Истории Антонины Найденовой. 7. Трубка Сталина

– …инвестиционный фонд «Ингеоком»… Кто это?

– Субподрядчик в доме обосновался…

– И что хотят?

– Не знаю. Приглашают на разговор. Пойдешь?

– Пойду. Зовут, вроде, вежлив. Только сначала, Николаич, выясни про этого субподрядчика у шоферов, которые начальство сюда возят. Поспрашивай. Прямо сейчас иди! А я – по своим каналам узнаю, что за фонд такой.

Только приступили к разборке материалов для журнала, как в комнату просунулся Листратов. Вроде, не пьяный, но с возбужденным лицом.

– Слышали новости?

– Смотря какие…

– Нас выселять будут! Сейчас с мужиками из театрального строения болтали. Ну выпили… так… немного… Так вот они говорят, что главреж их театра по пьяному делу подмахнул какие-то бумаги. И нам кирдык выходит!

– Это невозможно! У нас все документы есть на это помещение.

– Ну, за что купил за то продал. Я не нужен? Пойду еще поспрашиваю.

Листратов ушел, и они опять занялись разборкой рукописей для нового журнала.

– Всё не то! – досадовал редактор.

– Обязательно что-нибудь найдем! – успокаивала его Тоня.

Зазвонил телефон. Звонил Митрич.

– Как дела?

– Да вот затеял новый журнал. Нужен ударный материал. У вас там ничего такого нет?

– Есть кое-что! Ты с Антониной в редакции? Ждите.

– Ждем! – Наум положил трубку, довольно потер руки. – Митрич звонил. Говорит, есть материал для журнала.

– Митрич никогда просто так не говорит! – обрадовалась и Тоня.

Алексей Дмитрич пришел не один. С ним был пожилой мужчина с седой профессорской бородкой.

– Матвей Маркович! – удивленно воскликнула Тоня. Они обнялись, и профессор не мог отказать себе в удовольствии поцеловать ее. Любил он целоваться с молодыми и красивыми!

Профессора представили редактору Науму. Тот представился сам. После представлений на столе появилась бутылка коньяка «Арарат», яблоки…

Выпили за встречу, обменялись новостями, и Митрич сказал:

– Наум, ты нетерпеливо всё на меня поглядываешь! Ждешь, когда ударный материал тебе обещанный предоставлю?

– Ну ты сам все понимаешь. Конечно, жду!

– Матвей!

– Да-да… Конечно! – понятливо улыбнулся профессор. – Начну с того, что у меня есть большая коллекция трубок. Собираю их давно. И есть в моей коллекции одна… – поднял он палец, – особенная! – обвел он слушателей таинственным взглядом и достал из портфеля картонную коробочку. На ней рукописным шрифтом, которым в советском кино подписывали экранные заставки, было написано «Трубка» и «Ява» – знак фабрики на красном круге.

– Старую коробку использую, – пояснил Матвей Маркович, открыл ее и извлек кожаный мешочек и – уже из него – бережно достал трубку.

Трубка была прямая с граненым мундштуком в половину ее длины и таким же граненым черным чубуком. Все смотрели с интересом: чем она особенная? Профессор выдержал театральную паузу и сказал:

– Это – трубка Сталина.

Тоня заметила, что любая вещь приобретает другой смысл, когда узнаешь, кому в прошлом она принадлежала. Вот как сейчас. «Кусочек нашей истории», – подумала Тоня, но вслух этого не сказала: побоялась показаться романтичной барышней.

А профессор тем временем продолжал:

– Эту трубку мне подарил мой давний друг Василий Кузьмич. Я вылечил его сына. А вот откуда она у него, сейчас узнаете. Это очень интересная история! Василий Кузьмич никому ее не рассказывал. Мне рассказал. Я записал его рассказ на кассету.

Матвей Маркович извлек из портфеля небольшой плоский магнитофон Sharp и поставил его на стол. Стол тут же освободили. Он вставил кассету, включил. Сам достал кисет с табаком и принялся набивать трубку.

