Школьный роман. Хроники нашего "В" класса c письмами и стихами

Прошло много лет. И оказалось, что запомнилось всё, только смотрю я на тот фильм совсем другими глазами. Не могу сказать, что я нынче поклонница Андрона Кончаловского, но… теперь я помню всё совсем по-другому и всё понимаю. И ошалевшее лицо героя – от обрушившейся на него впервые в жизни любви. И его потрясённые глаза – от такого переполнения любовью. И обаяние и нежную юность героини. И романтику Трубача. И высокий слог диалогов… Хоть фильм я позже и не пересматривала…

Если в младших классах нас рассаживала учительница, то в старших учителя нас в этом вопросе уже не контролировали, и мы садились так, как хотелось нам. В школе у нас была так называемая «кабинетная система»: на переменах мы переходили из класса в класс, и на разных предметах мы усаживались по-разному в зависимости от своих дальнейших жизненных устремлений. Кто собирался поступать в медицинский – тот, соответственно, занимал первые ряды на химии и биологии. Будущие «технари» перемещались вперёд на математике и физике и так далее. С восьмого класса мы сидели с Ленкой за одной партой.

Ленка – совсем не такая, как я. «Книжный червь», «идеалистка» – это уж точно не про неё. Она практична, если не сказать меркантильна, порой цинична, но при этом искренне приветлива и добродушна. В ней нет моей дурацкой стеснительности в отношениях с мальчишками (которую я, впрочем, успешно скрываю), округлые формы своей далёкой от совершенства фигуры (про таких говорят «аппетитная») её ничуть не смущают. Она раскрепощена, она обаятельна и представляется мне ребёнком в своей непосредственности и открытом проявлении своих эмоций. Я не дура, я прекрасно вижу и понимаю глубинную холодную расчётливость Ленкиной натуры, но… её добродушная открытость этой расчётливости совершенно обезоруживает меня.

У нас с Ленкой всегда были приятельские отношения, но, когда в восьмом классе под влиянием родителей перед нами замаячила необходимость подготовки к институту, Ленка – видимо, с подсказки своих интеллигентных родителей-врачей – предложила мне сесть за одну парту, с милой непосредственностью весело пояснив свою прямую выгоду сидеть рядом с отличницей. Ленка собиралась поступать в медицинский, – а это сложно в любые времена. Для нас же тогда была и дополнительная нагрузка: в те годы средний балл аттестата учитывался при поступлении, поэтому нужно было иметь приличные оценки по всем предметам! Ленка вполне справлялась с химией и биологией, но вот математика ей давалась гораздо сложнее, а уж с чем-чем, но с алгеброй и геометрией у меня проблем никогда не было.

Так что, по голому расчёту на таких важных для нас уроках, как математика, физика или химия, мы сидели с Ленкой на первой парте, а на таких лёгких, как история или литература, предпочитали забраться куда подальше, поэтому облюбовали себе предпоследнюю парту у окна. И там ты сидел за нами (как всегда – на последней парте).

Нам с Ленкой было очень удобно сидеть вместе, даже, прямо скажем, взаимовыгодно. Расчёт был не только с Ленкиной стороны, но и с моей! К старшим классам я, со своей безнадёжной близорукостью, ничего на доске не видела даже в очках и даже с первой парты. Ленка оперативно списывала для меня с доски все задания. Особенно эффективно для обеих сторон было сотрудничество на алгебре и геометрии. Любая контрольная начиналась с того, что Ленка переписывала на листочек задания своего варианта, и пока я начинала решать её задачки и примеры, она на другом листочке строчила условия задач моего варианта. Закончив переписывание, она подвигала мне листок с моими заданиями, я начинала работать над своим вариантом, а она продолжала решать то, что уже было начато мною. В общем, нерешённых задач у Ленки никогда не было.

Польза пользой, но главным для меня было то тепло, какое я всегда получала от неё. Насмешливое, не серьёзное, но такое неповторимое!

У нас в классе все до того гармонично дополняли друг друга, что уход любого одноклассника тут же создавал чувствительную брешь в нашем эмоционально насыщенном пёстром мирке. Наверняка для многих сторонних читателей покажется удивительным, но мы с девчонками помним всех своих одноклассников, даже тех, кто уехал после первого класса, не говоря уж о тех, с кем мы проучились семь-восемь лет!

Кроме Ани, после седьмого класса уехало сразу несколько ребят. Это были наши первые, пока ещё не безвозвратные, но весьма ощутимые потери. В Москву уехал Андрей Алексеев, на Украину – Жанна. Мозаика нашего класса уже становилась неполной, с пробелами.

Жанна была, на мой взгляд, очень непростая девочка. У меня с ней были, пожалуй, трудные, да и не близкие отношения. Её отличали яркая, смуглого южного типа внешность и такой же яркий, независимый и своенравный характер. При этом училась она кое-как, да что там, ну прямо очень плохо училась!

