Чужой бумеранг

За первой партой сидела женщина в обтягивающем коротком платье, из глубокого декольте которого выглядывала дряблая, покрытая веснушками грудь. Похотливый блеск в ее глазах, неуместный яркий макияж, вульгарные жесты – всё это вызывало у Кира лишь брезгливость. «Наверное, мамаша Вешниной, тот же стиль… яблочко от яблоньки…» – равнодушно подумал он.

Дальше – здоровенный мужик в засаленных куртке и кепке, пропахший соляркой и дешевым табаком, сидел, сгорбившись, и сонно покачивался, словно вот-вот уснет. Он громко, протяжно зевал, каждый раз чуть не выворачивая челюсть и жмуря сонные глаза.

Бледная, почти бесцветная женщина с пегими волосами, затянутыми в тугой пучок. Она нервно теребила край синтетической кофточки, а ее глаза, словно у испуганной птицы, бегали по классу. «Наверное, мать близнецов Зайцевых, постоянно опаздывающих и вечно неподготовленных. Очень похожи».

За последнюю парту втиснулся мужчина с обветренным лицом и мозолистыми руками, в простой клетчатой рубашке, которая, казалось, вросла в него. Он молча смотрел перед собой, изредка тяжело вздыхая. Мужик постоянно поправлял сползающую на глаза вязаную шапку. Потом снял ее, положил на парту и тут же уронил, задев локтем.

– Тьфу ты, пропасть… – пробормотал он, неловко нагибаясь, чтобы поднять ее. Мужик водрузил шапку обратно на голову, она тут же снова начала сползать ему на глаза.

И еще несколько лиц – размытые, незнакомые: мать, отец, бабушка… «Как же вы все меня раздражаете», – пронеслось в голове Кира.

Он стоял перед ними, вызывающе эффектный, высокий, подтянутый, в дорогих джинсах, неброском, но изысканном джемпере и стильных итальянских ботинках. На стуле рядом стоял солидный кожаный портфель. Кир не пытался произвести на них впечатление, ему было плевать на их мнение. Он не нуждался в их одобрении, не искал их расположения. Эти люди и их дети были ему совершенно безразличны. Посади на их место картонные манекены, он смотрел бы на них так же.

После короткой паузы он начал собрание:

– Здравствуйте! Меня зовут Кирилл Александрович Калашников, я новый учитель истории и классный руководитель ваших детей…

Его голос звучал ровно, монотонно, начисто лишенный каких-либо эмоций. В прошлом Кир умел увлечь родителей, рассказать о каждом ребенке что-то хорошее, вселить надежду в успех любого, даже самого слабого ученика. Сейчас он просто монотонно отчитывал программу: нормы, правила, условия. Обязаны – не обязаны, подпишите, что ознакомлены, подпишите то, подпишите сё… Ему не было дела до чувств этой вульгарной мамаши или сонного, пропахшего соляркой мужика.

Он закончил собрание. Равнодушный взгляд снова скользнул по лицам родителей. Сухо попрощавшись, он жестом указал на дверь. Раздался скрежет отодвигаемых стульев, шарканье ног, приглушенный гул голосов. Родители, словно стадо овец, покорно потянулись к выходу. «Приведите ко мне, звери, ваших деточек…» – эта странная, почти зловещая фраза неожиданно всплыла в его сознании. Кир остался один в пустом классе, чувствуя, как пустота и отчаяние сжимают его сердце ледяными тисками.

Школа опустела. Стихли все звуки. Кир всё сидел и сидел в своем кабинете. За окном зарядил противный позднеосенний дождь.