Из «Шарпа» послышались звуки прокашливания, потом глухой голос нерешительно спросил: «Можно?» и, кашлянув еще раз, назвал себя и продолжил:

– Когда началась война, и немцы подступали к Москве, мы, охранники Ближней дачи или, как нас называли, «прикрепленные к объекту», получили приказ готовить Сталина к эвакуации. В служебной форме имя Сталина произносилось словом «охраняемый». Паковали его библиотеку, личные бумаги. Личные вещи паковала дочь Светлана. Мы ей помогали. Я, помнится, еще удивился, что габардиновое плащ-пальто стального цвета, в котором Сталин на трибуне мавзолея стоял, было очень легкое, но теплое. Дочь его Светлана сказала, что под шелковой подкладкой – гагачий пух. Еще пластинки паковали с надписями «хор.», «снос.». Их Сталину доставляли с Апрелевского завода грампластинок. Сталин сначала проигрывал их сам и писал на каждой пластинке свою оценку или крестики ставил. Запомнилось мне, что на пластинке «Марш танкистов» стояли семь крестиков. Я любил и люблю эту песню, поэтому и запомнил. Помните?

Броня крепка, и танки наши быстры,

И наши люди мужества полны…

Да… А те, которые с надписями «плохо», «дрянь», убирались комендантом. Ну, это к слову. Так вот. Кх-х… Кх-х… – прокашлялся рассказчик и продолжил: – Запаковали. Отправили. А дальше получили приказ заминировать «Ближнюю». И взорвать. Всё подготовили. Ждем команды в служебном здании. А служебное здание соединено таким длинным переходом-коридором с домом или, как принято было называть, главным домом. Меня послали в главный проверить, по комнатам пройтись – всё ли в порядке. Я пошел. Главный дом с множеством комнат, и в каждой – по абсолютно одинаковому дивану. Сталин мог ночью ходить по комнатам и выбирать, где стелить постель. Или сам стелил, или просил коменданта или прикрепленного. Коменданта он называл «хозяином дачи». Ну вот… Проверяю комнаты. Заглянул на веранду…

Тоня слушала и воображение ее уже рисовало картину, нет, – скорее она видела происходящее, – как в кино…

Светлая веранда, высокие окна по всей закругленной стороне… Сталин любил время с весны до осени проводить там. Стол, стулья, кресла – всё составлено в центр. Василий Фомич, молодой, подтянутый, в военной форме подходит к окну… Смотрит поверх белой шторки на осенний парк: «Может, в последний раз!..» Желтый березовый листик прилип к стеклу… Постоял задумчиво, глядя на него…

– Потом пошел назад… смотрю под ноги, а на полу около кресла что-то лежит. Наклонился, смотрю – трубка! Я ее в карман сунул, чтобы потом доложить о ней. Мол, – спас, ведь взорвется всё к чертям! Проверил остальные комнаты, вернулся. Вскоре свет на всей даче потушили. Должна поступить команда. Я уже и забыл про трубку. И вдруг мотор гудит… подъезжает машина. Мы выскочили. А из нее – Сталин! И строго так: «Почему свет потушен?» Мы оцепенели: – Так, мол, и так… Приказ! – докладываем. А он: «Я из Москвы никуда не уезжаю. Немедленно разминируйте. Буду работать. Вы остаетесь здесь Москву не сдадим!» Мы еще больше ошалели. Тут я совсем забыл про трубку. А потом дома, от греха подальше, спрятал ее. Как объяснишь, откуда она у меня взялась? Ну, думаю, если спросят, придется признаться. Но никто о ней так и не спросил. Не до нее было. Вот так она у меня и оказалась…»

– Интере-есно! – протянул Наум. – А Василий Кузьмич не мог это сочинить?

– Да незачем ему сочинять. Он – человек серьезный, надежный, – попыхав трубкой, сказал Матвей Маркович. – И потом… как-то довелось мне лечить одного историка, и я расспросил его о событиях того времени на Ближней даче. Историк в государственном архиве работает. Так вот он подтвердил и про минирование, и про секретный поезд, ждавший Сталина в железнодорожном тупике. Я показал ему трубку. Он ею серьезно заинтересовался. И нашел документальные подтверждения ее принадлежности Сталину.

– А Василий Кузьмич еще жив? – опять полюбопытствовал редактор.

– И жив, и здоров, и даже работает. Устроили его по знакомству слесарем-сантехником в подмосковном Доме отдыха бывшего военного ведомства. Я могу приезжать туда в любое время. Всегда ждет. И домик готовит. Там такая красота! Новый год я там люблю встречать. Вы знаете, я не любитель сидеть в праздники дома.

– Это – правда! – подтвердила Тоня: свой день рождения профессор праздновал у них в театре. Он любил бывать среди молодых, красивых и веселых людей. Это вдохновляло его, жадного до жизни в любых ее проявлениях.

– Матвей Маркович, а что за историк? Можно будет сослаться на него в статье?

– Думаю, да. Олег Петрович – ученый серьезный. Исследователь сталинского периода. Я уже сказал, что он работает в Государственном архиве. И у него были и профессиональный интерес, и возможность проверить подлинность фактов.

