
Полная версия:
Лаундж-бар "Звезда галактики" Вторичка
Он вернул мне монету. Я повертел её в пальцах. Металл — матовый, не блестел, но и не тусклый. Гурт — гладкий, без насечек. По весу чуть тяжелее, чем другие.
— Ну что, — Аркадий Ильич откинулся на подушки, — нашла блуждающая монета своего хозяина?
Я не ответил. Просто сжал монету в кулаке. От неё шло ровное тепло, спокойное, почти живое. И впервые за весь день — со звонка Ситникова — мне стало как-то... легче.
— Знаете, Аркадий Ильич, — сказал я медленно, — мне кажется, эта монета и правда блуждающая.
— А ты, физик, поосторожнее с ней, — кивнул он, закрывая глаза. — Блуждающие монеты, они ведь как блуждающие огни — не всегда туда ведут, куда кажется.
Я усмехнулся про себя. Старик опять начинал свою мистику. Но монету из руки не выпустил.
Глава 5
Старый деревянный сруб, чья эстетика балансирует между впечатлениями «живописная старина» и «держится на честном слове», расположился прямо в седловине горы. Двор перед домом зарос низкой травой, по большей части уже выгоревшей на солнце. Вокруг невысокий заборчик, который обозначал личные границы и на большее не претендовал. Рядом с домом расположились беседка, как и дом, высушенная ветрами и солнцем, с потрескавшимися от времени перекладинами навеса, и пара хозяйственных построек ненамного моложе дома. Две большие сосны летом создавали тень, спасая от послеобеденного зноя, а зимой прикрывали двор в сильные снегопады.
Лика любила приходить в старый дом в горах и всегда жалела, что не может в нем жить постоянно. Сегодня у нее был выходной день, и это давало возможность выбраться в горы и пообщаться с друзьями. Она шла по тропе уверенным, размеренным шагом человека, который точно знает, сколько у него времени и на что его хватит. Тёмные волосы, собранные в низкий, тугой узел, не выбивались — причёска, сделанная утром за тридцать секунд, держалась до вечера. На ней были простые тёмные джинсы, серая рубашка с закатанными до локтей рукавами и лёгкая куртка, перекинутая через плечо.
Когда Лика вошла во двор под ногами что-то хрустнуло: то ли щепка, то ли старый орех, забытый вороной с прошлой недели. На самом видном и прогретом солнечными лучами месте прищурив глаза лежал пушистый рыжий кот. Услышав шаги, он открыл глаза и повернул сердитую морду навстречу Лике.
— Даймон, как хорошо, что ты уже здесь! — обрадовалась Лика.
Кот лениво потянулся, изящно выгнув спину, и мявкнул «ну наконец-то». Потом отвернулся и начал вылизывать лапу.
Лика усмехнулась, прошла в беседку и села на скамейку. Доски скамейки были тёплыми, сквозь джинсы чувствовалось ровное, почти живое тепло. Она откинулась на спинку, закинула ногу на ногу и некоторое время просто смотрела на сосны. Без мыслей. Так она делала всегда первым делом — давала голове минуту тишины, прежде чем начинать действовать.
— Чай будешь? — спросила она у кота, доставая из рюкзака термос.
Кот на мгновение замер: «во-первых, я не пью чай, во-вторых, ты знаешь, что я не пью чай, и в-третьих, за такое предложение я обижен». А затем продолжил прерванное занятие.
Лика достала из тумбочки, стоявшей внутри беседки, две тарелки и кружку. В кружку налила из термоса травяной чай.
— Где Эхо? — спросила она, ставя кружку на стол.
В этот момент над беседкой раздалось карканье — резкое, вопросительное. С ветки сосны, что росла рядом, спикировала ворона и приземлилась на перекладину навеса. Чёрная, с лёгким синеватым отливом на перьях, она наклонила голову и посмотрела на Лику умными, блестящими глазами.
— Эхо, привет, — кивнула Лика, снова потянулась к рюкзаку и достала два небольших свёртка.
— Это для тебя, Моня, — она выложила на одну тарелку три вяленые хамсы, прямо с побережья, пахнущие морем и солнцем и поставила ее на скамейку.
— А для тебя, Эхо, — Лика высыпала на другую тарелку горсть грецких орехов в скорлупе и несколько сушёных ягод кизила.