Он сидел, прислушиваясь к барабанящему дождю. Мысли его были далеко отсюда… В Москве сейчас он, скорее всего, ужинал бы в любимом ресторанчике в тихом переулке, в компании одной из своих очаровательных девушек. Потом они переместились бы в уютный бар, наполненный мягким светом и приглушенной музыкой. Оттуда смех и флирт плавно перетекли бы в жаркий, страстный секс в отеле или у нее дома. А после, вернувшись в свою «берлогу», он бы полил мамин цветок на окне, затем долго стоял под горячим душем и после сладко уснул, укутанный в теплое легкое одеяло. Но вместо этого ему сейчас придется идти в ту проклятую, убогую халупу, которая теперь называлась его домом.

Кирилл поежился, представив, какой холод его ждет. Он не удосужился растопить печь с утра, и теперь дом наверняка промерз насквозь. Мысль о возвращении туда вызывала у него отвращение. «Снова переобуваться в эти дурацкие калоши. Идти в сарай за дровами по размокшей, склизкой тропинке… Хорошо хоть дров наколол на пару дней вперед… В сарае, конечно же, кромешная тьма – до сих пор непонятно, почему сюда никто не провел свет! И эта дорожка… Неужели сложно было сделать нормальную дорожку? А что за идиотская привычка закрывать сарай на гвоздь? Давно уже придумали замки, щеколды… хотя бы простой крючок можно было повесить! Но нет, в Кузичах сарай закрыт на гвоздь, который нужно поворачивать пальцем. Символ местной эстетики, мать ее… Надо будет ждать, пока печь полностью прогорит, значит лечь спать придется не скоро. Стоп, а чем ужинать-то? Ничего же нет… Вот сука!»

Он привык к тому, что в Москве в постоянном доступе круглосуточные магазины и доставки готовой еды. Нет, он не выпендривался, как говорила баба Нюра, просто он вырос в той жизни, он к ней привык. Та жизнь была естественна и понятна – здесь же… Кир вздохнул и уронил голову на руки… Здесь магазин работает до семи, а сарай закрывают на гвоздь…

В дверь тихонько постучали.

– Да! Войдите, – Кир вынырнул из своих мыслей.

В приоткрытую дверь заглянула баба Нюра.

– Можно, Кирюш? – он стал для нее Кирюшей после того, как шуганул пацанов, которые мешали ей мыть пол в школе.

– Конечно, проходите.

– Чего сидишь, чего высиживаешь? Все разошлись, мне школу закрывать надо… О чем задумался, Кирилл Александрович? – баба Нюра присела напротив него, устроившись на краешке стула.

Кир молча смотрел на нее, подперев подбородок руками. За окном, всё больше усиливаясь, стучал дождь, добавляя тоски в и без того унылую картину.

– Чё ж ты, парень, с такой тоской-то смотришь, словно щенок потерянный? – участливо спросила баба Нюра, вглядываясь в его лицо.

Кир горько усмехнулся.

– Пропадешь ты тут, слышь, ежели вот так-то всё принимать будешь, – продолжала баба Нюра, качая головой. – Жизнь-то она, знаешь, какая… Всяко бывает…

– Я не хочу ничего принимать, – Кир равнодушно отвернулся к окну, – мне здесь ничего не нужно. Я не хочу быть здесь.

– Но ты уже здесь…

– Да… и меня это бесит! – Кир сжал кулаки.

– Ты можешь остановить вон тот дождь? – баба Нюра кивнула на окно, по стеклу которого стекали струйки воды.

Кир снова уронил голову на руки.

– Нет…

– А что сделаешь, если идти все одно надо?

– Зонт возьму… – почти шепотом ответил Кир.

– Вот и здесь – просто иди… и не бейся ты своей дурной башкой в стену о том, чего изменить-то не можешь.

– А если могу? – с вызовом спросил Кир, поднимая на нее взгляд.

– Останови дождь… Кирюша, – спокойно повторила баба Нюра.

Она встала, подошла к Киру, который снова сидел, опустив голову. Положила руку ему на плечо.

– Ты, видать, и дом не протопил, и есть тебе неча… Да?

Он молча кивнул.