– И как он проверил подлинность фактов?

– Он нашел в архивах документы, подтверждающие рассказ бывшего охранника об упаковке вещей, минировании дачи. И нашел фотографии Сталина с прямой трубкой с длинным ограненным мундштуком. Все фотографии довоенные. А вот на послевоенных фотографиях этой трубки уже нет. На них он с другими, чаще – с трубкой, подаренной ему Черчиллем. Говорят, он доставал трубку Черчилля только для фотографий. Она так и осталась не обкуренной.

– Почему?

– Не знаю. Может, не верил он бывшему врагу, не мог сделать его подарок своим, таким достаточно интимным предметом. Вопрос в другом: куда делась довоенная трубка, что на фотографии? Олег Петрович в архиве нашел документ, где кто-то из приближенной обслуги вспоминает о прямой трубке Сталина с ограненным мундштуком. Получалось, что эта трубка действительно принадлежала Сталину. Это подтвердил и друг Олега Петровича, доктор исторических наук. Олег Петрович дал мне официальный ответ, подтверждающий факт существования такой трубки. На официальном бланке, с фотографиями, с печатями и с подписями всяких важных людей. Он у меня дома хранится.

– И я могу использовать этот материал для журнала?

– Конечно. Имена, я думаю, лучше изменить.

– Ну, а имя Сталина-то можно оставить?

– Без его имени истории не будет! – засмеялся Матвей Маркович.

Когда вышли из редакции, на улице уже было темно. У арки натолкнулись на металлический столбик, врытый в асфальт. Неподалеку был врыт еще один.

– Это что такое?

– Участковый сказал, что проход загораживать будут, чтобы чужие не ходили.

– Интересно, кто здесь хозяйничает?

– У меня знакомый в райотделе милиции работает Червяков Виктор Кузьмич, – пообещал Митрич. – Зайду, узнаю, кто начинает устанавливать свои правила.

Мурат

Утром на кухне Бычков спросил у Тони:

– А откуда ты профессора знаешь?

– Матвея Марковича? А вы его откуда знаете?

– Он у нас вчера в гостях был. Мы с ним теперь кореша.

– Кореша, – усмехнулась Тоня. – А познакомились… – она замолчала, вспоминая…

– А-а… Вспомнила! Один журналист познакомил. Михаил Запорожец. Он подрабатывал в желтых газетках…

– А, знаю! Это где сплетни разные печатают. Как бабки на лавке. Только похлеще! Как же журналист там работал?

– А он сам любит сплетни, скандалы…

– И как же он с профессором познакомился? Матвей Маркович – другого плана человек.

– Тема такая модная появилась: о людях, которые хотят изменить свой пол! Журналист за нее ухватился, а профессор как раз этим занимался.

– Ни хрена себе! – изумился Бычков. – Это потому Кузя около него крутится?

– Кузя крутится, потому что подружился с ним. Ему пол менять не надо. А вот с одним таким, кто хотел менять, я даже была знакома.

– Ну-ка, ну-ка…

– Парня звали Мурат. Парнишка такой домашний был, любил еду готовить, дома убираться, даже научился вышивать и вязать. Нравились ему эти занятия. Отслужил в армии. Вернулся. И родители послали его учиться на сварщика.

– Погоди! Ведь есть же мужики, которые и повязать любят, и еду сготовят, и по магазинам побегают. Зачем пол-то менять?

– Я не знаю. Чтобы отстали от него, наверное.

– Ну это да… – подумав, и что-то вспомнив, согласился Бычков. – И что с этим Махмудом стало?

– Муратом. Вот этот журналист Запорожец и предложил Матвею Марковичу пристроить его ко мне в театр, чтобы он посещал танцевальные уроки, ходил «девушкой» на репетиции. Чтобы потом статью об этом написать. И Матвей Маркович согласился. Чтобы понять: это – его или нет? Фантазии Мурата или правда? До операции понять. Потом уже поздно будет.

– Ну да… поздно… – поразмыслил Бычков и передернулся. – А дальше что?

– И вот пришел Мурат первый раз в репетиционный зал на урок. А сам-то он из провинции. Все артисты стоят в модных гимнастических трико, в гетрах, еще в каких-то прибамбасах. А он – в плотных колготках, юбке и вязаных носках. Волосы у него были красивые: черные, гладкие. Он зачем-то челку накрутил, остальные волосы затянул в хвостик. Хвостик ленточкой завязал. В шерстяном свитере с воротником-стойкой. Нескладный такой. А я еще глянула: а ноги у него большого размера, в глаза бросаются. И руки тоже мужские. Представила его артистам, как Муру. Так договорились с профессором. Артисты равнодушно отнеслись, сразу определив, что Мура конкуренции им не составит.