Кот принюхался, подошел к беседке. Его биологические императивы вступили в жестокий конфликт с гордостью, но гордость проиграла уже на втором вдохе. Он запрыгнул на скамейку и начал есть с подчёркнутым достоинством, хотя хвост предательски подёргивался от удовольствия.
Ворона каркнула коротко, схватила орех клювом и тут же перелетела на перекладину. Частый, ритмичный стук клюва о дерево эхом разнёсся по двору: ворона с азартом учёного-экспериментатора подбирала оптимальный угол удара, чтобы расколоть скорлупу.
Лика усмехнулась, отхлебнула чаю. Как же здесь было хорошо!
— Моня, спасибо, что помог с планшетом. Подсунуть младшей медсестре срочный запрос полугодовой давности как новый, чтобы она переворошила все архивы на столе Анны, было отличным ходом! Наверно, в той куче Анна не только свой планшет, но и тебя самого не смогла бы найти!
Даймон замер. Он медленно, очень медленно повернул голову в сторону Лики. Потом он аккуратно дожевал последний кусочек хамсы и издал короткий утробный «мрр».
— Понятно, что ты гений, — Лика усмехнулась. — Но, Даймон, оставить шерсть на рабочем кресле Анны… Это не профессионально. В следующий раз — либо невидимка, либо хотя бы уборщицей прикинься.
Эхо, которая всё это время методично колола орех на перекладине, посмотрела на Даймона, потом на Лику, и издала хрипловатый звук, поразительно напоминающий сдержанное воронье хихиканье…
Кот только слегка дернул одним ухом. Это значило: «я все слышал, но не согласен».
— Эхо, — Лика посмотрела на ворону, — ты тоже умница. Понимаю, что нести газету в клюве тебе было неудобно, но я никак не смогла бы оказаться там в нужный момент. Аркадий Ильич на прогулку выходит нерегулярно, а у меня, сама знаешь, забот много. Если газету заранее на скамейке положить, то ее может ветром сдуть.
Лика встала, собрала посуду и направилась к дому. Даймон, не раздумывая, последовал за ней. Эхо каркнула возмущённо, но тоже присоединилась к ним, чтобы ничего не пропустить.
Дверь в дом скрипнула — она всегда скрипела, и Лика уже не обращала на это внимания. Внутри пахло сухим деревом, пылью и чем-то ещё, что бывает только в старых домах: смесью времени и чьих-то давно забытых привычек. Лика прошла на кухню, поставила посуду на стол и открыла окно. Кот тут же запрыгнул на подоконник, ворона уселась на своей любимой жердочке, прилаженной к верхнему краю окна.
Отсюда вид был ещё лучше, чем из беседки: склон, уходящий вниз к ущелью, а дальше — хребет, синеющий в небольшой дымке. А еще была видна тропа, тонкой светлой нитью уходящая за перевал. Тропа то вилась на виду, то скрывалась между соснами и зарослями можжевельника.
Лика постояла так немного, потом коротко выдохнула и обвела взглядом кухню: стол, пара стульев, шкаф с посудой, рабочий стол, плита. На кухне царил почти идеальный порядок. Проверила запасы воды. Бочка для воды была наполнена примерно наполовину.
— Нужно сегодня сходить на родник, — сделала она себе заметку и обернулась к своим помощникам. — Ночуем здесь, завтра рано утром спускаемся в поселок, оттуда я вас подвезу до клиники, а то лапами туда не набегаешься, да и крыльями махать не близко.
Услышав, что их довезут до клиники, Даймон спрыгнул с подоконника и начал с урчанием тереться о ноги Лики «умница, а то я лапы чуть не стер, пока сюда добрался сегодня», а Эхо шумно захлопала крыльями.
— Через неделю прибудет Лея, станет полегче, а до этого для вас новые задания. Моня, постарайся убрать свою сердитость и стать лапочкой. Точнее, музой. Ты должен вдохновить Белова, чтобы он начал работать.
Даймон отошел к двери и посмотрел снизу вверх на Лику: «ты серьёзно? я — муза? я, вероятностями дирижирую, а не вдохновение раздаю».
— Эхо, нужно как-то нейтрализовать активность Аркадия Ильича. — Лика печально взходнула. — Прощёлкали мы его, что уж тут. С самого начала. Он Белову столько лишнего наболтал. Конечно, хорошо, что мы смогли его для наших целей использовать, и монета снова в руках у Михаила оказалась. Теперь, если Белов будет монетку хоть иногда в руки брать, нам легче будет компенсировать фазовый дрейф.
