Графиня

– Свят, свят, – пробормотал он себе под нос.

– Ты ж в Бога не веришь, – прошептал ему Демид.

– А тут, кажись, не будет лишним вспомнить молитвы, каким мамка в детстве учила. Кто это?

– Эй, дед, – прокричал Демид, не рискуя сделать шаг, – ты кто такой? Как сюда попал?

– Может, это кто из прислуги остался? – спросил Василий.

– А чего бы он тут делал? – шепотом ответил ему Демид. – Он бы с голоду помер: двери на замок снаружи были закрыты же. Хотя худющий, как скелет… Дед! – снова прокричал Демид. – Ты кто?

Примерно в десяти метрах от Демида и Василия у стены стоял сутулый, худой старик, который бился головой о ту самую стену и никак не реагировал на зовущих его мужиков. Он что-то монотонно бормотал себе под нос и продолжал стучать лбом о стену.

– Дед, – окрикнул его Демид, медленно делая шаг вперед, достав из сапога нож, который пока держал за спиной, – а, дед? Ты откуда здесь?

Когда мужики вполовину уменьшили расстояние между ними и странным стариком в пижаме, что бился головой о стену, тот замер. Демид перекрестился по примеру товарища, который уже это делал повторно.

– Выходит, когда нам страшно, то мы Бога зовем? – ухмыльнулся Василий.

– Мужикам ни слова, – ответил ему Демид. – Дед?

Старик не шевелился. Демид и Василий тоже остановились, разглядывая этого странного деда: потрепанная пижама, немного взъерошенных седых волос на голове, бледная кожа на поросших небольшой щетиной морщинистых щеках. Глаз видно не было, но было понятно, что из-за чрезмерной худобы они буквально впали. Из-под рукавов висели худые, бледные руки с длинными пальцами.

– Катя, – пробубнил дед. – Катюша, это ты? Тук-тук, Катенька. Открывай.

Сказав это, старик повернулся лицом к Демиду с Василием, и те, на пару вскрикнув, принялись креститься и пятиться назад, глядя на того, кто теперь медленно шагал в их сторону.

– Он что – слепой? – бормотал себе под нос Демид, выставив перед собой нож. – Где его глаза? Васька, мать твою! Где его глаза?

– Ты мать мою не вспоминай, – продолжая креститься, ответил Василий, – а вот глаз у него и вправду нет. И он не просто слепой, дурная твоя башка: он дохлый! Дед! – крикнул Васька. – Пошел прочь! Дед, слышал?!

Но старик без глаз никак не реагировал. Он продолжал надвигаться на кричащих, перепуганных мужиков, бормоча под нос имя той, что когда-то была его женой.

– Катя, я не хотел, – сказал он. – Я буду беречь наш дом, Катюша. Обещаю. Я не дам его в обиду. Слышишь, Катя. Катерина? Покажись мне, прошу тебя…

Неживой старик замер.

– Катенька, – улыбнулся он беззубой улыбкой, – душа моя… Не уходи.

Казалось, он смотрит куда-то за спину Демида и Василия, хотя смотреть он, разумеется, не мог: старик был мертв, причем уже очень давно, и погребен был в склепе за часовней недалеко от дворца, который он некогда достроил для себя и своей молодой жены.

– Куда он смотрит? – спросил Василий у Демида, сам не рискуя обернуться. Демид же, не задумываясь, повернул голову и увидел ту, которой так обрадовался неживой старик: за их спинами совсем рядом стояла молодая, прекрасная женщина. Вероятно, такой она была, когда была жива. Сейчас же на Демида смотрели злые, черные глаза на бледном, неживом лице. Ее светлые локоны лежали на плечах и на груди, белое, простое платье безупречно сидело на ее утонченной фигуре, но все это не меняло того факта, что она была мертва. И в этом Демид не сомневался.

– Да сколько вас здесь? – спросил он.

– Катя… – пробормотал неживой старик и быстро-быстро зашагал несвойственным для стариков резвым шагом.

И Василий, и Демид закричали. Демид, выставив вперед нож, попытался сделать выпад в сторону надвигающегося деда, но снова посмотрев на его жуткое лицо, бросился к окну, которое было совсем рядом. Открыв его, он обернулся и не поверил своим глазам: Васька, который, казалось, лишь мгновение назад был рядом, стоял теперь лицом к стене и бился о ту лбом вместе с неживым стариком, который снова делал то же самое.

– Вася, – держась за створки окна, проговорил Демид, – Вася!

