Договор с Волком

И в этот самый момент, разрывая хрупкую паузу, врезавшуюся между ними, снаружи раздался звонок в дверь.

Не резкий, не настойчивый. Один-единственный, чёткий, металлический звук, прозвучавший в тишине квартиры как выстрел. Он завис в воздухе, заставив время замереть, а каждый нерв в теле Вероники – натянуться до предела.

Глава 5. Неправильные люди

Волк не вздрогнул. Он не замер и не обернулся. Он просто поднял руку – один резкий, отсекающий жест, – и Вероника инстинктивно замолчала, будто в самой комнате щёлкнул невидимый рубильник, отключающий все звуки, кроме настороженного пульса в ушах. Он подошёл к двери абсолютно бесшумно, ступая так, словно его ботинки были обернуты ватой. Прильнул к глазку, задержавшись на месте на секунду, две, дольше обычного. Время в этот момент растянулось, наполнилось густой, тягучей субстанцией страха.

– Кто там? – прошептала Вероника, и её шёпот казался оглушительно громким в звенящей тишине.

– Неправильные люди, – ответил он, не отрываясь от глазка. Его голос был ровным, спокойным, лишённым даже намёка на суету или волнение. И это абсолютное, ледяное спокойствие было в тысячу раз страшнее любой паники. Панику можно разделить, её можно понять. Это же спокойствие было глухой стеной, за которой бушевал шторм, о котором она могла только догадываться.

Он быстрым движением выключил свет в прихожей, погрузив узкое пространство в полумрак, и резким, властным жестом указал ей в глубь квартиры, в сторону спальни. Вероника, повинуясь животному инстинкту, послушалась. Ноги сами понесли её, хотя весь её внутренний мир кричал, протестовал, бунтовал: её жизнь стремительно рушилась, как карточный домик, а она снова, как марионетка, выполняла чужие, необъяснимые команды. Но рациональный голос, тот самый, что помогал выживать в судах и на переговорах, холодно напоминал: протест – это эмоция. А эмоция не спасает от пули, не останавливает лезвие отмычки. А этот человек, Волк, выглядел как воплощённое знание всех правил той игры, где ставка – жизнь.

В дверь постучали снова – уже не один раз, а три отчётливых, твёрдых удара. Не спеша, но уверенно.

– Откройте, полиция! – прозвучал из-за двери мужской голос. Он был ровным, официальным, но в нём не было привычной интонации усталости или раздражения. Он был казённым, как штамп в протоколе.

Вероника замерла у порога комнаты, прислонившись спиной к холодной стене. Полиция. Это слово должно было нести облегчение, стать спасательным кругом. Но Волк был прав: в её мире, мире её отца, это слово слишком часто использовалось теми, кто не имел к настоящим правоохранителям никакого отношения. Оно было паролем, отмычкой для доверия, универсальным ключом к любой двери, за которой прячется испуганный человек.

Волк, не сводя глаз с двери, медленно достал из кармана свой телефон. Он не стал набирать номер, не стал звонить за подмогой. Он просто включил диктофон, активировав запись звука. Маленький красный огонёк загорелся в темноте, как глаз циклопа. Потом он повернулся к Веронике и приложил указательный палец к собственным губам. Этот жест был универсален и страшен: тишина стоила больше, чем любые слова.

– Назовите фамилию, звание и номер отделения, – бросил Волк в дверь, его голос прозвучал не как вопрос, а как приказ низкого тона, полный непоколебимой власти.

За дверью наступила пауза. Но она была слишком короткой. Не та многослойная, бюрократическая тишина, когда проверяют данные по рации или листают блокнот. Это было молчание замешательства, быстрой импровизации.

– Быстрее, открывайте, мы по вызову соседей! – ответил тот же голос, но в нём появилась первая, едва уловимая трещинка раздражения. Фальшь. Настоящие полицейские в такой ситуации сказали бы «по поступившему вызову» или назвали бы причину. И они всегда, всегда назвали бы свои данные перед тем, как требовать открыть дверь.

Волк отступил от двери на шаг и наклонился к Веронике так близко, что она почувствовала лёгкое движение воздуха и уловила тот же холодный аромат кожи и мяты.

– Твой коллега, – прошептал он беззвучно, одними губами, – тот, что писал тебе утром. Он спрашивал, где ты? Говорил, что «рядом»?

Она кивнула, глаза её были широко раскрыты. Ум отказывался складывать пазл, но сердце уже начало бешено колотиться от предчувствия.