– Ты, сынок, бери давай себя в руки-то. Везде, слышь, люди-то живут, у нас тут еще не самая дыра. Пойдем, – она ласково потрепала его по плечу.

Кир повернул голову и посмотрел на старушку.

– Куда?

– Покормлю тебя, да переночуешь сегодня у меня, в тепле. Пока ты свой-то дом протопишь, уж и утро настанет. Пойдем-пойдем, – она потянула его за руку.

Кир поднялся. Баба Нюра выглядела совсем крошечной рядом с ним.

– Ох и здоров же ты, Кирилл Александрович, всё не привыкну. – Кир грустно улыбнулся. – Хорош, ох и хорош, дьявол. Наши бабы теперь тебе прохода не дадут. Светка-то, вона, сегодня уже титьками наружу прибегала, жди и других…

Он усмехнулся.

– Нет, это они зря, не нужен мне никто.

– Судьба, она, парень, не спрашивает, – покачала головой старушка.

– Ну… моя судьба точно не здесь.

– Как знать… Пойдем уж.

Они вышли на школьное крыльцо. Дождь припустил еще сильнее, отчаянно барабаня по крыше. Баба Нюра, повозившись с дверью, закрыла замок, подергала ручку, проверяя, надежно ли закрыто. Кир раскрыл большой зонт и, согнув руку в локте, молча предложил ее бабе Нюре.

– Кавал-е-е-р! – улыбнулась баба Нюра, взяла Кира под руку, и они направились к машине, которая ждала их у ворот, тихо урча заведенным двигателем. Черный блестящий BMW выделялся на деревенском фоне, словно космический корабль.

– А как это? А кто ее тебе завел-то? Никого же нет в школе-то… – удивленно покосилась баба Нюра на урчащий двигатель.

– Дистанционный запуск…

– Чудеса, – тихонько буркнула баба Нюра.

– П-р-р-р-ошу, мадам! – Кир раскрыл перед старушкой пассажирскую дверь.

– Да ты что! Куда? Да я сроду на таких не ездила, у меня и боты-то грязные… Н-е-е-е, пойдем пешком, тут недалеча…

– Мадам, мне вас на руках в салон внести? Я жду… – Кир улыбаясь смотрел на маленькую старушку.

Баба Нюра осторожно, почти боязливо, присела на мягкое кожаное кресло. Кир захлопнул дверь. Обегая машину спереди, мелькнул в свете фар. Ловко запрыгнул за руль. Включил музыку. Повернулся к притихшей бабе Нюре и спросил:

– Куда прикажете?

Баба Нюра сидела, словно завороженная, и с нескрываемым восхищением разглядывала салон современной машины. Она погладила морщинистой рукой упругую кожу обшивки дверей, провела рукой по торпеде… Кир наблюдал…

В салоне горел мягкий свет. Приятное тепло уютно обволакивало. Тихо играла музыка. Голубое свечение множества приборов и кнопок напоминало не салон автомобиля, а, скорее, кабину самолета.

– Ну что, поехали? – Кир уверенно выехал со школьного двора.

Машина шла плавно, мягко глотая сельские ухабы.

– Д-а-а-а, Кирюша, я понимаю… Понимаю… – баба Нюра посмотрела на него и покачала головой.

– Не уверен… – процедил Кир сквозь зубы.

– Ты думаешь я старая, головой пло́хая? Я ничего, Кирюш, не понимаю в новой жизни, в таких вот машинах сроду не каталась, но люди… слышь, люди… что в мое время, что сейчас душой маются… И ты, вон, себя изводишь, я же вижу…

– А поехали кататься? – вдруг бодро предложил Кир. – А? А то мы тут крадемся на цыпочках по ухабам… Поехали, покажу, на что эта малышка, – он постучал по рулю, – способна.

– Да куда? Поздно уж…

– Плевать! – Кир так резко развернул машину, что старушка ойкнула.

Он выехал на центральную улицу и по размытой грунтовке направился к шоссе.