Эхо перелетела на спинку стула и начала демонстративно чистить клюв.
— Даймон, ты за волновым вектором тоже следи. Аркадий Ильич источник энтропии, его энтузиазм генерирует хаотические флуктуации в вероятностном поле. Каждая его байка — это как камень, брошенный в спокойную воду. Рябь идёт, а Белов и так не в самой устойчивой фазе. И не строй из себя страдающего артиста, Моня. Ты же любишь сложные задачи.
Даймон медленно моргнул: «люблю, но не признаюсь».
Эхо вдруг каркнула дважды — громко, с вызовом. Потом перелетела на стол и тюкнула клювом Лике по руке: «принято, начинаем». Лика сдержанно улыбнулась и провела пальцами по крылу.
Даймон посмотрел на ворону с явным скептицизмом. Запрыгнул на стол и коротко, по-деловому, ткнулся носом в ладонь Лики.
Утро шестого дня началось с того, что гномик с молоточком вернулся. Видимо, обеденный перерыв закончился. Я лежа смотрел в потолок, и пытался понять, который час, стараясь не двигать головой.
Сосед что-то читал в своем блокноте, иногда делая пометки. Мы уже привыкли друг к другу — он к моим попыткам встать, я к его чудным рассказам.
Собравшись с силами, я встал, достал из кармана рубашки пачку сигарет и зажигалку. Пошёл к двери.
— Ты куда, физик? — голос Аркадия Ильича раздался откуда-то из-за блокнота.
— Курить, пока доктор не видит, — ответил я.
Аркадий Ильич оторвался от записей, глянул на часы и сообщил, что у него как раз время утренних экзекуций — на процедуры пора — и удалился.
Я, стараясь не делать резких движений, дошел до крыльца. Утренний воздух был еще прохладным, пахло травой и пылью. Вдалеке синели окутанные дымкой горы. Я достал сигарету, прикурил и стоял, облокотившись на перила крыльца и завороженно глядя на степь. Цикады трещали в кустах. Где-то далеко, за холмами, натужно кряхтел трактор — звук доносился слабо, как эхо из другого мира.
Я затянулся. Дым повис в прохладном утреннем воздухе ленивой серой лентой. Табак щипал горло знакомо и приятно. В голове снова крутились слова Ситникова: «нестыковки в расчётах радиационной защиты... на уровне "у нас тут цифры, которые не должны существовать в природе"». Я снова крутил в голове одно и то же. Пассивка — она же на всех стоит, даже на грузовиках, это базовый слой, как нижнее бельё: без него вообще никак. Как же они рейс собирали, если у них такие нестыковки? Долго думать не получалось, начинало давить виски. Из-за этого не получалось и поймать ускользающее ощущение, что решение где-то рядом. Даже попытки записывать мысли пока результата не приносили. Так и найдя ответов на свои вопросы я решил дать себе передышку и выйти в парк.
Вокруг клиники был небольшой парк, с классическим фонтаном в виде круглой чаши с цветком по центру, по лепесткам которого стекали струи воды, и скамейками вокруг. С крыльца нужно было спуститься на три ступеньки.
Я был предельно осторожен, но нога вдруг предательски подвернулась. Не сильно — просто чуть-чуть, на пару сантиметров. Но этого хватило. Мир дёрнулся. Ноги перестали слушаться. Я почувствовал, как падаю назад, как руки инстинктивно метнулись вперёд, ища опору.
— Миша!
Голос Аркадия Ильича раздался откуда-то сзади — и в следующее мгновение его руки крепко обхватили меня. Этого было достаточно, чтобы остановить падение. Несмотря на свои шестьдесят лет, реакция у него была, как у молодого.
— Ну что, — спросил он, не отпуская меня. — Опять тактическое отступление?
— Похоже на то, — пробормотал я.
Он усмехнулся, помог мне выпрямиться. Я осторожно перенёс вес на ноги. Правая — держала. Левая... левая отозвалась тупой, ноющей болью в голеностопе. Аркадий Ильич подхватил меня под локоть, помог дойти до палаты, а затем вышел и через несколько минут вернулся с медсестрой. Аня проверила мою ногу и вынесла вердикт: растяжение.
— Аркадий Ильич, вы же на процедуры пошли? Обычно это полчаса, не меньше, — заметил я, когда Аня ушла.