– «Рядом»… – повторил Волк, и в его шёпоте прозвучала безжалостная ирония.

И в этот самый миг, как по наведённому прицелу, на её телефоне, лежавшем на кухонном столе, вспыхнул экран и раздалась короткая, мелодичная вибрация. Сообщение. Вероника увидела имя отправителя. Тот самый коллега. Максим. Друг. Человек, с которым она пила кофе два часа назад. Текст был коротким, как удар ножом: «Вероник, открой дверь. Это наши. Всё будет хорошо. Доверься».

Кровь отхлынула от её лица разом, оставив ледяную пустоту под кожей. Понимание пришло не постепенно, а обрушилось всей своей чудовищной тяжестью, сминая остатки иллюзий. «Рядом» – значит не помочь. «Рядом» – значит контролировать. «Наши» – значит не её. Доверие, дружба, обычная человеческая симпатия – всё это было лишь удобной мишенью, инструментом в чужих руках. Максим был не опорой. Он был приманкой, проводником, тем, кто подводил её под удар с улыбкой и вопросом «как дела?».

Волк, не спрашивая разрешения, взял её телефон. Его движения были быстрыми и точными. Он отключил звук, перевёл устройство в абсолютно беззвучный режим и положил его экраном вниз на стол, будто накрывая салфеткой что-то неприглядное. Потом он поднял на Веронику взгляд. И в этом взгляде не было торжества, не было «я же говорил». В нём было что-то другое – строгое, почти суровое ожидание. Он смотрел на неё так, будто давал ей последний в её жизни шанс. Шанс остаться прежней Вероникой Соколовой, которая верит словам, правилам и коллегам. Или…

– Сейчас, – произнёс он тихо, но так, что каждое слово врезалось ей прямо в сознание, – ты решаешь. Не головой, а тем, что осталось у тебя внутри после той ячейки, после того пятна на полу. Ты всё ещё веришь «нашим»? Веришь, что за этой дверью – спасение? Или… – он сделал микропаузу, и в этой паузе был выбор всей её оставшейся жизни, – или ты делаешь шаг в кромешную тьму. Со мной. Переступаешь через всё, во что верила. И начинаешь жить по настоящим, а не выдуманным правилам. Правилам выживания.

Он не ждал ответа. Он просто смотрел. А снаружи, в замке, раздался новый звук. Негромкий, металлический, скребущий. Не звон ключа, вставляемого в скважину с добрыми намерениями. А тонкий, целенаправленный щелчок-скрежет отмычки, которая, встречая сопротивление, ищет слабое место. Это был звук вторжения. Звук того, что время на принятие решения истекло. Дверь, этот последний рубеж между старым миром и новым, тихо вздохнула, готовая распахнуться в следующую секунду. И в воздухе повис единственный вопрос: на чьей стороне она окажется, когда это произойдёт?

Глава 6. Дверь, которая не должна была открыться

Тот последний, решающий щелчок в замке прозвучал не просто как механический звук. Он отозвался внутри Вероники оглушительным, финальным гулом – точкой, жирной и бесповоротной, в конце всей её прежней, выстроенной по линейке жизни. Всё, что было до этого мига – карьера, планы, иллюзия контроля, даже само её имя – отшатнулось и рассыпалось в прах. Она стояла посреди чужой, пустой комнаты, куда Волк загнал её одним жестом, и её пальцы судорожно сжимали первое, что попалось под руку – тяжёлую, грубо обожжённую керамическую чашку. Глупая, беспомощная защита. Щит из глины против людей, которые пришли явно не для того, чтобы пить чай и вести светские беседы.

Волк же двигался. Он не метался, не суетился. Он перемещался по квартире с тихой, экономичной точностью, будто это стерильное пространство было продолжением его нервной системы, каждым мускулом которого он управлял осознанно. Он одним взглядом проверил цепочку на единственном окне, убедился, что она закреплена – не для того, чтобы запереться, а чтобы услышать, если её сорвут. Затем подошёл к встроенному шкафу у входа, открыл его и достал оттуда не пистолет, не нож, а два предмета, говоривших о холодном, прагматичном расчете: тонкую, телескопическую дубинку из чёрного металла и небольшой баллончик. Оружие, не оставляющее пуль в стенах и не проливающее лужи крови – то, что не кричит следствию «убийство», а шепчет «самооборона» или «несчастный случай». Он сунул баллончик в карман, дубинку, ещё не раскрытую, зажал в левой руке, как дирижёрскую палочку перед увертюрой.

