Три карты смерти.

Татьяна Кручинина

Три карты смерти.

По мотивам произведения А.С. Пушкина «Пиковая дама»

«Они думают, что играют в карты. Глупцы. Это карты играют ими. И долг, однажды взятый, не списать, но лишь передать другому».

– Из дневника графини А. Голицыной, 1833 г.

ПРОЛОГ

1833 год

Свечи догорели. В карточной комнате пахло воском и дымом; в этом запахе была кровь – терпкая, как мороз по горлу.

Графиня Аполлинария сидела одна. Перед ней – три карты: тройка, семёрка, туз. Пики – чёрные, как вороньё крыло. Она проиграла всё. Трое мужчин унесли векселя и смех, оставив ей стылую тишину и счёт к самой себе.

Аполлинария сняла с лацкана тонкую булавку с чёрной головкой. Проколола тройку в центре – капля легла в бумагу, как печать.

– Первый, – сказала она ровно. – Запомни.

Семёрка. Укол.

– Второй. Запомни.

Туз. Булавка вошла глубже, будто в живую плоть.

– Третий. Запомни.

– Долг ходит по крови, – произнесла она тихо, почти шёпотом. – И память тоже.

Она раскрыла дневник и вывела одну строку: «Записано». Часы на стене пробили полночь – и умолкли на последнем ударе.

2020 год

Тишина старой библиотеки держалась, как тонкое стекло. Анна сняла перчатки, положила рядом с лампой найденный за фальш-панелью дневник и три карты. Бумага шуршала сухо; под рисунком прощупывались крошечные отверстия – будто когда-то здесь оставили три точки.

С детства она знала семейную историю в пересказах: давние смерти, рядом – игральные карты и остановившиеся часы. В протоколах это называли совпадениями. Люди любят совпадения – как тёплый плед: им легко укрыться, не замечая, что по плечу уже ползёт ледяная рука.

Анна смотрела на тёмные пики и думала о диссертации: главный риск историка – поверить источнику больше, чем себе. На полях дневника, её же почерком – но непривычно крупно, будто в напряжённой спешке, – было выведено два слова: «не ускоряй».

Она провела ногтем по краю семёрки и заметила у угла тонкую блестящую царапину. Она не могла быть свежей: картам больше века. Но блеск был – как от недавнего движения.

Где-то в глубине дома щёлкнуло. Потом ещё раз. Анна подняла голову. На стене над камином висели часы, которые, по словам домоправительницы, не шли сто восемьдесят с лишним лет. Маятник качнулся – раз, другой – и вошёл в ритм.

Анна положила ладонь на дневник, как на крышку коробки, которую лучше бы не открывать. Но крышка уже была приподнята. В тишине слышалось только мерное «тик-тик», и каждый щелчок казался ей вопросом.

На который придётся ответить.

Секвенция 1: Карточный долг

Глава 1. Находка

Санкт‑Петербург, Крестовский остров

7 января 2020 года, около восьми утра

Галина Петровна проснулась в темноте.

Будильник на тумбочке пищал тонко и настойчиво, как комар. Она нащупала кнопку, нажала. Тишина. За окном ещё ночь: в январе рассвет запаздывает; полседьмого, а улица – сплошная чернота с редкими желтоватыми овалами фонарей в снежной пелене.

Галина села на кровати и поёжилась – холодно. Батареи еле тёплые: в коммуналке так всегда. Тянуло в пояснице – отлежала плечо. «Разомнусь в дороге», – подумала она и натянула шерстяные носки, старенький халат.

Комната – двенадцать метров: кровать, шкаф, тумбочка, стол у окна. На столе – фотография: она сама, её дочь Света и внук Лёша. Лёше восемь, он обнимает бабушку и улыбается – снимку два года, день рождения.

Галина задержала взгляд – и что‑то болезненно сжалось в груди.

Лёша болен. Порок сердца. Нужна операция – дорогая, триста тысяч. Света копит, Галина копит, а всё равно не хватает. Ещё три месяца – и хватит. Три месяца. Если не уволят.

