Барышня хакер

В этот миг, под рёв отца и пристальные взгляды полиции, Алексей понял две вещи с такой ясностью, что аж закружилась голова.

Первая: полиция, получив такой эмоциональный, искренний толчок, теперь пойдёт по самому широкому, самому очевидному и, как он уже чувствовал костями, самому мёртвому пути. Они будут копать в сторону «Долины», не замечая, что земля под их ногами здесь, в парке, уже просела иначе.

Вторая, и это было приговором самому себе: если он хочет найти не просто камни, а справедливость, если он хочет вернуть отцу не реликвию, а покой (или хотя бы остановить его от какого-нибудь безумного, ответного шага), ему придётся идти вразрез со всем. С волей отца. С логикой следствия. Со здравым смыслом. Ему придётся стать тенью в собственном доме.

А в двадцати метрах от этого нервного узла, прислонившись спиной к шершавому, ещё влажному от росы столбу веранды, с ведром, выскальзывающим из онемевших пальцев, стояла Лина. Она слышала каждое слово. Видела, как имя «Муромцев», выкрикнутое с такой лютой, первобытной ненавистью, било Ивана Берестова по лицу, заставляя его вздрагивать, как от удара током. Но для неё этот крик был ударом обуха по затылку.

Игра кончилась. Не просто потому, что стало опасно. Она кончилась, потому что её личный, почти наивный бунт против собственной судьбы в мгновение ока вплелся в кровавую, взрослую драму с настоящей болью, настоящей яростью и вполне реальной перспективой тюрьмы для её отца. Теперь она была не авантюристкой. Она была дочерью главного подозреваемого в главе ненависти. Живым минным полем, замаскированным под простую работницу. И единственным человеком на территории, кто точно, на клеточном уровне знал – не думал, не предполагал, а знал – что Иван Берестов рвёт на себе рубаху, тыча пальцем в пустоту. Её отец не сделал бы этого. Никогда. Не так.

Тишина, наступившая после того, как полицейские уехали (они поехали, конечно, в «Долину»), была теперь особого рода. Она была густой, тяжёлой, как кисель. Наполненной невысказанными обвинениями, боковыми взглядами, сжатыми кулаками в карманах. Воздух больше не пах хлебом и дымом. Он пах страхом, потом и сталью.

Лина медленно, будто её конечности налились свинцом, поставила ведро на пол. Вода в нём плеснулась, и несколько капель упали на её потрёпанные кеды, впитались в ткань, оставили тёмные, холодные пятна. Она смотрела на эти пятна, а видела бездну, разверзшуюся прямо под её ногами. С одной стороны – ярость хозяина и всеобщее подозрение, которое вот-вот станет шепотком за спиной, потом – вопросом, потом – пальцем, указующим на неё. С другой – ледяная, абсолютная уверенность в невиновности отца и её собственное, абсолютно беззащитное положение: паспорт на другое имя, враньё в резюме, две кошки под кроватью.

И где-то посередине этого кипящего котла, отринутый собственным отцом и не верящий в очевидное, метался ещё один одинокий остров – Алексей Берестов. Сын, который только что внутренне отрёкся от семейной правды. Который искал не того врага, которого ему показали.

Их взгляды ещё не встретились в этой всеобщей суматохе. Их тропы пока не пересеклись. Но магнитные поля их одиночества, их секретов и их отчаянной, голодной потребности докопаться до настоящей истины уже начали искривлять реальность «Береста-парка». Создавая напряжение, которое рано или поздно должно было разрядиться. Невидимая нить уже протягивалась через хаос – от его растерянного, аналитического взгляда к её лицу, застывшему в маске панического ужаса, которую она уже не могла контролировать.

Стена вражды была возведена, высокая и неприступная. Но в самой её толще, из трещин отчаяния и несовпадающих версий, уже пробивались первые, ядовитые, но такие необходимые ростки будущего тайного союза. Союза против всех. Против лжи, против ненависти, против невидимого призрака, который только что украл прошлое и поставил на кон всё их будущее.

Секвенция 2: Неожиданный союз

Часть 1: Расследование сына. Логика против крови.

Тишина, наступившая после отъезда полиции, была особого рода. Она не успокаивала, а звенела в ушах нарочито высокочастотным гулом, будто после мощного взрыва. Это была тишина опустошения, вывернутого наизнанку шума. Она висела в парадном холле «Береста-парка» тяжёлым, непрозрачным пологом, пропитанным запахом чужого пота, металла дактилоскопического порошка и приглушённого, но неистового гнева, что рвался из-под двери отцовского кабинета на втором этаже. Алексей Берестов стоял посреди этого молчаливого хаоса, и его взгляд снова и снова, против воли, прилипал к тому месту на полированном дубовом полу. Там, где ещё утром покоился «Искандер» – персидский ковёр с винно-красным орнаментом, в который, по семейной легенде, была вплетена нить из плаща самого Александра Македонского. Теперь там зияла бледная, стыдливая прямоугольная прочернь. Этот пустой квадрат кричал громче любого вопля. Он был не просто отсутствием вещи. Он был символом провала, дырой в самой ткани их привычного мира, куда засосало семейную гордость, отцовское спокойствие и иллюзию безопасности.