– Дыши ровно, – бросил он ей через плечо, даже не глядя. Его внимание было приковано к тонкой щели между дверью и косяком. – Если станет страшно – не смотри на них. Смотри мне в спину. Спина никогда не врёт. Не умеет.

Снаружи послышался новый звук – короткий, металлический, скребущий шорох, будто что-то тонкое и упорное окончательно одолело сопротивление. Дверь, едва заметно, дрогнула и подалась внутрь, на сантиметр. Этого было достаточно.

Волк не стал ждать, пока её распахнут настежь, впуская в квартиру чужих людей и неведомые исходы. Он принял решение, которое было на грани безумия и гениальной тактики. Он сам резко дёрнул дверь на себя – открыл, но на своих условиях, в строго выбранную им долю секунды.

На лестничной площадке на миг застыла сцена, выхваченная из чужого, слишком мрачного фильма. Двое. Один, пониже ростом, присел у замка, в его руке блеснул тонкий стальной инструмент. Второй, более крупный, уже сделал шаг вперёд, его рука была протянута, чтобы толкнуть створку, а свободная лежала на скрытом под курткой выпуклости у пояса. Их лица, напряжённые и сосредоточенные, выразили чистейшее изумление. Они ожидали сопротивления, выламывания, стрельбы – но не того, что дверь сама распахнётся перед ними, как пасть.

Волк воспользовался этим микроскопическим замешательством. Он не замахнулся, не крикнул. Он просто двинулся вперёд, коротко и жёстко. Его правая рука со сжатой дубинкой нанесла точный, хлёсткий удар по предплечью того, кто тянулся к оружию. Раздался приглушённый хруст, не громкий, но отчётливый, и мужчина сдавленно ахнул, инстинктивно согнувшись и отступая назад, в темноту лестничного пролета. Второй, с отмычкой, рванулся было в сторону, его рука метнулась во внутренний карман. Но Волк был уже там. Он не стал бить дубинкой, а просто сбил его руку локтем, разрушив траекторию, и тут же, всей мощью плеча, толкнул его в стальные перила. Тот грохнулся о них спиной, воздух вырвался из его лёгких со звуком порванного мешка.

Всё заняло меньше десяти секунд. Десять секунд, в которых Вероника, застывшая с чашкой в руках, успела прочувствовать только одну, простую и ужасающую истину: насколько хрупко и уязвимо человеческое тело. Как легко его сломать. Как тихо оно может падать.

– Вперёд! – его голос, резкий и режущий, вырвал её из ступора. Он уже отступал назад, в квартиру, захватывая с пола её сумку с папкой. – Лифт нельзя. Он ловушка.

Они выскочили на площадку. Вероника, споткнувшись о порог, ринулась за ним вниз по лестнице. Её ноги были ватными, сердце колотилось где-то в горле, сбивая дыхание. Она цеплялась за холодные, липкие от времени перила, её колени дрожали и почти подкашивались на каждом повороте. Но она бежала. Потому что сверху, из темноты за спиной, уже поднимались тяжёлые, яростные шаги – сперва неуверенные, спотыкающиеся, а потом всё более быстрые, злые, полные мстительной уверенности. За ними погнались.

На улице, в слепящем свете серого дня, Волк не повёл её к той машине, что стояла у подъезда. Он даже не взглянул в её сторону. Вместо этого он резко свернул во двор, потянув её за собой в лабиринт из замшелых гаражей, заваленных хламом и пахнущих сыростью и бензином. Он двигался без колебаний, знал каждый поворот. И привёл её к другой машине – старой, потрёпанной иномарке цвета грязного асфальта, с потускневшими от времени номерами, которые сложно было разобрать. Он открыл пассажирскую дверь, почти втолкнул её внутрей, и только когда сам сел за руль, вставил ключ и завёл двигатель, который ожил с неожиданно здоровым, низким рокотом, он наконец посмотрел на неё. По-настоящему. Его взгляд скользнул по её лицу, задержался на белизне костяшек пальцев, всё ещё впившихся в ту глупую чашку, которую она, сама не понимая зачем, унесла с собой.

– Теперь понимаешь, – спросил он, выводя машину из тени гаражей и выезжая на проселочную дорогу позади квартала, – почему «наши» – никогда не твои? Почему «рядом» – самое опасное слово, которое ты можешь услышать?