— Это обычно. А сегодня процедура неожиданно отменилась, и я решил тебя, физик, догнать. Физиотерапевт то ли заболел, то ли у него чего-то случилось... В общем срочно домой уехал.
Я решил, что мне снова повезло, если бы не Аркадий Ильич, то я бы, наверное, только растяжением ноги не отделался.
Ситников сказал «начни думать». Мои расчёты по пассивному экранированию не всегда сходились с полученными фактическими данными. Причем, каждый раз расхождения были разными, то разные показатели «плыли», то на одних и тех же показателях значения «уплывали» больше допустимой погрешности. Как будто влиял какой-то неучтенный фактор. И никак выявить этот фактор не удавалось. Прям как у Аркадия Ильича про трансформатор — хоть экзорциста вызывай. Я тогда ничего лучше не придумал, как сделать себе заметку, что нужно запросить данные у синоптиков. Надо будет набрать Ситникову, чтобы он запрос синоптикам отправил, а то пока они его обработают, пара недель пройдет.
Так, что еще... А, точно. Валентин Петрович сказал, что мой старый отчет подняли из архива. Полгода назад меня просили промоделировать, как будет влиять на экипаж изменение модели пассивной защиты. Я тогда несколько моделей просчитывал, от минимально допустимой защиты, спасающей от фонового излучения и небольших вспышек, до максимально целесообразной, после которой добавление или изменение слоев уже не влияло на уровень получаемой дозы. Композитные сэндвичи — эффективно экранируют первичку, но жрут массу и, главное, генерируют вторичку. Водяная защита — тоже эффективно экранирует, меньше вторички, но, жрет и массу, и объем.
Изменения допущений и граничных условий при моделировании защитных слоев не давали результата, который бы меня устраивал. Лева все время меня тогда подбадривал, говорил, что идеальных расчётов не бывает даже у Бога, а Гена бурчал, что я слишком оптимистично смотрю на запасы прочности, и добавлял: «Миш, ты же знаешь, как это на орбите поведёт себя. Закладывай тройной запас — и то энтропия своё возьмёт».
К концу второй недели лечения мне наконец-то официально разрешили выходить на улицу. Не «гулять» — слово-то какое, будто я в парк на шашлыки собрался. А «дозированно находиться на свежем воздухе, перемещаясь с опорой на трость или сопровождающего».
Сопровождающего мне не выделили — то ли не положено, то ли Аркадий Ильич, подходящий для этой роли, был отправлен на физиотерапию. В итоге я вышел сам. Точнее, не вышел, а выполз — с тростью, с забинтованным голеностопом и с повязкой на правой руке. Со стороны я скорее всего выглядел так, будто только что вернулся из какого-то района боевых действий.
Я доковылял до скамейки возле фонтана. Попытался подумать о чём-нибудь возвышенном, например, о том, почему вселенная так упорно меня роняет. Потом о менее возвышенном — о солнечном ветре и скорости распространения волн в вакууме. Затем о более приземленном — о расчётах по защите и допустимым дозам. Но мысли всё время скатывались на бытовое: когда сменят повязку, дадут ли на обед что-то, кроме этого диетического пюре, и почему Аркадий Ильич до сих пор не вернулся со своей физиотерапии, а потом — на истории Аркадия Ильича, может ли в них быть рациональное обоснование.
— Разрешите присесть? — раздался голос доктора Сергеева.
Сергеев стоял рядом, держа в одной руке сигарету, в другой — телефон.
— Конечно, — кивнул я. — Тут свободно.
Он сел рядом, еще раз посмотрел на телефон, пробурчал, что абонент опять недоступен, хотя 10 минут назад, в очень неудобный момент, сам ему звонил и надрывно кричал о срочном деле, и сунул телефон в карман халата.
Сергеев нервно закурил, посмотрел на струйку дыма, потом поинтересовался у меня, как мой голеностоп.
— Ныть. Ныть — его второе имя, — я поморщился. — Первое — «предатель».
— Это нормально, — кивнул Сергеев. — Связки ещё не восстановились. Плюс ЧМТ даёт свой вклад — координация пока шалит. Вы же замечали, наверное, что вас шатает?
— Шатает, — признался я. — И причём регулярно. Я уже начинаю подозревать, что у меня не сотрясение, а какая-то редкая болезнь — «синдром чебурашки».
Сергеев фыркнул в сигарету.