Жанна не была добродушной. Там, где разгорался какой-то конфликт, – среди зачинщиков там почти наверняка можно было найти Жанну. Совсем не обязательно она была стороной конфликта, но, как мне сейчас кажется, она частенько провоцировала кого-то на ссору (видимо, ей, с её южным темпераментом, особенно не хватало событийности в повседневной спокойной жизни). Именно Жанна была инициатором нашего первого бойкота Маринки Александровой. Если кто-то из сильных мальчишек обижал более слабого – Жанна никогда не была в группе сочувствующих (хотя бы про себя, молчком) девчонок. Она была среди тех, кто своим одобрительным смехом и колкими замечаниями подталкивал обидчика к дальнейшим «подвигам».

В то же время её независимость и стремление к внутренней свободе заявляли о себе столь ярко, что для нашего поздне-советского, послушного октябрятско-пионерского времени это было, конечно, феноменом. Когда для нас, остальных девчонок, ещё было само собой разумеющимся, что парадная форма – это тёмное платье, белый фартук и пионерский галстук, именно Жанна могла проявить неслыханную смелость и прийти в светлой блузке, юбке, удлинённом (!) жакете и без галстука! А потом случился тот незабываемый день в седьмом классе, когда она шокировала всех – и мальчишек, и девочек, – придя в прозрачной (!) белой блузке с двумя расстёгнутыми верхними пуговками, а под блузкой был хорошо виден белоснежный аккуратный (и где она его только раздобыла?!) лифчик!!! Правда, шок был разный: осуждающий – у девчонок, и невероятно восторженный – у мальчишек.

В отличие от других наших девочек, ходивших в музыкальную школу с первого класса и получивших от рутинных занятий лишь какие-то примитивные возможности повторить – с ошибками – заученную классическую вещицу типа «Полонеза Огиньского», именно Жанна, только начав заниматься музыкой, могла подойти к школьному пианино и свободно, легко исполнить нечто совсем иное, сегодняшнее.

Именно Жанна была среди тех наших ребят, кто в шестом – седьмом классе стал весьма демонстративно сразу после уроков снимать пионерский галстук и прятать его в портфель. Сначала так поступали единицы, но однажды эта акция приняла прямо-таки общественный характер. Последний урок закончился, учитель ушёл, и перед выходом из класса галстуки один за другим, подбадриваемые уговорами первых смельчаков («Да ничего не будет!»), сняли все. Все, кроме нас с Кимулей. На наши головы тут же обрушился шквал насмешек и возмущения, нас даже попробовали силой заставить это сделать. Нет-нет, не подумайте, никто нас не бил. Нас просто пытались морально «задавить» количеством: все – так все! Шумная толпа надвинулась на нас, остановившись примерно в метре. Мы стояли с Кимулей, загнанные в угол, скрестив на груди руки. Противостояние было всерьёз, и Жанна была «на той стороне» одним из главарей.

Мы с Кимулей стояли «насмерть». Я не могу говорить за Кимулю, но моё упрямство объяснялось очень просто: хоть я очень общительный человек, но никогда не любила быть как все, я всегда должна была поступать только так, как хочу именно я, и никто другой за меня никогда и ничего решать не имел права. Так что «коммунистические догмы» или патриотизм здесь не при чём. Или почти не при чём.

Кстати, заставить меня снять галстук силой тогда было просто нереально: мальчишки были уже в том возрасте, когда драться с девочками стало неприлично, а любую девчонку из нашего класса я бы легко одолела, о чём я, кстати, их сразу же тогда и предупредила. Имея опыт дворового детства среди мальчишек, да и просто из-за своего бойкого характера, в школе я успешно дралась с пацанами класса до шестого. Причём била я их первой, в ответ на любую насмешку над собой (даже намёк на насмешку!), пока самый маленький из них – меньше меня на целую голову – Синичкин не разбил мне в кровь нос, чего я никак не ожидала. Этот урок я усвоила хорошо и драться с мальчишками сразу же перестала.

– Что, неужели ударишь?! – с удивлением спросил меня кто-то из девчонок.

– Ещё как, только попробуй подойти, – хладнокровно ответила я, и от нас с Кимулей постепенно отстали.

Так что мы вдвоём продолжали носить пионерские галстуки до тех пор, пока нас первыми из класса не приняли в комсомол. А ребята по-прежнему продолжали убирать галстуки в портфель. Осмелев, уже и на уроках сидели без них, на постоянные учительские вопрошания отвечая с честными глазами: «Забыл дома!» Чаще учителя устраивали утренние осмотры: они стояли при входе в школу, и всех, кто был без пионерского галстука, отправляли за ним домой. Но галстук-то был в портфеле!