– Он не ответит, – раздался нежный женский голос, – он остается. А ты уходи.

Демид взглянул на ту, что стояла теперь так близко, и ему показалось, что он знает ее вечность: эти глаза, эта улыбка… Она была так красива.

– Смотри, – сказала Екатерина и приложила ладони к своему лицу, снимая то с себя, словно маскарадную маску. – Гляди на меня, Демид.

Он посмотрел в ее руки, в которых действительно теперь лежала лишь маска, и поднял взгляд на ее лицо, которого теперь не было: вместо него была лишь пустота, темнота, которая затягивала и манила к себе. Ему хотелось слезть с подоконника и подойти к ней, но он, переборов себя, сказал лишь одно слово: «Нет». Перекрестившись, Демид прыгнул.

Графиня подошла к Василию, что стоял теперь один. Он продолжал биться лбом о стену, старик же исчез, словно его и не было, ведь графиня не допускала, чтобы он к ней приближался. Она снова приложила маску к пустоте, что была у нее вместо лица, улыбнулась бледными губами человеку, который хотел ограбить ее дом, положила свою холодную руку ему на плечо и шепнула на ухо:

– Тук, тук, тук…

И исчезла. А Василий, взрослый мужик, стоял и бился лбом, еле заметно шевеля губами и шепча имя:

– Катя…

– Вот это хоромы, – задумчиво сказал Митька, то и дело накручивая вокруг пальца веревку от мешка. – А хорошо эти богачи устроились, да? Ни работы тебе, ни забот. Родился графом – и жируешь всю жизнь. Только выбирай, какой наряд сегодня на себя напялить.

После этих слов он раскрыл платяной шкаф в одной из комнат и выбросил из него на застланную белой простыней кровать несколько женских платьев.

– Смотри, как бы их обладательница не пришла к тебе ночью с требованием вернуть, – захохотал Николай.

– Лишь бы она меня не съела, – ответил Митька, растянув перед лицом товарища широкое платье, некогда принадлежавшее, вероятно, весьма полной даме. – Эта барыня, видать, любила покушать, – рассмеялся Митя.

– Здесь пусто, – сказал Коля, – айда дальше. Оставь ты эти платья!

– Я Марфуше своей одно привезу, – рассмеялся Митька и затолкал платье в мешок. – Ушьет…

Они вышли в длинный коридор и посмотрели вперед.

– Здесь когда-то висели подсвечники, – сказал Николай, указывая на стену. – Надеемся, их не вывезли, и мужики найдут их внизу.

– Ты только погляди, какие двери… Прямо царские покои! Закрыто…

– Отойди, – скомандовал Коля и, когда Митя отошел, плечом выбил замки и открыл дверь. – Хозяйская, – сказал он, – комната кого-то из графьев.

– Как пить дать, – закивал Митька, входя в графские чертоги. – Ты только погляди на эту кровать… Ох, я бы здесь так выспался!

Митька с разбегу запрыгнул на высокую кровать под огромным балдахином. В воздух поднялась пыль, но он этого даже не заметил. Сложив руки за голову, он, довольно улыбаясь, прикрыл глаза.

– Чтоб я так жил, – мечтательно сказал он.

– Тогда был бы сейчас там же, где и графья эти, – буркнул в ответ Николай, проверяя ящики комодов. – Так, вот вещица занятная, – сказал он, доставая из-под стопки старого белья серебряный портсигар. – Да иди ты сюда, валяешься там! Смотри.

На портсигаре были выгравированы три искусно написанные буквы А.

– Первая находка, – кисло проговорил Коля. – Маловато будет для такого огромного дворца.

– Самое ценное достанется Петьке: вот так повезло парню, – расхохотался Митька. – Там наверняка ящиками грузят сейчас. Дай разглядеть портсигар.

– Ладно, идем дальше, – сказал Николай, отдавая находку товарищу. – Эта комната огромна, но отсюда все вывезли. И все же портсигар – хороший признак. Это говорит о том, что на этом этаже жили хозяева.

Зайдя в несколько комнат, в которых, кроме накрытых все такими же белыми простынями, больше ничего не было, Дмитрий и Николай снова оказались у закрытых на ключ дверей, роскошью которые не уступали, пожалуй, и дверям, ведущим в царские покои сверженных в Петербурге царей.

Лишь с третьей попытки мужикам удалось выбить двери, и, как только те распахнулись, и Коля, и Митька ощутили, как из той комнаты подуло холодом.

– Окно, что ли, открыто? – удивился Митька и вошел в покои, в которых уже давно никто не жил.