— Синдром чебурашки, — повторил он. — Это конечно не диагноз, но описание точное. На самом деле всё проще. У вас вестибулярный аппарат после полугода в невесомости только-только к земле привык. А тут ещё и сотрясение сверху. Мозг не успевает обрабатывать сигналы от внутреннего уха, от глаз, от проприорецепторов в мышцах. Вот вас и шатает. Как корабль, у которого три системы навигации дают разные показания.
— Звучит утешительно, — пробормотал я. — То есть мне ещё месяца три ходить как пьяному?
— Все не так печально, — успокоил он.
Мы помолчали. Сергеев курил, глядя куда-то вверх сквозь листву. Я сидел, перебирая пальцами трость, и думал о том, что врач он, похоже, хороший.
— А вы, — сказал я, чтобы поддержать разговор, — давно тут работаете?
— Пятый год, — ответил он. — Жена отсюда родом. Поехали как-то на лето — и остались.
— И не жалеете?
— Бывает иногда. — Он усмехнулся. — Но тут хотя бы воздух нормальный. И пациенты интересные.
— Интересные, — повторил я. — Это вы про меня?
— Не только, — Сергеев махнул рукой в сторону корпуса. — У нас тут вообще контингент — хоть книгу пиши. Вот вы, например. Космонавт, радиационщик, в горы полез, голову разбил, плечо вывихнул, тут два раза упал, руку ушиб, ногу растянул. Это же готовый сюжет.
— Спасибо, — фыркнул я. — Очень ободряюще.
— Я не то чтобы, — он смутился. — Вы тут не единственный такой. Вот ваш сосед, Аркадий Ильич. Тоже интересный. Каждый приём начинается с того, что он рассказывает мне про очередную аномалию, и каждый раз с новыми подробностями. На прошлой неделе — про метеозонд, который подмигивал. На этой — про трансформатор, который сигнал подаёт. Слушаю. Киваю. Говорю: «Аркадий Ильич, это ветер. Это электричество. Это физика». А он мне в ответ: «Вы, доктор, слишком узко смотрите».
— Все же верить ему не стоит, — продолжил он, выпустив дым и посмотрев на меня с хитрым прищуром глаз. — Потому что, если начать верить во все эти шепчущие камни и подмигивающие метеозонды, то можно далеко зайти. Аркадий Ильич, он ведь не только занятные истории всем рассказывает. Он еще в горах пытается дуб с золотой цепью найти.
— Что найти?
— Вы Пушкина в школе проходили? — улыбнулся Сергеев, стряхивая пепел. —«У Лукоморья дуб зелёный, златая цепь на дубе том»? Вот он и ищет это самое Лукоморье. Он считает, что оно где-то тут, в наших краях. В общем, чудак – человек.
— Ладно, — он докурил сигарету, затушил окурок о подошву, сунул в карман халата. — Пойду. А то у меня через десять минут обход.
Он пошёл обратно к корпусу, а я остался сидеть на скамейке, глядя ему в спину. Лукоморье, дуб зеленый, златая цепь и кот ученый. Я посмотрел на журчащие струйки фонтана, потом на небо и облака, и подумал, что Сергеев, наверное, прав — Аркадий Ильич, конечно, чудак.
Из кустов неподалеку резко и шумно вылетела мелкая птица. Она рванула на другую сторону аллеи, уселась на ветке дерева и начала шумно высказывать свое недовольство. Я без особого энтузиазма попытался вспомнить, как она называется, но не смог.
Я перевел взгляд с птицы снова на кусты, пытаясь понять, что вызвало её испуг. Некоторое время в зарослях было тихо, а затем оттуда, с видом абсолютного превосходства, выбрался рыжий кот. Он деловито, без спешки, осмотрелся по сторонам. Убедившись, что угрозы нет, кот улегся возле кустов на прогретую солнцем дорожку, окинул взглядом дерево, на котором птица всё еще продолжала возмущаться, и закрыл глаза.
Я продолжал сидеть на скамейке, стараясь лишний раз не двигать больным плечом, и рассматривал этого рыжего бандита. Другого определения для его внешности подобрать не получалось. Пушистый, с густой, слегка свалявшейся шерстью, он выглядел так, будто только что пытался завоевать мир, но у него это не получилось из-за какого-то пустяка. Плоская морда, с недовольным прищуром, выражала абсолютное презрение к энтропии этой вселенной.