Жёлтая полицейская лента у двери в оружейную-музей хлопала на сквозняке с надрывным, дешёвым звуком – финальный аккорд в этом спектакле унижения. Алексей чувствовал ярость отца, Ивана Петровича, как физическое давление. Она исходила сверху, волнами, деформируя воздух. Эта ярость была простой, чёрно-белой, как старинная гравюра: есть Враг (Муромцев), есть Оскорбление (кража), значит, есть Месть. Логика, выстраданная кровью и потом на этой земле, не терпела полутонов. Она была убедительна для полиции, получившей чёткую установку и гневный импульс «сверху». Для перепуганной челяди, жаждавшей хоть какого-то, пусть и страшного, объяснения. Для всего мира, обожающего простые сюжеты с говорящими фамилиями.

И только Алексей, сын и наследник, правая рука и будущее этого места, стоял в эпицентре и… не верил. Не из симпатии к врагу. Симпатии к Григорию Ивановичу Муромцеву не было и в помине. Это было холодное, трезвое отторжение, поднимавшееся из самых глубин аналитического ума, который годами изучал противника как сложную, враждебную, но понятную систему. Это было знание, которое он не мог озвучить отцу, не нанеся тому ещё более страшную рану – рану предательства сыновним долгом. Это молчание жгло его изнутри едкой кислотой сомнения.

Он закрыл глаза, и память, отточенная годами напряжённого соседства, выдала не карикатуру, а высокодетализированный психологический портрет. Не кричащий Муромцев с трибуны какого-нибудь IT-форума, а Муромцев за ужином на одной из тех нелепых районных «ярмарок примирения». Безупречный кашемировый пиджак цвета мокрого асфальта. Вилка в длинных, тонких пальцах, похожая на хирургический зонд. Он говорил мало, слушал поглощающе, а его глаза – серые, почти без пигмента, как промытая дождём галька – сканировали всё: потёртую, но дорогую пряжку ремня Ивана Петровича, старомодный, но безупречно сшитый покрой пиджака самого Алексея, нервный тик молодого официанта. Это были глаза не человека, а устройства ввода данных. «Его стиль, пап, – это не налёт с кувалдой, – всплыло в памяти давнее, горячее обсуждение. – Это тихий, легальный рейдерский захват. Он не крадёт вещи. Он крадёт смыслы, патентные идеи, кадры, а затем переупаковывает и продаёт с наценкой за «инновацию». Он купил бы «Искандера» на аукционе за бешеные деньги, снял бы вирусный ролик о «возрождении артефакта в цифровую эпоху» и заработал бы миллионы хайпа. Лазить ночью в чужой дом? Для него это всё равно что нейрохирургу – резать мясо топором. Технически возможно, но абсолютно противоречит его эстетике, его самоощущению гения-творца. Он – вирус, а не бандит. Он убивает изнутри, тихо подменяя код, а не ломает дверь с плеча».

Отец тогда отмахнулся, назвав это «заумным словоблудием». Но теперь эта «заумь» кричала в Алексее инстинктом охотника, почуявшего фальшивый след. Почерк преступления был не просто грубым – он был чужим. Не муромцевским. В нём не было того холодного, стратегического изящества, той любви к демонстрации интеллектуального превосходства. Здесь же была тупая сила, риск быть пойманным за руку, физический контакт с пылью и замками. Диссонанс. Фальшивая нота в знакомой, хоть и враждебной, симфонии. Аномалия, которую нельзя было игнорировать.

Дверь кабинета с грохотом распахнулась, выпустив сгусток спёртого, гневного воздуха. Иван Петрович возник на пороге, казавшийся больше своего обычного размера. Его лицо было багровым, прожилки на висках пульсировали, а седая щетина торчала агрессивно.

– Чего застыл, как монумент? – голос сорвался на хриплый шёпот, страшнее крика. – Видел, куда рванули? К нему! С обыском! Найдут наш ковёр у этого хама в стеклянном сортире, и я… я ему тогда…

– Пап, – Алексей перехватил инициативу, заговорив тихо, но с такой плотной внутренней сталью в голосе, что отец на мгновение замер. – А если не найдут?

В воздухе повисло тяжёлое, гулкое недоумение. Иван Петрович смотрел на сына, будто видел впервые.

– Ты о чём? Кому ещё? Он же год только и делал, что вынюхивал, похаживал вокруг витрин на всех приёмах!

– Открыто, – парировал Алексей, делая шаг вперёд. – На глазах у всех. Это демонстрация. Психологическое давление. А настоящий вор… настоящий вор старается быть невидимкой. Он не дразнит, он изучает. И бьёт там, где не ждут.

– Философствуешь! – вырвалось у отца, и он с силой ударил ладонью о косяк, отчего задребезжали стёкла в боковом витраже. – Он нас ненавидит! Наше «ретроградство» ему как кость в горле! Украсть символ, надругаться над самой памятью – это в его духе! Это… цифровое хамство! Кибер-плевок!