Вероника сглотнула ком в горле. Её голос звучал хрипло и чуждо.

– Это был… мой коллега. Максим. Он написал. «Открой дверь. Это наши».

Волк кивнул, коротко, почти незаметно. Он не сказал «я же предупреждал». Его кивок был тяжелее любых слов. Он был констатацией древнего, неоспоримого закона дикой природы: доверие убивает. Холод в его взгляде сейчас был направлен не на неё. Он был обращён вовне, в мир, который только что показал ей свои настоящие зубы. Это был холод знания о правилах, которые нарушают, и о долгах, которые за это платят кровью.

– Они теперь будут искать не тебя, Вероника, – сказал он, ловко вливаясь в поток машин на крупной улице, теряясь среди сотен таких же невзрачных авто. – Им не нужна твоя жизнь. Им нужна папка. И флешка. Ты для них – просто носитель. Съёмный диск, который можно стереть, когда информация будет скопирована.

Эта фраза, такая расчётливо-бесчеловечная, должна была унизить, добить, превратить её в ничего. Но произошло обратное. Она вдруг разозлила Веронику так остро, так яростно, что весь ком страха в груди будто сгорел в одно мгновение. Стало легче дышать. В глазах проступила не слеза, а сухой, жгучий огонь.

– Я не носитель, – выдохнула она, и её голос приобрёл новую, твёрдую окраску. Она бросила эту дурацкую чашку себе под ноги. – Я человек. И это моя история. Моя.

Волк, не сводя глаз с дороги, коротко, почти неощутимо усмехнулся. И в этой усмешке, впервые за всё время, появилась едва уловимая, тёплая искра. Не снисхождения. А чего-то вроде уважения. Или интереса.

– Докажи, – ответил он просто. И это было уже не приказание, а вызов. Первый вызов, брошенный ей не как жертве, а как возможному игроку.

Глава 7. Предел близости

Новая квартира была кардинально иной. Не уютным, временным убежищем, а скорее операционной базой, спроектированной холодным, ясным умом. Располагалась она выше, на одном из последних этажей, за толстыми бетонными стенами нового, безликого жилого комплекса. Внутри – минимум мебели: простой диван, стол, пара стульев, всё современное и безличное. Но именно здесь прослеживалась чёткая, неоспоримая логика безопасности, которую Вероника отметила автоматически, по профессиональной привычке выстраивать в голове картину рисков и контрольных точек. Окна были закрыты не шторами, а плотными металлическими жалюзи с внутренней блокировкой. В крошечном коридоре, у входной двери, стояла маленькая, почти незаметная камера; её индикатор горел тусклым красным светом. Вероника мысленно отметила: она пишет не в облачный сервис, который могут взломать или отследить, а на локальный накопитель, физический диск где-то здесь же, внутри стен. Воздух пахл свежей краской, бетонной пылью и тишиной – не мирной, а вынужденной, настороженной.

И только когда дверь закрылась на все замки – их щелчки прозвучали как окончание очередного акта – пришла дрожь. Не от холода, хотя в квартире было прохладно. Это была внутренняя, глубинная вибрация, сотрясавшая её изнутри, когда адреналин, державший её на плаву все эти часы, наконец отступил, обнажив измождённые, оголённые нервы. Она сняла пальто, и движение далось с трудом: руки вдруг стали чужими, неуклюжими, то непомерно тяжёлыми, то невесомыми и не слушающимися. Она стояла посреди этой стерильной гостиной, слегка покачиваясь, и просто дышала, пытаясь вернуть ощущение реальности пола под ногами.

Волк исчез на минуту в соседней комнате, а затем вернулся. Он не спрашивал «как ты», не предлагал сесть, не произносил ничего из пустого набора успокаивающих фраз. Такие вопросы были бессмысленны, когда человек всё ещё мысленно бежит по лестнице, когда у него в ушах звучит скрежет отмычки, а перед глазами – чужие падающие тела. Он просто принёс ей бутылку холодной воды и небольшую, но продуманную аптечку, поставив их на стол.

– У тебя кровь на ладони, – констатировал он, его взгляд скользнул по её руке.

Вероника посмотрела вниз и только тогда увидела: на правой ладони, у основания большого пальца, кожа была содрана в кровоподтёк, из-под запёкшейся крови проступали ярко-розовые ссадины. Она не чувствовала боли – шок забрал и её. Должно быть, она зацепилась или ударилась о грубую штукатурку или металл перил, когда мчалась вниз, не разбирая дороги.