Кот лежал так долго, что я начал подозревать: он либо перешёл в режим гибернации, либо просто игнорирует законы термодинамики. Но потом солнце медленно сползло за густую крону платана. Тень, холодная и резкая, накрыла дорожку. Кот даже не шевельнулся, только приоткрыл один глаз, оценил изменение температурного градиента и, видимо, решил, что достоинство дороже тепла.
Я тоже теперь сидел в тени. Прохладный ветерок, который до этого казался приятным, ощутимо холодил затылок. Больное плечо тут же напомнило о себе ноющей болью. Организм, выйдя из режима созерцания, начал требовать вернуть его в палату.
И тут кота, похоже, тоже пробрало. Он флегматично зевнул, демонстрируя полный комплект зубов, и нехотя встал. Потянулся, выгнув спину дугой, и — мне это, наверное, показалось — покосился на меня. Убедившись, что я смотрю, он опустил взгляд на сухой лист, который ветром кувыркало по дорожке.
Кот преобразился мгновенно. Из уставшего философа он превратился в безжалостного истребителя. Взметнулась лапа — ухой лист взлетел вверх с коротким шуршащим щелчком. Ещё удар — он отлетел в сторону. Кот прыгнул за ним, прижал к земле, отпустил, снова ударил. Динамика, скорость, точный расчет траектории.
Я смотрел на эту возню, и в голове, словно пазл, щёлкнуло.
Спящий на солнце кот статично поглощает солнечную энергию, вбирая ее в себя. Точно так же пассивная защита нагревается, вбирая в себя поток излучения и рождая вторичку.
А сейчас кот действовал невероятно динамично, изящным движением лапы вновь и вновь подбрасывая лист и кардинально меняя его вектор.
Магнитное или электростатическое поле не пытается поглотить протон. Оно взаимодействует с ним, отклоняет, меняет его траекторию. Динамика. Требует энергии, требует управления, но не жрёт массу и не создаёт вторичное излучение внутри корабля.
Кот наконец прижал лист к земле и победно посмотрел на меня.
— Спасибо, коллега, — пробормотал я. — Ты только что сэкономил мне пару тонн массы.
Кот слегка дёрнул одним ухом, издал короткий утробный «мрр» и тут же отвернулся, всем видом показывая, что вообще-то он тут по своим делам.
Когда я вернулся в палату, Аркадий Ильич оторвался от своего блокнота, поправил очки и внимательно посмотрел на меня.
— Ну что, физик, — сказал он с лёгкой усмешкой. — Судя по тому, как у тебя глаза горят, ты либо нашел ответ на главный вопрос мироздания, либо в столовой сегодня дают твой любимый борщ.
— Ближе к первому, — усмехнулся я, аккуратно опускаясь на кровать. — Аркадий Ильич, вы не представляете, каких дровишек мне подкинула природа!
— Природа дрова не подкидывает, — философски заметил он, откладывая ручку. — Она только дает подсказки. А уж как мы их интерпретируем — зависит от того, в какую сторону смотрим. Рад за тебя.
— Но вектор я понял, — пробормотал я, доставая телефон.
Я набрал номер Ситникова. Гудок, второй... «Абонент временно недоступен». Я сбросил, посмотрел на экран — одно деление сети, и то мигает.
Я раздосадовано откинулся на подушки. Мысли роились, требовали выхода: планшета, бумаги, симулятора. Машинально я полез в карман, нащупал монетку и начал вертеть её в пальцах. Металл был странным — не холодным, как обычно бывает с медью или никелем, а чуть тёплым. Почти живым.
Я смотрел на двуглавое существо на аверсе и думал о том, как отклонить протон, не разрушая обшивку, когда телефон на тумбочке вдруг завибрировал, слегка подпрыгнув и глухо стукнувшись о поверхность.
Ситников.
— Миша? — голос командира был ровным, но я сразу услышал в нём фоновый шум ЦУПа: гул серверов, чьи-то голоса на заднем плане. — Как ты?
— Живу, Валентин Петрович, — я сел поудобнее, стараясь не задеть больное плечо. — Слушайте, мне нужно в Космоцентр. В этой клинике я с ума сойду. Мне нужен доступ к терминалам.
— Уже почти здоров и весь в работе? — спокойно ответил Ситников, и в голосе его прорезалась привычная отеческая ворчливость. — Ну, тогда действительно, нефиг тебе в горах валяться, если ты все равно мыслями в ЦУПе. Попробую договориться, чтобы тебя перевели в наш медцентр. Тут и связь нормальная, и кофе не похож на бурду из автомата.