– Странно, – сказал Коля. – В каждой комнате, где мы побывали, вся мебель была накрыта простынями. Но только не в этой.

– Вот, смотри, – сказал Митя и указал на раму, накрытую красным покрывалом, – только здесь закрыли.

– Погоди, – отмахнулся Николай, – я нашел то, что мы искали.

В противоположном от большой кровати углу на невысоком комоде стояла тяжелая шкатулка весьма причудливой работы: вещь наверняка старинная и выполнена искусным мастером.

– Там что-то трясется, – довольно улыбаясь, сказал товарищу Коля. – Тяжеленькое! Украшения, драгоценности… Я уверен, это они.

– Открывай! – глаза у Митьки загорелись.

– Не могу, – крутя в руках шкатулку, ответил ему Николай. – Видимо, ключ нужен. Или же здесь замок с секретом.

– Ладно, бросай в мешок, потом разберемся. Наконец-то!

За их спинами раздался шум. Мужики обернулись и увидели, что красное, тяжелое покрывало, что висело на золоченой раме, упало и лежало теперь на полу.

– Зеркало, – махнул рукой Митька, – там – зеркало! Большущее…

– Ты затронул это покрывало, когда смотрел? – спросил его Коля, все еще стоя со шкатулкой в руке.

– Да вроде нет, – пожал плечами Митя. – Само упало. Сквозняк!

Он подошел к зеркалу, в которое можно было увидеть себя в полный рост, и, заглянув в него, замер на месте.

– Коля, – тихо сказал он. – Откуда она здесь?

– Кто? – удивился Николай, поставил на комод шкатулку с драгоценностями и направился к товарищу.

– Она, – медленно обернулся Митька и снова сделал удивленный взгляд. – Она же только что была здесь…

Он почесал затылок, глядя в сторону окна, закрытого шторой.

– Что ты брешешь? – пробурчал ему Коля. – Кто здесь может быть?

Он поравнялся с Митькой, взглянул в зеркало и стал креститься.

– Ты видишь ее? – тихим, испуганным голосом спросил его Митя.

– Вижу, – так же тихо ответил ему крестящийся Николай.

– А ты чего крестишься? – снова спросил его Митька, не зная, как реагировать на женщину, чья спина отображалась в зеркале, словно она стояла у окна, отвернутая от мужиков.

– А чего еще делать-то, ежели не креститься? – шепотом вопросом на вопрос ответил Коля и обернулся. Митя сделал то же. – Как такое возможно?

Мужики, не увидев за собой никого, снова повернулись к зеркалу и оба громко вскрикнули: отвернутая от них женщина стояла теперь ближе, чем была мгновение назад.

– Чур меня, – перекрестился и Митька, – кто она такая?

– Не знаю, – ответил Николай, желая не смотреть, но в то же время не имеющий возможности отвести взгляд от стоявшей за ними к ним спиной светловолосой женщины, одетой в длинное, белое платье.

Не оборачиваясь, мужики стали медленно двигаться в сторону, приближаясь к выходу.

– Стой, – сказал Николай Митьке, который уже переступал порог комнаты, – а шкатулка?

Коля зашагал к комоду, на котором стояла шкатулка, и лежал приготовленный для нее мешок, и он уже почти дошел, когда услышал какой-то шорох. Он посмотрел вбок, туда, где висело зеркало, в которое он глядел несколько мгновений назад, и увидел, как из-за позолоченной рамы, обхватывая ее тонкими, бледными пальцами, выбирается рука. Николай закричал на всю комнату, указывая в сторону зеркала пальцем. Митька же хотел посмотреть туда, но не успел: его словно что-то затянуло в коридор, громко хлопнув перед его носом дверями. Замок, который они с Колей несколько минут назад сломали, громко щелкнул.

– Нет, – проговорил Митя и принялся дергать резную ручку. – Коля! – закричал он. – Николаша! Коля! Не дури! Отворяй!

Но Коля не отвечал, как бы громко его ни звал Дмитрий.

– Потеряли кого? – раздался откуда-то со стороны старческий голос.

Митька взмахнул руками, отпрянул от двери и снова принялся креститься. Он посмотрел вправо – никого, повернул голову влево и увидел в коридоре в нескольких метрах от себя сгорбленную старуху, что смотрела прямо на него. От испуга Митька попятился, но врезался спиной в стену и повалился на пол. Старуха медленно перебирала своими старыми ногами, приближаясь к нему.

– Потеряли кого, любезный? – повторила она.