«Не думать. Собраться».

В крохотной общей ванной уже плескалась соседка Зинаида; за стеной храпел старый Семён Петрович – как трактор. Галина умылась холодной – горячая бывает вечером с шести до десяти, – пригладила седые волосы и заплела их в тугой узел. Надела чистую серую шерстяную кофту, чёрную юбку до колен, тёплые колготки. Сверху – потёртое пальто с починенными пуговицами. На голову – платок.

В зеркале на секунду – чужая женщина лет шестьдесяти двух: узкое уставшее лицо, морщины у рта, на руках – возрастные пятна. Когда‑то была красивой. Давно.

На кухне Зинаида пила чай с бубликом.

– Галь, чего так рано? – проворчала, не глядя. – Семь ещё нет.

– На работу, – коротко ответила Галина, наливая кипяток. В кружку – дешёвый пакетик, к чаю – вчерашний хлеб.

– К своему барину? – Зинаида фыркнула. – Брось ты его. Сколько можно вкалывать за копейки?

Галина промолчала. Зинаида не знала правды. Никто не знал.

Главное – брошь.

Два года назад Галина взяла её – старинную, с сапфирами. Лежала в шкатулке, словно для неё. «Не заметит, – думала. – У него добра – горы. Одной меньше – не убудет». Заметил.

Через неделю вызвал в кабинет. Сидел за столом, смотрел холодно, как на насекомое.

– Галина Петровна. Брошь. Верните.

Она хотела отрицать, но он достал фотографию: камера в коридоре. На снимке – она выходит из спальни, прячет что‑то в карман.

Он не кричал. Сказал спокойно:

– Вы мне теперь должны. Очень. И я не забуду.

Галина вернула брошь. Он не пошёл в полицию. Но с тех пор всё изменилось: колкие слова, унижения, вечные напоминания.

– Пыль протёрта криво, Галина Петровна. Освежить память насчёт сапфиров?

– Опоздали на пять минут. Меня это не беспокоит. В отличие от кражи.

Два года она терпела. Уходить нельзя – кто возьмёт женщину её возраста? А Лёше нужна операция. Ещё три месяца.

Она допила чай, убрала кружку.

– Пока, Зин.

– Давай, – буркнула та.

Лифт, как обычно, не работал – спустилась пешком и вышла во двор. Мороз ударил в лицо. Минус пятнадцать. Снег скрипит, пар клубится изо рта. Фонари, редкие трамвайные звяки – город просыпается нехотя.

Автобус до метро задержался минут на десять. В салоне было полупусто: Рождество. Галина села у окна, прижала к коленям сумку – тряпки, перчатки, полироль. За стеклом скользили серые дома, чёрные ветви, белые дворы. Петербург зимой – хмурый, промёрзший, красивый и равнодушный.

Метро довезло её до «Крестовского острова». Эскалатор поднял наверх – и сразу другой воздух: тише, шире, богаче. Широкие улицы, старые особняки за высокими заборами, деревья в снегу. Район дорогой – живут те, у кого есть деньги. Много денег.

Пятнадцать минут пешком – и дом Павла Константиновича. Он стоял в конце тихой улицы, за кованой оградой. Двухэтажный старинный особняк, отреставрированный: кремовый фасад, высокие окна, крыльцо с колоннами. Красиво. Дорого.

У ворот Галина достала ключ, открыла калитку. Во дворе – тишина, снег нетронутый: с вечера никто не ходил. У крыльца – следы птицы, скакала, оставив россыпь точек, и пропала под елью. На каменной ступени – ледяная кайма. Она поднялась и остановилась.

Дверь приоткрыта.

Сердце стукнуло глухо и провалилось. Павел Константинович никогда не оставлял дверь открытой. Он педант: три замка, сигнализация, камеры. Всегда запирал.

Щель – сантиметров пять. Из неё тянет тёмным, ночным холодом.