Кир привычно-лихо гнал машину. Цифры спидометра уверенно ползли вверх. Дождь истерично хлестал в лобовое стекло, мощные фары разрезали мрак, выхватывая из него лишь мокрую ленту асфальта и летящие навстречу струи дождя.

– Потише ты, окаянный! Убьемся ведь! – баба Нюра вцепилась в ручку двери побелевшими пальцами. – Куда гонишь-то, как заполошный?!

Внезапно вдалеке в свете фар вспыхнул дорожный указатель: «Москва – 670 км». Кир со всей силы ударил по тормозам… Педаль затряслась под его ногой, как живая, – это ABS, отчаянно пыталась сохранить управление, пытаясь спасти машину от беды. Но на такой скорости и в такой ливень эта битва была заранее проиграна.

Шины взвизгнули пронзительно и зло. Машина резко подалась вперед. На лобовое стекло обрушилась стена воды, хлынувшая с крыши. Бабу Нюру кинуло вбок. Грубый ремень удержал, врезавшись в плечо и грудь, сбив дыхание, и отбросил ее обратно в кресло. Машину повело. Зад бросило вбок, сначала в одну сторону, затем в другую. Мощная машина устояла, не перевернулась. Их крутануло на мокром асфальте, и мир превратился в карусель из брызг, тьмы и света фар, бьющих уже в пустоту поля. Скользя и крутясь по мокрому асфальту, машина съехала на обочину и, влетев в раскисшую придорожную траву, замерла.

В салоне автомобиля повисла давящая тишина. Ее нарушали лишь стук дождя по крыше и гипнотизирующие, словно метроном, щелчки аварийной сигнализации.

Кир замер, сжав руль. В свете приборной панели его лицо было будто каменным, в глазах – немая ярость. Взгляд прикован к тому месту, где в холодном свете фар, прямо напротив машины, как призрак, сквозь пелену дождя и стекающих по стеклу потоков воды горел дорожный указатель… Знак, который отделял его от прежней жизни. Это расстояние на своей мощной машине он мог преодолеть за несколько часов. Теперь же – это была бездна, пропасть между двумя мирами…

Когда машина окончательно замерла, баба Нюра несколько секунд сидела абсолютно неподвижно, не в силах пошевелиться. Она почти не дышала, вслушиваясь в стук собственного сердца, которое теперь отдавалось глухими ударами в висках. Постепенно до ее сознания начали доходить звуки: стук дождя по крыше и навязчивое, судорожное щелканье «аварийки». Ее морщинистые, руки, всё еще судорожно сжимающие ручку двери, медленно разжались. Она опустила их на колени, где они беспомощно задрожали, выдавая ужас, который она только что пережила.

– Чтоб тебя… – выдохнула она хрипло. – Сердце сейчас выпрыгнет… ты…

Она медленно повернула голову к Киру. Ее лицо было мертвенно-бледным. На лбу выступила испарина. Баба Нюра замолчала. Она посмотрела на его сведенное судорогой лицо, на глаза, полные ярости и боли, на белые костяшки пальцев, впившихся в руль. Потом взгляд скользнул на знак, маячивший в потоках воды за стеклом. И в ее глазах испуг медленно уступил место острой, щемящей жалости к этому большому, сильному и такому беспомощно-несчастному парню. Она чувствовала сердцем – сейчас не время для слов, не время для упреков. Сейчас нужно просто молчать.

Глава 6. Добро пожаловать в деревню!

Прошло уже три недели, как Кир жил в Кузичах. Он познакомился с учителями; их было немного: кроме физрука и трудовика – все женщины, средних лет и старше. Они приняли его радушно, поили чаем, таскали пироги.

Физрук с трудовиком, Том и Джерри, как их дразнили за внешнее сходство с этими персонажами, попробовали вовлечь его в свой клуб любителей утреннего опохмела. Кир отказался. Том и Джерри сразу потеряли к нему интерес. Их диагноз был однозначным и окончательным, раз не пьет – «не мужик». Раз не мужик – пусть трется с бабами в учительской.

