за тем, как курсируют записки и вибрируют в беззвучном режиме телефоны. Трафик ожидаемо замыкается на второй парте за моей спиной. Именно оттуда поступают команды пешкам. Слон Кирилл тоже участвовал бы в обсуждении участи нежелательной новенькой, но лишен этого права из-за того, что предмет обсуждения так некстати занимает место рядом с ним. Он компенсирует это несколькими тычками локтем, но тут же получает от меня не менее болезненные тычки в ответ.
– В текстах «Собачьего сердца» и «Мастера и Маргариты» он исследует темы власти, свободы и человеческой природы на фоне революционных изменений…
Меня не беспокоит ви́дение революции Булгаковым, потому что гораздо важнее та революция, что назревает прямо здесь, в этом классе. В том, что ашки не примут королеву вэшек, я не сомневаюсь ни секунды, но есть еще один вопрос, который не дает мне покоя.
То, как воспримут мое отсутствие мои, теперь уже бывшие одноклассники. И получится ли вернуться, когда я сумею убедить маму отказаться от этой глупой во всех отношениях затеи? Сейчас мне очень хочется думать, что все это ненадолго и вскоре моя жизнь станет прежней, а этот день забудется, словно страшный сон.
Мрачные мысли кружат в голове черной воронкой смерча, сметающего все надежды на своем пути. Не оттолкни я вчера Тима, можно было бы попросить его о помощи. Как минимум я перестала бы ощущать себя такой уязвимой. Но если попрошу Шестакова после несостоявшегося признания, буду чувствовать себя обязанной ему, а это ни мне, ни ему сейчас не нужно.
– Булгаков столкнулся с цензурой и репрессиями со стороны власти. Его пьесы часто запрещались или подвергались значительным изменениям. Это привело к тому, что он начал использовать аллегории и символику для передачи своих идей…
Блин-малин. В моем случае никакие аллегории не помогут. Надвигающейся перемены, когда я останусь с новыми одноклассниками один на один, я жду с тревогой. Чувствую, как учащается пульс, а мышцы ноют от напряжения. Впервые сижу так ровно, словно целиком проглотила метровую линейку. Все силы уходят на контроль – показать собственный страх я не могу. Нет у меня сейчас такой роскоши. Если заметят, что боюсь, наверняка растопчут.