Галина замерла, прислушалась. Ничего. Ни шума телевизора, ни шагов. Только тихо потрескивает лёд в щели. Она коснулась дверной ручки – металл обжёг пальцы – и увидела откинутую цепочку. На замочных пластинах инеем легли крошечные росчерки – как если бы их трогали холодной рукой. На крылечном фонаре – камера. Линза глухо блестит. Она подумала: камера видела, как я пришла. Камера видит, как я… как я войду. И вдруг – мучительная, детская – мысль: «А если подумать, что это я?»

Она толкнула дверь. Та подалась почти беззвучно, жалобно скрипнув в конце.

– Павел Константинович? – позвала.

Тишина.

Холл встречал холодом и полутьмой. Серый рассвет скупыми бликами сочился сквозь стекло. Галина нащупала выключатель – щёлк. Жёлтый свет распластался по полу. Всё как всегда: вешалка, зеркало, комод, лестница наверх. Только слишком холодно: дверь, видно, была открыта всю ночь.

Она сняла пальто, повесила на крючок – пальцы дрожали. Вздохнула – «работа есть работа» – и пошла в кухню. Пусто. На столе – две чашки. Одна – пустая, на блюдце – круг от кофейного следа. В другой застыл холодный кофе, на поверхности – тонкая матовая плёнка, по краю – отпечаток помады, едва заметный коралловый полукруг. Две ложечки – одна с крошкой сахара на выгнутой спинке, другая – чистая. Рядом – салфетка. На ней крошечная чёрточка – как будто кто-то провёл карандашом. Запах – кофе, апельсиновая цедра и тончайшая нота дорогих духов, которыми Галина в этом доме никогда не пользовалась.

«Кто-то пил кофе с ним. Вчера? Ночью?»

Она вышла, поднялась по лестнице. Постучала в спальню.

– Павел Константинович?

Открыла. Пусто. Кровать застелена ровно, как в гостинице. Он не спал здесь.

Вернулась вниз. Дверь гостиной – закрыта. Она положила ладонь на холодную ручку и замерла. Чужое, липкое ощущение неправильности уже стояло в воздухе – как запах озона перед грозой.

Она толкнула.

И увидела.

Он сидел в любимом вольтеровском кресле спиной к двери, лицом – к огромному венецианскому зеркалу во всю стену. Голова склонена, правая рука безвольно свисает, почти касаясь ковра. Тишина здесь была особенная – пустая, глухая, как под стеклянным колпаком.

– Павел Константинович, – сказала она на автомате. – Я пришла.

Он не шелохнулся.

Галина сделала шаг. И ещё один. В нос ударили пыль, старое дерево, тонкий шлейф его одеколона. Слишком тихо. Слишком неподвижно.

Она обошла кресло – и взгляд упал на лицо.

Глаза – полуоткрыты, смотрят мимо, с лёгким удивлением, будто в последний миг он разглядел что-то странное и не успел удивиться как следует. Кожа приобретала восковую ровность. Но страшнее всего была поза – аккуратно выверенная, театральная, словно его усадили, как дорогую куклу, и поправили голову пальцами.

И – деталь. На белоснежном жёстком воротничке сорочки повязан изящный бантик из узкой чёрной атласной ленты. Такой бантик вяжут на подарках или на шее избалованной собачки. На шее мёртвого мужчины он был невыносимо неуместен. Сознание Галины отказывалось принимать эту деталь, как будто глаз цеплялся за неё и соскальзывал снова и снова.

Она отступила, прижала ладонь ко рту. Мир сузился до нескольких точек опоры: до его неподвижной руки; до напольных часов в углу – массивных, с латунным маятником. Маятник стоял. Длинные стрелки показывали 3:03.

Галина сглотнула – в горле стало сухо и больно – и перевела взгляд на зеркало. И там заметила ещё одно – то, что сначала пропустила.