– Пустяки, – буркнула она, отводя взгляд. Это была автоматическая реакция, ширма.

– Не ври, – отрезал он спокойно, без упрёка, но так, что возражать было невозможно. Он подошёл, взял её руку за запястье и повернул ладонью вверх.

От его прикосновения всё её тело мгновенно напряглось, готовое к отпору, к защите. Но она не отдёрнула руку. Его пальцы были тёплыми, твёрдыми, но не грубыми. В них была неожиданная, почти хирургическая аккуратность, как у человека, который в совершенстве умеет и ломать, и собирать, и беречь – и делает осознанный выбор в зависимости от того, что или кого он держит в данный момент. Её собственная кожа под его пальцами казалась хрупкой, как папиросная бумага.

Он молча открыл аптечку, достал антисептик, ватные диски. Движения его были экономичными, выверенными. Он протёр ссадины, и Вероника наконец почувствовала знакомое, обжигающее жжение, заставившее её вздрогнуть. Он заметил это, но не остановился, лишь чуть ослабил хватку. Затем он наклеил на рану несколько тонких, почти невесомых пластырей, аккуратно разглаживая их края. Всё это время она ловила себя на том, что смотрит не на свою ладонь, а на его руки. На узловатые, сильные суставы пальцев, покрытые сеткой старых, белесых шрамов – следы не ножевых порезов, а скорее сломанных костяшек, не раз заживавших и сраставшихся. На то, как уверенно, но без лишнего давления он фиксировал её запястье, полностью контролируя ситуацию. И следом за вниманием, за этим пристальным изучением, возник стыд – острый, обжигающий. Не время. Не место. Не тот мужчина. Это была мысль из старого, рухнувшего мира, и она прозвучала фальшиво.

Чтобы вернуть себе контроль над собственной головой, над потоком мыслей, она заговорила, и голос её звучал немного резче, чем нужно.

– Ты всегда так… всё контролируешь? Каждое движение, каждый шаг?

Он не поднял глаз, заканчивая своё дело.

– Я всегда так выживаю, – ответил он просто, как если бы говорил о необходимости дышать. – Контроль – это не роскошь. Это расстояние между жизнью и смертью. И оно измеряется в деталях.

Она медленно вынула свою руку из его хватки, когда он закончил. Ладонь теперь пульсировала ровной, чистой болью, напоминающей о реальности.

– А я? – спросила Вероника, поднимая на него взгляд. В её глазах стоял прямой, неубранный вызов. – Я тоже выживаю по твоим правилам? Или ты меня просто таскаешь за собой, как этот… этот носитель информации? Как беспомощный груз?

Он замер на секунду, отложив в сторону упаковку с пластырями. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнула тень размышления, будто он перебирал варианты ответов, отбрасывая те, что прозвучат как ложь или слабость.

– Если бы я тебя «таскал», – произнёс он наконец тихо, но с такой чёткой артикуляцией, что каждое слово легло отдельным весом, – ты бы уже не задавала вопросов. Ты бы либо молчала, либо была где-то в совсем другом месте. Я не таскаю. Я предлагаю тебе держаться рядом. Это разное. Первое – это принуждение. Второе – это выбор. Пусть и выбор из двух зол.

Вероника почувствовала, как внутри неё поднимается новая волна – не страха, а чего-то более тёмного, более личного. Желание спорить, бить по больному, проверить на прочность эти границы, которые он так чётко очерчивал. Она встала со стула слишком резко, сделав шаг в его сторону, и оказалась к нему ближе, чем планировала. Теперь между ними было меньше метра. Она услышала собственный голос, опустившийся на полтона ниже, ставший глубже, хриплее.

– А если я не хочу просто «рядом»? – выдохнула она, и в вопросе этом была не только дерзость, но и искреннее, пугающее любопытство. – Если мне нужно понять, кто ты такой, когда не играешь в своего Волка? Когда не защищаешь, не командуешь, не обрабатываешь раны? Кто ты тогда?

Он не отступил. Напротив, он приблизился на полшага, не касаясь её, но пространство между ними внезапно сжалось, стало тесным, заряженным, как перед грозой. Вероника ощутила исходящее от него тепло, уловила лёгкое движение воздуха от его дыхания на своей коже, и от этого по всему позвоночнику разом прошёл холодный, ясный ток. Это не было страхом. Это было осознанием силы, находящейся в непосредственной близости.