Та жизнь, в которую окунулся Кир, ошарашила его. Он не знал, как выживать в подобных условиях. Он просто не был к этому готов… Туалет на улице. Душа нет, только баня, которую надо топить не один час, предварительно наколов дров и натаскав воды из колодца.

Дрова ему привезли, спасибо Сан Степанычу, но это были здоровенные чурки, которые надо колоть. Он не стал колоть все и подкалывал дрова по мере надобности, на день-два, не больше. Помыться можно было только в бане. Правда, баня была отменная. Кир оценил ее по достоинству: с печкой-каменкой, деревянными кадушками и широкими полка́ми, на которых Кир мог запросто вытянуться в полный рост. Сан Степаныч принес ему ароматных веников, березовых, дубовых и показал, как их правильно запаривать. В бане был особый дух, который навсегда впитался в стены, сложенные из толстенных, потемневших от времени и пара бревен. Киру очень понравилось подолгу лежать в ее теплом нутре. Но баня – дело долгое, для выходного дня.

Кир, избалованный городским комфортом, буквально мучился, пытаясь организовать себе хоть какое-то подобие нормальной жизни. Он не мыслил себя без душа. Тянув удлинители, которые он нашел в пристройке, чуть ли не через весь двор, он пытался отапливать баню для ежедневного душа электрическими обогревателями.

– Так и сгореть недолго, – проходя мимо, проворчал мужик в дурацкой шапке.

Кир помнил его по родительскому собранию… Убогая вязаная шапка, съехавшая набок, придавала ему какой-то нелепый вид. Тогда, на собрании, она постоянно сползала на глаза, и мужик, раздраженно ее поправляя, бормотал что-то себе под нос. Кира это бесконечное дерганье шапки жутко раздражало. «Ну, надень ты нормально или сними свой дурацкий колпак!», – думал он тогда, с трудом сдерживая смешок.

Кир, конечно, огрызнулся, мол: «Не ваше дело». Мужик, к его удивлению, не стал спорить.

Через пару дней, вернувшись из райцентра, Кир обнаружил у себя в бане… свет! Настоящий, электрический свет, с выключателем и лампочкой под матовым плафоном. Оказалось, что этот «нелепый» мужик, чье имя Кир даже не потрудился запомнить, пришел к нему во двор, пока его не было, и провел отдельный кабель прямо к бане. Без лишних слов, без просьб и ожидания благодарности. Просто сделал. Кир стоял посреди бани, щурясь от непривычно яркого света и разглядывая розетку для обогревателя. Вся его насмешливость и пренебрежение к странному мужику куда-то испарились, оставив после себя странное чувство… смеси стыда и благодарности. А вечная дурацкая шапка вдруг перестала казаться Киру такой уж дурацкой.

Позже Кир узнает, что эту шапку связала ему дочка Аня во время серьезной болезни, и благодарный отец носил всегда только этот головной убор.

Немало хлопот доставляло молодому человеку то, о важности чего он в Москве даже не задумывался, то, что просто всегда было – вода и… тепло. И, если с водой было проще, ее можно было натаскать впрок, на неделю, то печь на неделю не натопишь. На дворе – конец ноября, холод, сырость, печь нужно топить два раза в день. Утром приходилось вставать на 2,5 часа раньше. Это очень раздражало Кира.

Но больше бытовых неурядиц его бесили те, кто объявил ему войну. Он не знал, кто именно это был, однако у него не было ни малейших сомнений, что за всем этим стоит – Крест.

Как-то утром Кир спешно выскочил из дома. Он уснул, пока топилась утренняя печка, и теперь опаздывал к первому звонку.

Накрапывал мелкий дождик, было промозгло и ветрено. Кир быстро нырнул в машину, включил зажигание и дворники – по стеклу размазалась коричневая вонючая жижа.