Между потемневшей золочёной рамой и стеклом – не стеклом, а словно поверхностью тёмной, застывшей воды – была аккуратно, как визитная карточка, вставлена игральная карта. Лицом к комнате. Три чёрных, острых, как наконечники копий, знака пик смотрели прямо на неё.

Тройка пик.

Она не закричала. Звук умер в горле. Она только открыла рот, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба. В зеркале – мёртвый хозяин, чёрная лента на шее, карта с тремя пиками и её собственное лицо – искажённое, чужое. На миг ей показалось, что она тоже – часть этой странной витрины.

Пальцы – холодные, непослушные – нашарили в кармане старенький телефон. Она не помнила, как разблокировала, как попала на набор. Прижала к уху.

– Служба 112, слушаю вас. Что у вас произошло? – голос был спокойным, далёким.

– Здесь… – у Галины сорвался голос. – Здесь мужчина. Он… кажется… – слово «мёртв» застряло в горле, как кость. – Он не дышит.

– Адрес, пожалуйста.

Галина на секунду закрыла глаза – и увидела брошь. Сапфиры – синие, холодные. «Вы мне теперь должны…» Её накрыло паникой: «Полиция. Камеры. Они узнают. Подумали ли… подумают ли… что это я?..» Она сглотнула.

– Крестовский остров… – продиктовала улицу, номер дома. – Второй этаж… то есть нет, дом двухэтажный… я в холле… он в гостиной…

– Вы одна в доме? – ровно спросил голос.

– Да. Нет. Я… не знаю. Дверь была открыта.

– Подойдите близко и проверьте: пострадавший в сознании? Есть дыхание? Пульс?

Галина посмотрела на ленту, на неподвижную руку, на 3:03. «Не трогать», – всплыло в голове. Сын подруги – участковый – всегда говорил: «Не трогать ничего, если что‑то случится. Отпечатки».

– Я… боюсь. Он холодный. Очень холодный, – чуть слышно сказала она. – И… и у него… – язык запнулся о нелепость. – Лента на шее.

Пауза.

– Не прикасайтесь. Полиция и скорая уже выезжают. Оставайтесь на линии. Двери не закрывайте. Есть кто‑то ещё в доме?

Она оглянулась – в пустой коридор, на лестницу. Тишина стояла плотная, как ватный матрац.

– Я не знаю, – честно сказала Галина. И вдруг – тихо, заговорщически, как будто оператор мог осудить, – добавила: – Я домработница. Я… – слова споткнулись о камень в груди. – Я его… очень давно знаю.

«И он знал про брошь», – добавила она мысленно и прикусила губу, как будто от этого мысль могла не прозвучать.

– Вас как зовут? – всё так же ровно спросил голос.

Галина на секунду хотела назвать чужое имя. Любое другое – чтобы не связывать себя. Она вдохнула и сказала:

– Галина Петровна.

– Хорошо, Галина Петровна. Пожалуйста, подождите у входной двери. Если кто‑то войдёт, не вступайте в контакт. Наряд подъедет – ориентировочно десять минут.

Десять минут растянулись в голове до вечности. Галина опустила телефон, не разрывая соединения, и отошла назад, к холлу. Рука сама тянулась к окну – проветрить, как всегда, – и остановилась в сантиметре от рамы. «Не трогать». Она заметила на входной двери, на внутренней стороне, крошечную полоску инея – там, где обычно лежит цепочка. Кто‑то откинул её ночью. «Кто?» – спросила она пустоту.

В коридоре, как всегда, висели портреты чужих предков в золочёных рамах. Тёмные лица казались сегодня ещё мрачнее. Их взгляды, казалось, сдвинулись на неё: «Что ты здесь делаешь, женщина с коленями, которые болят в дождь? Зачем вошла?»

Она вдруг остро почувствовала, как много в этом доме вещей, к которым она прикасалась тысячи раз: фарфоровая ваза в углу – протирала ватной палочкой горлышко; бронзовая рука двери – натирала до блеска; этот ковёр – выбивала каждую весну. И что сегодня любой её след может превратиться в уликy. Мысль была такой чёткой и страшной, что она еле удержалась, чтобы не натянуть перчатки.