– Тогда спроси прямо, – сказал он. Его голос тоже изменился, потерял оттенок отстранённой инструкции. В нём появилась низкая, вибрационная нота.

Она не нашла правильных, красивых, безопасных слов. Все они остались в том мире, где важны формулировки. Вместо этого её тело приняло решение за разум. Она подняла левую руку – ту, что была не травмирована – и положила ладонь ему на грудь, прямо над сердцем. Это был и жест проверки – твёрдый ли, реальный ли; и провокация – что он сделает; и немой вопрос, и просьба о подтверждении его реальности одновременно.

Он не сдвинулся с места. Не отстранился. Не схватил её за руку. Он просто стоял, выдерживая её прикосновение, и смотрел на неё таким взглядом, будто читал не её лицо, а ту смутную, неоформленную правду, которую она сама боялась признать где-то в самых потаённых глубинах.

– Скажи «стоп», если нужно, – произнёс он тихо, почти беззвучно, оставляя за ней последнюю лазейку, последнюю видимость контроля.

Она не сказала. Не смогла. Не захотела.

Его поцелуй не был нежным, но и не был грубым. Он был… внимательным. Целенаправленным. Как допрос, который ведут не словами, а кожей, дыханием, самим фактом вторжения в личное пространство, превращённое в общее. Вероника ответила. И в её ответе, в том, как её губы приоткрылись, как тело подалось навстречу, было слишком много накопленной за этот день пустоты, одиночества, невысказанного ужаса и ярости. Она почувствовала, как рациональная часть её сознания, всегда державшая всё под контролем, наконец отпускает вожжи. Её тело переставало быть аргументом в споре, инструментом для достижения целей или обузой. Оно становилось единственной доступной в эту секунду правдой.

Он отстранился первым, всего на миллиметр, чтобы увидеть её лицо, заглянуть в глаза. Его дыхание было чуть сбившимся.

– Это не способ забыться, – сказал он хрипло, и в его голосе звучало предупреждение, обращённое, казалось, в равной степени и к ней, и к самому себе. – Я не подушка для слёз и не транквилизатор. Я не даю себя использовать.

Вероника выдохнула, и в этом выдохе, наконец, не было ни игры, ни расчёта, ни попытки что-то доказать. Только обнажённая, страшная честность.

– Я тоже, – прошептала она. – Но я… хочу. Не забыться. Просто… хочу.

Он задержал на ней взгляд ещё на одну долгую, тяжёлую секунду, будто ставил внутри себя окончательную подпись под принятым решением, осознавая все его последствия. Затем, не проронив больше ни слова, он взял её за руку и потянул за собой в соседнюю комнату, туда, где стоял лишь матрас на полу, накрытый простым серым бельём.

Дальше мир сузился до элементарных, неоспоримых величин: до тепла кожи, сбрасывающей чужую, пахнущую страхом одежду; до шороха ткани о бетонный пол; до прерывистого дыхания, смешивающегося в темноте; до глухого, сильного стука её собственного сердца, которое колотилось в груди так яростно, будто требовало своего неотъемлемого права – права на жизнь, на чувство, на этот островок реальности посреди хаоса.

Ночью Вероника лежала рядом с ним в темноте и не спала. Он не обнимал её, не прижимал к себе с собственнической силой, не делал вид, что между ними что-то изменилось навсегда. Он просто был рядом. Близко. Его спина была обращена к ней, но расстояние между их телами можно было измерить сантиметрами. И от этой близости, от этого немого признания её присутствия в его личном пространстве, было одновременно и спокойнее, и в тысячу раз страшнее. Тишина, плывущая в комнате, казалась временной, искусственной, как затишье в глазу циклона. Она была тонкой плёнкой, натянутой над бездной того, что они оба запустили в движение и что уже, возможно, не смогут остановить.

Глава 8. Ложные спасатели

Утро пришло не с первыми лучами, а с приглушённым гулом города, просачивающимся сквозь металлические жалюзи, и с осознанием, что прошлая ночь была не сном, а скорее, ещё одним слоем новой, тревожной реальности. Вероника проснулась раньше, лежала и слушала ровное, тихое дыхание Волка рядом. Он спал – или делал вид, – но даже во сне его тело сохраняло лёгкую, готовую к мгновенному действию напряжённость. Она осторожно поднялась, накинула на плечи его же футболку, пахнущую кожей и мятой, и вышла в главную комнату. Тишина здесь была иной – звенящей, выжидательной.