– Ну-ну… – с любопытством поторопил Бычков.

– Мура стала у станка…

– Какого станка?

– Так горизонтальная палка для упражнений называется. К стене крепится. Мура встала и вместе со всеми стала упражняться: ногами махала, гнулась. Никто на него внимание не обращал. Обычно татары очень танцевальные, пластичные, а Мура, то ли от стеснения, то ли от природы – как аршин проглотила. А как стали повторять элементы танца в паре, я поставила с Мурой танцовщика, который всегда оказывался без партнерши – роста небольшого был. Но такой, добродушный. Вот он Мурой, как новенькой, руководит: руки – сюда, ноги – в такой позиции, шаг с правой, ведет ее за руку. Привычно, как ни в чем не бывало. Мурат освоился, посвободнее себя чувствует, уже вопросы по танцу задает. Даже кокетничает. Тот привычно объясняет. Привык с партнершами работать. А потом смотрю, как-то он недоуменно разглядывает ее ноги в носках, потом на руку, которую держал, глянул. И в перерыве подходит ко мне и с таким, даже страхом, спрашивает меня: «Это кто?»

– А ты что? – Бычков достал из пачки папиросу, закурил.

– А я его спрашиваю – а в чем дело? А он мне: «Это не девка, это – пацан! А я его за руку веду!» И с каким-то отвращением вытер руки о себя. – «За талию кручу. Не, это – пацан! Больше меня с ним в пару не ставьте! Мне – западло. Я – не гомик!» Я смотрю, а Мура в перерыве уже около девочек стоит, разговаривает, смеется. А ребята – с другой стороны поглядывают, уже в курсе, кто она такая, эта Мура, усмехаются. Я потом Мурату так и сказала: «Тебя вычислили. Хочешь – ходи. Люди ко всему привыкают. И к тебе привыкнут. Со временем…»

– И что? Ходил?

– Нет. Он хотел, чтобы его, как «ее», полюбили сразу, признали такой, как он себя чувствует. Но в коллективе, тем более в артистическом, так не бывает, чтобы чужого приняли, как своего. А тут еще такого!

– И что с ним стало потом? – Бычков замял окурок в пепельнице: – Стал он ей?

– Стал! Его прооперировали, выправили документы. Стал настоящей Мурой. Я потом ее видела. Высокая, стройная, кареглазая девушка. Ну может, крупновата и ноги не слишком развиты. Хотя, это даже стильно сейчас. Уже дорого одетая, грамотный грим, маникюр. Рядом – рослый богатый ухажер. Стильный, хорошо одетый. Машина, брюлики. Она меня не узнала. Или сделала вид, что не узнала. Это понятно. Зачем тащить кого-то из прошлого, которого, как он считает, не было. Он начал жизнь другим человеком. Мура была создана уже не для вышивания думочек и варки борща, не для ожидания в тиши квартиры мужа с работы. Она уже царствовала над мужчинами, сознавала свою силу. И была в ней какая-то, я бы сказала, авантюрность. Мата Хари! Была такая шпионка.

– Ни хрена себе! – восхитился Бычков и опять закурил. – Я даже не знал, что такое может быть!

– «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»! – засмеялась Тоня, глядя на взволнованного Бычкова.

– Слушай, а как бы ее увидеть?

– Этого я не знаю.

– А с профессором она больше не знается? Всё-таки, врач ее.

– Знается, конечно. Даже в гости к нему раньше заходила.

– А нельзя профессора попросить, чтобы он позвал в гости ее и меня, разом? Чтобы я глянул.

– Да он никогда этого не сделает. Он – врач и тайну врачебную соблюдает. Это я вот растрепала тебе. Что она тебе – зверушка экзотическая, чтобы на нее смотреть?

– Не понимаешь, – вздохнул Бычков, но больше просить не стал.

      Тоня ушла с кухни, а он еще долго сидел и курил. Эта история его сильно впечатлила. Ему до невозможности захотелось увидеть этого «оборотня», как он уже назвал Муру.

Он думал…

И придумал.

В редакции

Строительство шлагбаума во дворе в присутствии власти в лице участкового не предвещало ничего хорошего. И новая таинственная фирма «Ингеоком», ничего не производящая – тоже!

В обеденный перерыв весь небольшой коллектив редакции собрался на кухне. Тоня наделала бутербродов, сварила кофе. И сейчас они пили кофе и рассказывали, кто и что успел узнать о шлагбауме во дворе и что это за фирма «Ингеоком».