На ней было надето длинное, черное, пышное, траурное платье, на голове седая копна волос была уложена в прическу, на шее висели бусы, которые, несмотря на чувство опасности, все же привлекли внимание Дмитрия, но больше всего его удивили глаза бабки – казалось, она не могла ими видеть, ведь они были полностью белыми, и все же она уверенно шагала по красной ковровой дорожке.

– Сгинь! – крикнул ей Митя, поднялся на ноги и побежал в обратную сторону – ту, с которой он и пришел вместе с Николаем, но сделав всего несколько быстрых шагов, Митька остановился как вкопанный и заорал пуще прежнего: жуткая старуха снова стояла прямо перед ним.

– Вас что, не учили манерам, молодой человек? – по-стариковски спросила его бабка, и Митя понял, что еще его так в ней пугало: ее кожа была не просто морщинистой и бледной, она была мертвенно-серой. Редкие зубы во рту старухи, которые выглядывали из-за тонких, белых губ, были желтого цвета, а, оказавшись теперь так близко к этой бабке, взявшейся здесь не пойми откуда, Митька почувствовал, как от нее противно воняло. И вонь эта была не чем иным, как трупным смрадом.

– Катенька, – вдруг сказала старуха, глядя, казалось, куда-то в сторону, – ты только посмотри, милая моя, какие нынче пошли гости.

– Время такое, дорогая Елизавета Никитична, – произнес приятный, женский голос за спиной у Дмитрия. Он обернулся и увидел прелестную молодую женщину в белом платье, со светлыми локонами, что спадали ей на плечи и грудь, и с грустными зелеными глазами. – Митенька, – сказала она и протянула бледные руки, – куда же ты так бежишь? Неужто от меня?

Митя не знал, что ответить, лишь стал пятиться к стене.

– Нехорошо, любезный, ох, как нехорошо, – пробормотала старуха, протянув вперед морщинистую руку с покрученными пальцами. – Это был мой подарок Андрюше, а вы так бесчестно его себе присвоили.

Митька, когда понял, о чем говорит бабка, принялся быстро проверять свои карманы и, нащупав серебряный портсигар, тут же извлек его и протянул старухе.

– Верни на место, – вмиг изменившимся злобным голосом сказала молодая женщина, – верни туда, где взял.

– Хорошо, – дрожащим голосом пробубнил Дима, – хорошо. Сейчас же верну. Туда?

Он указал в сторону, где располагалась комната графа, в которой Николай и нашел портсигар.

– Я отнесу, да? – пытаясь улыбнуться, снова спросил Митя и стал медленно двигаться по направлению к покоям Аронова Андрея, супруга Екатерины.

Сделав несколько шагов под пристальным наблюдением двух мертвых графинь: Екатерины и Елизаветы, Митя почти поверил в то, что сейчас сможет уйти от них, однако, как только он повернулся к ним спиной, прямо перед ним снова оказалась молодая графиня, но в этот раз вместо ее милого личика была пустота, и Митька не мог понять, как это: он смотрел туда, где было женское лицо, но не видел ничего, кроме черноты, которая, казалось, засасывала его в себя.

– Графиня, – только и сказал он. Глаза его округлились, горло сдавило что-то, чего он не видел. Не имея возможности ни пошевелиться, ни сделать вдох, Митя, осознавая, что это последнее, что он видит в своей жизни, смотрел в темную пустоту, что поглощала его. Сосуды в глазных яблоках стали лопаться, что-то лопнуло в голове. Из глаз, носа и ушей тонкими струйками потекла кровь, после чего Митька упал замертво.

Бледные, тонкие, женские пальчики забрали из грязных рук простого мужика серебряный портсигар.

Сашка жевал мягкое, прошлогоднее яблоко, лениво обследуя полупустые комнаты второго этажа дворца.

– Скукота, – сказал он, выбрасывая на пол ящики одного из комодов. – Тряпки, тряпки, тряпки…

– У меня здесь фотокарточки в рамках, – довольно прокомментировал свои находки Гаврила, после чего разбил стекло, выбросил черно-белую фотографию, а серебряную рамку затолкал в мешок. – Тут еще книги какие-то…

– Что за книги? – спросил Сашка, примеряя на себя относительно новый мужской пиджак, что висел в шкафу.

– А почем мне знать? – буркнул Гаврила, бросая книжки в мешок к рамкам, – я же грамоте не обучен.

– А какой с нее прок? С грамоты той… Я вот немного читать умею. И что? В правители заделаться теперича?