Телефон у уха шуршал ровным дыханием линии. Где‑то далеко щёлкнула труба отопления. С улицы донёсся глухой звук – то ли подъехала машина, то ли снег соскользнул с ветки.

Галина медленно опустила взгляд.. Три замка у двери. 3:03 на остановившихся часах. Три пики в зеркале. В этом повторении «трёх» было что‑то, от чего у неё побежали мурашки.

– Не закрывайте дверь, – напомнил голос оператора. – Наряд уже рядом.

Она кивнула – забыв, что её не видят.

Камера над крыльцом смотрела на неё пустым глазом. Она подумала: «Она видела, как я вошла. Она видит меня сейчас. Она запомнила, как я стояла у двери, как держала ручку, как тронула выключатель». Её накрыла новая волна паники: «А если они спросит… если они увидят… эту историю с брошью… если он кому‑то говорил…» В висках ударило. Она нащупала в кармане платок и сжала его в кулаке, удерживая пальцы от необдуманного движения.

В гостиной по‑прежнему стоял он – аккуратно посаженный в кресле человек с чёрной лентой на шее. В зеркале – карта. Тройка пик – как тихий, холодный знак, оставленный для тех, кто придёт.

Галина поняла, что круги уже пошли по чёрной воде этого утреннего молчания – и их не остановить.

– Я здесь, – сказала она в трубку шёпотом, сама себе и кому‑то далёкому. – Я подожду.

Часть 2. Следователь и его хронометр

Синий проблесковый маячок беззвучно хлестал по фасадам тихой улицы на Крестовском. Рождественское утро держало город в ледяной тишине: редкая ворона, редкий скрип снега под колесом. Мигающий огонёк, казалось, был единственным доказательством, что время ещё движется.

Следственно-оперативная группа высадилась из машин с короткими, скованными холодом движениями. Шуршали бахилы, щёлкали замки кофров. Всё это походило на сдержанный ритуал – не театральный, а ремесленный.

Майор Игорь Павлович Томский вышел последним. Неспешно. Позволил глазам привыкнуть к серой глубине двора, вдохнул мороз и посмотрел на циферблат – привычным жестом щёлкнул верхней кнопкой «Полёта 3133». Секундная стрелка пошла. С этого момента время стало линейкой, которой он будет мерить каждую деталь.

Он ненавидел лишние церемонии. Сменил шерстяные перчатки на тонкий латекс, поморщился от сухой пудры и чужого запаха резины. В его школе главное – видеть живые, едва заметные подёргивания мимики, слышать паузы. Время и лицо – два инструмента. Сегодня он рассчитывал хотя бы на первое.

– Что у нас? – он спросил так, будто уже знал ответ.

– Труп, товарищ майор, – отозвался молодой оперативник Петренко, робко переходя на «вы». – Нарышкин, Павел Константинович. Домработница нашла. Сцена… необычная.

– У нас не сцены, у нас факты, – отрезал Томский и, едва задевая плечом парня, вошёл в дом.

В холле пахло каменной прохладой и чужой чистотой. В гостиной запах изменился: старая кожа, пепел, книга – и тонкая сладость, похожая на увядшие лилии. В лучах, прорезавших тяжёлые портьеры, танцевала пыль, как снег поднятых страниц.

Он видел сотни трупов. Но это было не преступление, это была композиция. Павел Нарышкин сидел в кресле. Напротив – высокое зеркало, упрямо отражавшее чужую неподвижность. На каминной полке – часы с остановившейся на 3:03 стрелкой. Между рамой и стеклом зеркала – игральная карта, тройка пик. На груди – чёрный бант, тщательно завязанный, нарочито детский.

Томского это разозлило именно своей холодной правильностью. Кому‑то нравилось показывать ум – не страсть, не злобу. Правила, не вспышку. Высокомерный расчёт.

Он щёлкнул боковой кнопкой «Полёта» – отметил в голове: «07:18:20 по моим. Начали».