Первый начал Николаич.

– Шофера́ говорят, что вроде собираются выгонять всех из арендованных у города помещений.

– Аренда у нас на какой срок?

– Бессрочная.

– У нас же издательство. Закон на нашей стороне.

– Ты уверен, что в стране сейчас действуют законы?

– Единственный закон, который работает сейчас – это «горячий утюг на живот», – вступил Листратов. Он по поручению редактора уже сходил на встречу с представителями этой фирмы.

– Этот «мелкий» – еще тот жук! Как вы и велели, я попросил показать документы их инвестиционные. Он показал. Левые какие-то. Я-то знаю, как они должны выглядеть. «Мелкий» крутился, как уж на сковородке. Я думаю, что у них настоящих и нет. Просто где-то наверху – большая «лапа».

Хлопнула дверь. Пришел Митрич. Включился в кофепитие и в разговор.

– Узнал я кое-что от своего знакомого. Москву на куски рвут. Сейчас можно много схватить задешево. После исполнения инвестиционного проекта, после всех их махинаций-реконструкций инвесторы получают семьдесят процентов, а город – тридцать. Контракты подписывает лично Лужков. С ним делятся из семидесяти процентов. Сколько – он сам говорит. А тридцать процентов и так уже его. Московский знаменитый театр теперь называется АОЗТ!

– Это что такое?

– Акционерное общество закрытого типа.

– Станиславский, узнав такое про свой театр, наверное перевернулся бы в гробу!

– Можно писать новый «Театральный роман».

– Так вот главреж нашего самого знаменитого театра, как всегда в пьяном состоянии пофигизма, подмахнул договор, благодаря которому они сумели продавить инвестиционный проект в долевом освоении двух кварталов, что около театра. Туда попал и ваш дом, – рассказывал Митрич. – Тут же был найден и зарегистрирован, как правопреемник, ЗАО «НВП» с уставным капиталом 100 рублей, который нашел богатого соинвестора «Ингеоком», и театр АОЗТ уступил ему роль заказчика-застройщика.

– А театру, то есть, главрежу – что? Дырку от бублика? Обставил его «Ингеоком»?

– Можешь не сомневаться. «Ингеоком» и стал играть главную роль «на театре», как говорили старые актеры.

– А не пей! – усмехнулся Николаич.

Тоня вдруг вспомнила, как недавно сравнивала она Николаича с главрежом театра в роли интеллигентного шофера такси, сыгранного им в одном трогательном фильме. Сейчас, услышав рассказ Митрича о поступке главрежа, подумала, что может эта столичная интеллигентность артистом была просто профессионально сыграна? Никакой он по жизни не интеллигент!

– И кто там главный в этом лихом «Ингеокоме»? – поинтересовался Наум.

– Владелец Семен Буздяк. Говорят, обаятельнейший человек, коллекционер живописи и любитель красивых женщин! – сказал Митрич и почему-то посмотрел на Тоню.

В гостях у профессора

Матвей Маркович стоял у окна, дымя трубкой и любуясь изящным бегом красивых лошадок…

Он ждал гостя. В гости должен был прийти его новый друг Бычков.

Консьержка Маргарита Ефимовна, которую все называли Марго, была предупреждена. И поэтому, когда от нее раздался звонок, Матвей Маркович не удивился: гость прибыл.

– Да-да… Жду… – вежливо откликнулся он. Но Марго задержала его: «Матвей Маркович, к вам не мужчина, как вы сказали…»

– А кто? – глупо спросил профессор.

– Дама, – интригующе произнесла консьержка.

– Пропустите! – разрешил профессор, заинтригованный сам и услышал, как Марго ядовито-вежливо сказала: «Проходите… пожалуйста!» И даже представил, как она приподнялась со своего места и смотрит даме вслед, запоминает и оценивает. Матвей Маркович был в молодые годы ходок! Ну и в последующие годы не изменял себе. С этим Софа никак смириться не могла. Но и сделать что-то – тоже!

Матвей Маркович оглядел себя в зеркало: «Какие наши годы!» – легкомысленно подмигнул себе и поспешил к двери: «Интересно, интересно!..»             От лифта к двери простучали каблуки. Не легко, немного грузновато.

Матвей Маркович распахнул дверь.

У двери стояла незнакомая дама в темных очках, в тирольской шляпке с торчащим вверх полосатым пером с острым рыжим концом. Из-под шляпки в беспорядке выбивались желтые кудряшки.