Кроме извечной борьбы за всеобщее ношение пионерских галстуков у наших учителей было ещё много героических «борьб». Против золотых серёжек и колечек, против коротких юбок и накрашенных глаз – у девочек, против длинных (до плеч) волос и сильно расклешённых брюк – у мальчиков. Борьба взрослых с длинными волосами у мальчиков закончилась тем, что в один прекрасный день в начале десятого класса все наши пацаны, сговорившись, пришли в школу… обритые «под ноль». Один только Кузя смалодушничал и пришёл стриженным под короткий ёжик. Но всё равно это произвело эффект разорвавшейся бомбы, потому что это было, безусловно, эпатажным знаком организованного сопротивления существовавшему тогда повсюду, везде и во всём, диктату, устоявшемуся раз и навсегда порядку.

Но, пожалуй, кроме смелости, ещё нужно было обладать и чувством юмора, чтобы отчебучить такое, но в этом нашему классу с самого начала, пожалуй, не было равных. Мы постоянно хохмили, иронизировали, подшучивали друг над другом, – да вообще, просто хорошо чувствовали смешное даже в серьёзных словах и ситуациях, а ведь это очень важное качество в жизни! Что не менее поразительно – наши учителя, в отличие от нынешних, составляли нам достойную компанию в этом плане. (Вообще, как мне кажется, нынешние учителя слишком нервозны, склонны часто «раздувать из мухи слона» и устраивают разнос там, где можно элементарно всё уладить шуткой или спокойным разговором!)

Конечно, рассказывая о школе, просто невозможно ничего не сказать об учителях. Хороший учитель – это огромная удача, это везение. Если тебе повезло, и у тебя были замечательные учителя, – ты не раз их вспомнишь во взрослой жизни с искренней благодарностью, потому что многие твои последующие успехи в карьере, в профессии, да и вообще в жизни обеспечены их трудом, самоотверженностью, снисходительностью к твоим недостаткам и ошибкам.

Нашему классу очень повезло.

…Урок английского языка. Мы с Ленкой пишем какую-то работу по такой непростой английской грамматике. К нашей парте подходит Виктор Григорьевич, наш необыкновенный учитель английского Виктор Григорьевич, – смуглый, с аккуратно подстриженными курчавыми смоляными волосами, необыкновенно элегантный, в безукоризненном костюме, из-под рукавов пиджака видны манжеты белоснежной рубашки с дорогими запонками. Виктор Григорьевич проходит по рядам, заглядывает в тетради и с доброй усмешкой обращается к Ленке:

– Ну, давай-ка посмотрим, что ты тут наколбасила!.. О-хо-хо!.. Девочка моя! Каких же дров ты тут наломала – да всё берёзовых! – с искренним изумлением восклицает Виктор Григорьевич.

Мы с Ленкой хохочем от души, смеётся и вся наша группа. Может быть, Ленка и получит за свои «дрова» три, но это не обидно: оценки у Виктора Григорьевича всегда предельно справедливы, статус отличника или троечника никак на них не влияет.

Я очень хорошо помню тот урок в пятом классе, когда Виктор Григорьевич первый раз появился в нашей группе. Я, как всегда лихо, отчитала домашнее задание – про Лондон, – без каких-либо сомнений ожидая получить свою очередную пятёрку.

– Ну, начнём по порядку, – мягко сказал Виктор Григорьевич, – звук в слове…

Далее последовал спокойный, обстоятельный – по словечку – разбор того, что я только что прочитала. Оказалось, ошибок было очень много.

– На первый раз я ставлю три. В следующий раз за это будет двойка.

У всех, в том числе и у меня, был, конечно, шок. Но вот что я помню очень точно: обиды на учителя не было. Потому что мы сразу почувствовали и его доброжелательность, и его правоту. Таких учителей английского мы ещё не видывали.

Виктор Григорьевич учил нас настолько профессионально, что потом нашему произношению и знанию языка удивлялись и в институтах, где мы учились, и иностранцы, с которыми многим из нас довелось работать. У кого ещё на уроке английского учитель принесёт магнитофонную запись монолога Гамлета в исполнении Лоуренса Оливье?! И мы по фразе учим этот монолог, пытаясь скопировать интонации великого английского актёра, о котором и слышим-то впервые от нашего учителя.

Когда в стране начались перемены, Виктор Григорьевич остался верен школе. Он не бросил учительство и не стал устраиваться переводчиком в крупную нефтяную компанию, что рано или поздно сделали другие высококвалифицированные учителя английского нашей спецшколы. Только выйдя на пенсию в 96-м (и успев, кстати, выучить наших с Лариской дочерей!), Виктор Григорьевич уехал в Германию, где и живёт по сей день. Даже там он, будучи профессионалом высочайшего класса, получил официальное разрешение преподавать немецкий и английский! У него совершенно не угас такой живой интерес к миру, он путешествует по всей Европе, много читает… Он ничуть не изменился, лишь шапка курчавых смоляных волос стала седой.