– Вот дерьм-о-о-о, – прорычал Кир, – это было и ругательство, и констатация факта одновременно. – Вот же суки!!! – он стукнул кулаком по рулю. Дворники безуспешно пытались убрать липкую массу. Пришлось доставать ведро воды из колодца и поливать стекло, так как омыватель не справлялся со специфической текстурой. Отмыть стекло и капот более-менее удалось, но ехать в школу всё равно пришлось с открытым окном, морщась от вони.

В другой раз, придя из школы, он сразу почуял что-то неладное. Замок был взломан, и уже в пристройке противно пахло чем-то кислым. Открыв дверь в дом, он с ужасом увидел – на полу, на столе, даже на его кровати – повсюду копошились куры. Десять штук. Они квохтали, разгребали лапами его вещи, одна уже успела обгадить учебники, лежавшие на столе.

– Ну, конечно… – прошипел Кир сквозь зубы. Он швырнул портфель в угол, распугав пернатых захватчиц. Куры с громким кудахтаньем разлетелись по комнате, поднимая пыль.

Два часа! Целых два часа он потратил, чтобы выловить всех птиц и вышвырнуть их за порог. Рубашка прилипла к спине, волосы стояли дыбом от перьев и пыли. Последнюю, особенно упрямую курицу он вынес за дверь, швырнул ее с крыльца с такой силой, что та с негодующим криком и обалдев от того, что умеет летать, исчезла в кустах.

В течение трех недель Кир:

…вытаскивал из дома двух коз, загадивших весь пол и сожравших рубашку. Искал по деревне владельца коз. Затем весь вечер драил полы, скрипя зубами от едкого запаха.

…снимал с яблони повешенное чучело с табличкой «Историк не прижился»,

…искал источник вони в классе – обнаружил десяток тухлых яиц за вентиляционной решеткой.

…выводил из школы учеников, потому что на уроке кто-то зажег дымовую шашку.

…обнаружил утром, что салон машины битком забит сеном – отвез его владелице коз.

…ловил мышей. На уроке кто-то выпустил трех мышек. Вместе с парой учеников поймали их под визг девчонок. Одну мышь весь урок держал в руках, пугая девчонок.

…две ночи спал в своем классе, потому что в печке его дома была устроена западня: подброшенные тушки мертвых ворон при растопке наполнили избу таким смрадом горелого пера и плоти, что ночевать там было невозможно.

В общем, не проходило и дня спокойного. Когда с его машины открутили колеса и разбросали по деревне, Кир их нашел… но на следующее утро его любимый BMW не завелся. Как Кир ни бился с ним – ничего не получалось. Он понимал, что с машиной что-то сделали, но в радиусе трехсот или даже более километров специалистов, готовых диагностировать поломку такого авто, не было. Местные механики пожимали плечами: «Извини, барин, помочь не можем». Кир остался без машины.

Почти каждый день его ждал новый «сюрприз» дома или в школе. Самым эффектным стал… череп. Старый, пожелтевший человеческий череп, с несколькими отсутствующими зубами. Его поставили на шкаф за учительским столом, чтобы он обнаружил его только во время урока.

Кир шагал по проходу между партами и рассказывал про Крымскую войну. Класс замер, ожидая реакции. Он подошел к своему столу, поднял голову и увидел – пустые глазницы, смотрящие на него. В классе повисла гробовая тишина. Кир постоял некоторое время, изучая череп, затем спокойно снял его со шкафа.