– Так, – он перешёл в рабочий режим, голос застыл и стал плоским. – Савельев, всё твоё. Работаем от времени. Фиксируешь каждую стрелку и каждый дисплей в доме: каминные, настенные, плита, микроволновка, роутер, регистратор, всё, что мигает. Почему эти встали на 3:03 – хочу знать. Лента – тип, узел, кромка. Карта – типография, покрытие, партия. Вода в камине – холодная, тёплая? Отпечатки, волокна, пыль – как всегда, но бей по странному, не по очевидному. Факты, Денис. Факты не лгут. Лгут люди.

Криминалист Денис Савельев опустился на корточки. Чемоданчик раскрылся, как аккуратный алтарь ремесла: пинцеты, пампоны, химические реагенты, кисти. Мир сузился для него до крошечных полей сражения.

– Лиза, – Томский даже не повернулся, почувствовав её в стороне. – В двух словах. Кто нам тут «музыку» писал?

Лиза Германова, худенькая, с внимательными глазами, не смотрела на труп – смотрела на ритм. Зеркало, бант, траектория взгляда, встающие 3:03, карта – слои, как ноты. Стандартные профили отлетали, как шелуха. Садист? Нет – нет следов наслаждения. Вспугнутый грабитель? Слишком чисто. Личная месть? Поза лишена ярости, она дистанционна.

– Не психопат, Игорь Павлович, – сказала она тихо. – Это перфекционист. Он подчиняется правилам.

– Каким ещё правилам? – резанул Томский.

– Тексту, – она приподняла взгляд. – Это не «подпись». Это цитата. Читабельная. Он говорит нам: прочтите.

Томский мысленно отмахнулся от чужой игры – терпеть не мог ребусов. Но внутренняя стрелка уже щёлкнула на «три»: 3:03. Три. Тройка. Три узла на банте? Он присмотрелся: два явных витка и третий скрыт узлом. Ему не нравились совпадения, но он уважал повтор.

– Понял, – коротко бросил он и поймал взгляд Петренко. – Галина Петровна где?

– В прихожей, – шепнул тот. – Я сказал ей не входить.

Томский не любил допросов «под тело». Он вернул секундную стрелку на ноль, щёлкнул – и вышел в коридор.

Галина Петровна была маленькой, сжимающей в пальцах платок так, что побелели костяшки. Она смотрела в пол – и от этого казалась виноватой.

– Сядьте, – он не сел сам. – Не торопитесь. Отвечайте просто.

Она кивнула. Он слушал паузы.

– Как вошли?

– Дверь была… приоткрыта, – голос сорвался. – Цепочка откинута.

– Трогали?

– Нет. Я… позвонила. Вызвала. Я боялась.

– Кто знал, что вы приходите сегодня?

– Никто… Все, – она проглотила слёзы. – У нас всегда так: вторник, четверг, суббота. К праздникам – пораньше. Сегодня – Рождество…

Томский отметил «три» и рационализировал раздражение: совпадения – опасны, но ритм – полезен.

– Вчера хозяин ждал кого‑то? – Он не повышал голос.

– Я ушла в шесть. Он говорил, что поздно придёт господин… – она запнулась. – Молодой. Я его видела пару раз, приносит… документы. И… лекарства.

– Имя.

– Он всегда говорил: «Чекалинский заедет»… Кажется, так. Я… не знаю точно, простите.

Чекалинский. Томский коротко кивнул Петренко: записать, проверить, пробить.

– На кухню заходили? – продолжил он.

– Нет. Там свет горел. В прихожей было темно, только… – она замялась.

– Что «только»?

– Пахло. Какой‑то горечью. Я не знаю… как яд… как трава. Простите, простите…

Он не любил слова «яд». Но он любил факты. Горечь могла быть чем угодно – от дешёвого кофе до настойки.

– Два стакана видели? – бросил через плечо Петренко.