– Э, брат, не скажи, – ответил Гаврила. – Ребятишек своих я в школу отправил. Пущай хоть они читать да писать научатся. А мне уже без надобности… В детстве батя лупил, чтобы я коровник чистил, а книжек дома отродясь не было. Если Миша разрешит, возьму одну из этих своим домой.

– Там внизу целая библиотека, – махнул рукой Саша, – что-то, да прихватишь.

Мужики вышли из комнаты, которая когда-то служила во дворце гостевой, направились к следующей, но, в отличие от предыдущих, она была закрыта на ключ.

– Ломай, – улыбнулся Сашка, и Гаврила, мужик крепкий и здоровый, приложился к двери плечом.

– Ох и пыльно же здесь, – закашлял Александр, – такое впечатление, что сюда не входили лет сто, а то и больше.

– Больше, – сказал Гаврила, что подошел к женскому туалетному столику, – я хоть читать и не умею, считать-то кое-как пришлось научиться. Погляди, что здесь написано?

Он протянул Сашке маленькую черную тетрадочку, на первом листе которой красивым почерком был написан год: «1742».

– Да это дневник! – удивился Сашка.

– Дневник? – сведя брови, переспросил его Гаврила. – Это что такое еще?

– Барышни и всякие графы, подобные тем, что жили здесь, в такие тетрадки записывали свои страдания и муки сердечные, – расхохотался Саша. – Другим-то они поди не маялись, несчастные. Не то, что ты в своем коровнике.

– А ты откуда знаешь о таких вещах? – ухмыльнулся Гаврила.

– Да сестра моя все себя фрейлиной при императрице представляла в детстве, все мечтала при дворце оказаться. Вот она мне и рассказала. А уж откуда она это прознала – почем мне знать?

– И что в этом дневнике написано? – спросил Гаврила.

Сашка уставился в тетрадку, пытаясь разобрать слова, выведенные почти двести лет назад женской рукой.

– Але… Александра! – радостно прочитал он по слогам. – Барышню, что это писала, звали, как и меня.

– Вот радость-то какая, – снова ухмыльнулся Гаврила и тронул высохшие цветы, что, покрытые толстым слоем пыли, стояли в вазе – они тут же рассыпались в пыль. – Это все, что ты смог прочитать? Тоже мне – грамотей… Ладно, клади в карман. Потом разберемся с твоей Александрой. Если ее комната была закрыта столько лет, как знать, может быть, здесь осталась не только тетрадка…

В том же ящике туалетного столика, где лежала черная тетрадка, Гаврила нашел женское зеркальце, протерев от пыли которое, он тут же положил в свой мешок. В шифоньере Сашка нашел два женских наряда, изъеденных молью. Всюду в комнате висела паутина, в которой были высохшие тельца мух и пауков, когда-то на них охотившихся. Поглядев на постель, Сашка скривился и сказал, что в хлеву, в котором он раньше спал, было чище, чем здесь.

– Допустим, графы, князья или кто здесь хозяйничал… – размышлял Гаврила. -Допустим, они уехали даже два года назад. Но эта комната была закрыта намного раньше, и все эти годы ее не открывали. Почему?

– Саша… – раздался женский голос.

– Ты это слышал? – спросил Гаврилу Сашка. – Мне же не показалось? Меня кто-то позвал?

– Саша…

– Не показалось, – ответил Гаврила и, положив мешок на пол, направился к двери, чтобы выглянуть в коридор.

– Моя Саша… – снова проговорил тот же женский голос, и мужики, выглядывая в коридор, поняли, что та, что это сказала, находилась в этот момент за их спинами в комнате, а вовсе не снаружи. Обернувшись, они оба охнули и, словно сговорившись, перекрестились.

– Барыня, – сглотнув ком в горле, проговорил Гаврила, – вы как здесь оказались?

Выпучив глаза, он смотрел на девицу, что сидела на той грязной постели, отвернутая от них с Сашкой. На ней было белое платье и полупрозрачная фата, покрывающая лицо и светлые, распущенные волосы.

– У меня был гребень, – нежным голосом проговорила девица, никак не реагируя на мужиков, что крестились за ее спиной, – это был подарок отца: слоновая кость и драгоценные камни… Мой любимый гребень. Но я не нашла его. Его нет во дворце. Моя милая, моя дорогая Саша… Вероятно, он остался у нее. Верно… Ведь я сама его ей и отдала…

Вдруг девица повернулась, посмотрела на Гаврилу с Сашкой, улыбнулась и спросила:

– А вы не видели Сашу?