– Здравствуй, Йорик, – произнес он ровным голосом. Затем сел за стол, взял череп в одну руку, подобно Гамлету, и весь дальнейший урок вел именно для него – старого, пожелтевшего, беззубого черепа. Обращался к нему, «отвечал» на его «вопросы». К концу занятия даже задиры перестали хихикать – всем стало как-то не по себе. Три дня Кир вел урок именно для черепа, приводя в ужас девчонок и смущая пацанов. Лишь Крест не реагировал. Как всегда, равнодушно развалясь за последней партой, он молча чистил ногти своим ножом. На третий день череп исчез так же таинственно, как и появился…

Кир понимал: они его испытывают, доводят, наблюдают и ждут, когда он сломается. Ну, пусть пробуют. Он не сдастся. И когда-нибудь они сами устанут от этой игры. А пока…

– Здравствуйте, давайте начнем урок…

Глава 7. Ловушка

Крест напряженно думал. Он долго курил на крыльце и размышлял о том, что всё, что делают эти придурки, не вынудит КирСана уехать… «Это всё херня, – думал он. – Хотя, конечно, тачку его дорогую они знатно уделали. Залитую в выхлопную трубу монтажную пену он хер найдет, а если и найдет, то хер достанет! Но это всё фигня, слабо… Надо придумать что-то сильнее, чтобы его вышвырнули с позором, а может даже посадили… Этот москвич всем своим видом показывает, что мы тут – дерьмо. Стоит весь крутой, на шмотках, с часами… смотрит свысока. Ну ничего, тачки уже лишился… теперь играет по нашим правилам, а здесь он никто». И тут его осенило. План в голове сложился, и по его мнению – это был шикарный план!

В доме семьи Ефимовых всё было, как всегда. Застарелый запах перегара, дешевых сигарет и быстрозаварной лапши. Эти запахи, казалось, навсегда впитались в пол, в стены, в убогую обстановку, в старые постели без белья и те лохмотья, которые болтались на окнах вместо занавесок.

Единственным местом в доме, более-менее похожим на жилище человека, была комната Наташки. Здесь еще сохранились обои, и постель была с бельем, подарком бабы Нюры. Наташка старалась держать свою комнату в чистоте и часто проветривала, чтобы хоть немного сбить запахи, которые преследовали ее с детства.

Пьяные родители храпели в соседней комнате, из-под их двери тянуло потом, табаком и перегаром. Девочка сидела за маленьким столиком и в тусклом свете лампы учила историю.

Ей нравился новый учитель. Когда Наташка робко подошла к нему после уроков и сказала, что не понимает тему, он просто и быстро всё объяснил ей. На следующей контрольной делал вид, что не замечает, как она подглядывает в учебник. Он мог помочь не только с историей. Маша, Наташкина подруга, попросила помочь с английским. Он, помедлив и пристально посмотрев на нее, согласился и быстро всё разложил по полочкам. Он не шел с ними на контакт сам, не пытался им понравиться, не заигрывал, но в просьбе не отказывал. Историк был холодным, мрачным. Они ни разу не видели, как он улыбается, только усмешки во время перепалок с Крестом. Крест… он не оставлял попыток вывести из себя КирСана, именно так он называл Кирилла Александровича. Тот порыкивал, но на провокации не поддавался…

Хлопнула входная дверь. Мать за стеной недовольно закряхтела, но не проснулась. Через мгновение в комнату ввалился Крест, он плюхнулся на Наташкину кровать, не снимая мокрой куртки. От его кроссовок, с налипшими комьями глины, пол сразу стал сырым и грязным.

Он бросил на стол деньги – немного мокрых, смятых сотен.

– Сколько там? – Наташка даже не подняла глаз.

– Хватит, чтобы батя на неделю отстал.

Она молча кивнула. Она давно догадывалась, где брат берет деньги, но делала вид, что ничего не замечала. Иначе им совсем нечего будет есть. Крест сел напротив, достал нож и принялся чинить им расшатавшийся стул. Он пытался завернуть ножом открутившийся шуруп.

– Завтра идешь к КирСану. Соблазнишь его и всё на телефон запишешь.

– Не пойду.

– Пойдешь.

Он даже не посмотрел на нее. Просто продолжил ковырять ножом шуруп.

– Или я расскажу бате, кто разбил его бутылку с самогоном.