– Две чашки, – подтвердил тот из кухни. – Одна с недопитым чаем, другая – следы молока, на краю помада тёплого кораллового тона. В раковине чисто.

Томский вернулся в гостиную, щёлкнул «Полётом». Савельев поднял голову:

– Предварительно: бант из атласа девять миллиметров, кромка запаяна теплом. На узле – микрочастицы воска. Карта – пластик с air‑cushion, ближе к Bicycle, но не серийный отечественный. Часы… – он снял перчатку, коснулся корпуса, глянул на прибор. – Корпус слегка намагничен. Стрелки «встали», когда сбились метки. Похоже на внешний магнит. На задней крышке – микрочастицы окалины. Кто‑то «лечил» время.

– DVR? – коротко.

– Регистр работает, но время «плывёт»: дрейф на минус семь минут от моего эталона. NTP выкл. Камеры на фасаде – глушились на сорок минут ночью. Поставлю бэкап, вытащу сырые.

– Шея? – тихо спросил Томский.

– Чёткой борозды нет, – осторожно ответил Савельев. – Есть едва заметная полированная линия под кадыком, без выраженных кровоизлияний. Такое бывает от мягкой тесёмки – если уже не было сердечной деятельности. Но это пока ничего не доказывает. Ждём СМЭ.

Лиза чуть согнулась, будто её кто‑то дернул за ниточку.

– Цитата держится, – прошептала. – Зеркало – как вызов. Время – 3:03 – как тройка. Карта – как текст. Он не про смерть. Он про правила игры.

– Мы тоже, – сказал Томский. – Только наши правила проще.

Он посмотрел на «Полёт»: 07:41:12. Щёлкнул, остановил стрелку. Пауза. В гостиной стало совсем тихо.

В это же время на Литейном подполковник Марина Руднева читала первую сводку. «…между рамой и стеклом зеркала – игральная карта, тройка пик». Холодное чувство подступило из глубины памяти, как лёд на дне. Она увидела не строку – имя: Нарумов. Наставник. Его сигареты. Его голос: «Иногда они играют не с нами, Марина…»

Она оттолкнула наваждение. Подняла трубку.

– Соедините с майором Томским. Немедленно.

– Игорь Павлович, – она не задавала вопросов. – Докладываете лично мне каждые тридцать минут. И ни звука наружу. Это дело – под моим контролем.

Повесив трубку, она не двинулась. Потом набрала другой номер – тот, что не набирала годами, но помнила наизусть.

– Александр Сергеевич? Здравствуйте. Это Марина.

На том конце молчали долю секунды – та самая доля, когда прошлое и настоящее узнают друг друга.

– Марина… Сколько лет, – тихо сказал он. – Что случилось?

– У нас… странное убийство. И есть основания думать, что кто‑то играет с нами в «Пиковую даму». В прямом смысле. Мне нужна помощь вашей племянницы.

Пауза длилась долго. Она почти слышала, как он снимает очки и трет переносицу.

– Анна… – он выдохнул её имя осторожно. – Я после аварии брата дал себе слово: никакого мрака рядом с ней. Она аспирантка, у неё своя жизнь, своя работа. Она пишет по Пушкину, по «Пиковой даме», но это – на бумаге. Не в крови.

– Я понимаю, – сказала Марина. – Поэтому – начнём безопасно. Дистанционно. Нам нужно только «прочитать» набор знаков. Она сильнее всех в этом. И вы это знаете.

– Она преподаёт, – сухо заметил он, будто защищаясь рассудочностью. – У неё свой курс у первокурсников. Есть мальчик, Сивоконь, помогает ей с рукописями, оцифровывает. Профессор Томилин – руководитель… – он остановился. – Вы ведь всё это и так выясните.

– Я хотела, чтобы вы сказали это сами, – мягко. – И чтобы вы… дали мне слово. Она нам нужна как читатель, не как свидетель. Никаких «чёрных лестниц», никаких «моргов». Зум. Фото. Слова. И вы рядом – в любой момент выключаем.