– Ну, я Саша, – довольно заулыбавшись, ответил Сашка и зашагал вперед. О том, что той девицы, что сидела на пыльной постели, там не было еще минуту назад, он уже не думал…

– Нет, – смутилась девица, – моя Саша – это Александра. Это ее комната. Я прихожу к ней каждый день, а ее нет… Куда она ушла? У нее же мой гребень…

– Барыня, – кланяясь и вспоминая, как ранее, до революции, подобало обращаться к лицам высших сословий, спросил Гаврила, все еще стояв, где и стоял, – простите, а как вы могли к ней приходить каждый день, ежели комната эта была закрыта, и тут, как мы видим, давно уж никто не бывал?

Девица встала, не сводя с него своих зеленых глаз, сокрытых за полупрозрачной фатой. Пройдя мимо Сашки, она, не обратив на него никакого внимания, подошла вплотную к Гавриле.

– Я вхожа в каждую из этих комнат, – прошептала она ему на ухо, и от холода, что шел от ее ланит, по шее взрослого мужика побежали мурашки. – Я могу пройти туда, куда захочу, – продолжила нашептывать ему девица. – Это мой дом, и он останется моим навеки. И замки мне не помеха. И тебе не помеха. Потому ты прямо сейчас пойдешь вниз, выйдешь во двор, обойдешь его, обойдешь часовню, сорвешь замок на склепе, войдешь туда и присоединишься ко мне. Ты будешь со мной, даже если будешь испытывать голод, даже если замерзнешь или один из членов тела твоего не будет более слушаться тебя – ты останешься там со мной.

– Да, графиня, – ответил Гаврила и, развернувшись, зашагал вниз исполнить волю своей госпожи.

– Гаврила! – закричал ему вслед Сашка. – Эй, ты куда! Постой! Что ты ему сказала, ведьма?

Графиня обернулась, и Сашка замер на месте: под ее фатой была пустота.

– Лицо… – проговорил он. – Твое лицо…

Бледные руки подняли полупрозрачную белую фату, и Сашка, глядя в черноту, которая страшила и манила одновременно, упал перед графиней на колени. Графиня же, склонившись, коснулась своей рукой заросшего грязной, редкой бородой подбородка и приблизила его к себе. Сашку затрясло: он видел, как что-то светлое просачивалось сквозь его лицо, он понял, что его душу засасывала та темнота, та черная пустота, которая и являлась самой графиней, но видел он это словно со стороны, как если бы стоял рядом. А потом его тело упало замертво, а графиня, что высосала из него всю его жизнь, выпрямилась и, выйдя из комнаты, закрыла за собой двери, лишь взмахнув рукой.

Душа Сашки, ничего не успев понять, осталась стоять рядом со своим телом в грязной, пыльной комнате, в которую никто не входил почти двести лет. А Гаврила тем временем, голыми руками сорвав замок с фамильного склепа семьи Ароновых, растягивая на своем лице дурацкую улыбку, улегся на каменную крышку гроба Екатерины Ароновой. Он лежал там так же, как в далеком тысяча семьсот сорок втором году лежал Андрей Аронов: вдовец, только-только похоронивший здесь молодую супругу. Однако графа тогда от верной смерти спас его камердинер. Гаврилу же спасать было некому…

– Вот это красота! – сказал Пашка, тот, что был помоложе и посветлее.

– Ничего красивого в этом не вижу, – недовольным голосом ответил второй Павел: тот, что был старше с черными кудрями на голове. – Книжки… Что в них такого?

– Ты представляешь, какую можно библиотеку открыть, если собрать все книги всяких царьков в одном месте?

– Не представляю, – томно ответил Павел. – Давай вернемся в эту комнату потом. Тут слишком много. Можно сразу кобылу с телегой завозить и грузить, ежели телеги хватит.

– Да… Любило это семейство читать, – мечтательно произнес Пашка, разглядывая стеллажи и бесчисленное количество книг на них. – Я бы прочел все эти книги.

– А ты где так читать-то полюбил, ученый ты наш? – расхохотался второй мужик, после чего высморкался прямо на пол.

– Бабушка моя работала у одних богатых, знатных людей гувернанткой, – ответил Пашка, листая томик в красном переплете, – вот она меня с детства грамоте-то и обучила. Барин тот, чьих детей она учила, много ей книг подарил в свое время. Вот я всех их и перечитал.

– Барины, гувернантки, графья, князья, прочая срамота… тьфу! – Павел сплюнул себе под ноги. – Власть должна быть у народа, понял?