Междумирье. В поисках Перуна.

Татьяна Евреинова

Междумирье. В поисках Перуна.

Пролог. Сеть над Землёй

Говорят, у каждой планеты есть душа.

У Земли – особенно сильная.

Она дышит лесами, поёт в реках, шепчет сквозь листву и камень. В её глубинах хранится память не только о том, что было, но и о том, что ещё не родилось. Её сердце бьётся в каждом корне, в каждом вздохе ребёнка, в каждом закате, что тонет в морской глади.

Мир держится не на камне, а на памяти.

Но есть силы, что не знают ни песен, ни слёз, ни тепла прикосновения.

Они приходят из холодной пустоты, где нет ни жизни, ни смерти – только голод. Бесформенный. Вечный. Безымянный.

Их называли по-разному: «чужими», «тенью за звёздами», «серыми». У них не было тел – лишь разум, выточенный изо льда, и жажда, что не утолялась веками. Их существование держалось на энергии, вырванной у живых миров.

Когда они впервые увидели Землю, их холодные сенсоры дрогнули.

С поверхности планеты поднималось странное сияние – не тепло, не свет, а дыхание человеческого духа.

Радость и любовь ускользали, как утренний туман сквозь пальцы.

Но страх? Боль? Отчаяние?

Они были густыми, как смола. Тяжёлыми, как камни в груди. Их можно было собрать.

Хранить.

Пить.

Так началась охота.

Из чрева корабля, похожего на перевёрнутое металлическое блюдце, выползла сеть – невидимая, но ощутимая в каждой бессонной ночи, в каждом вздрогнувшем сердце. Она оплела небо, пронзила атмосферу, легла на города и поля, как паутина на лицо спящего.

Земля стала фермой страха.

Страх кормит тьму. Но даже в кошмаре жива искра.

Но ненасытность не знает меры. Им показалось мало страха и смерти. Они захотели большего – самой сущности планеты, её ядра, её памяти. В их холодных расчётах рождался план великой жертвы: гибель Земли должна была стать вспышкой, чьё излучение насытит их на тысячелетия.

Цивилизации, питающиеся смертью, обречены на голод.

Однако Земля – не безмолвный камень, брошенный в пустоту. В её недрах живёт сознание, древнее, чем человек, чем сама история. Из её воли рождаются силы, что люди позже назовут богами. Они – не просто хранители, но проявления самой планеты, её мысли и чувства, воплощённые в образах света и грозы, воды и пламени.

Жизнь начинается там, где кончается страх.

И когда сеть сомкнулась над небом, когда дыхание Земли стало прерывистым, они пробудились. Так началась великая борьба – не за жизнь одного мира, но за право света существовать во Вселенной.

Глава 1. Огонь Сварога и Тень Сети

Две с половиной тысячи лет назад

В безмолвии космоса, где даже свет звёзд кажется дыханием вечности, неподвижно висел корабль – гигантский, как луна, и столь же безмолвный. Его форма напоминала металлическое блюдце с прозрачным куполом, под которым мерцали огни, похожие на дыхание спящего разума. Гладкая поверхность корпуса отражала холодное сияние звёзд, и казалось, будто сам космос смотрится в это зеркало, не узнавая себя.

Из чрева корабля вырвалась сеть – тончайшая, как паутина света, но несущая в себе мощь разрушения. Она расправилась над планетой, накрывая небесный свод, и переливалась красными, синими и фиолетовыми всполохами, словно ткань мироздания была разорвана и зашита заново. В этом сиянии не было жизни – лишь холодная гармония расчёта, чуждая дыханию Земли.

В хаосе жизни спрятана энергия, которую не измерить.

Внутри корабля царил полумрак. Перед мерцающим экраном неподвижно сидело существо – призрачное, полупрозрачное, будто сотканное из тумана и света. Его очертания дрожали, как отражение в воде. На экране вспыхнули сигналы – новые сгустки энергии: крик матери, потерявшей ребёнка; рыдание старика, провожающего последнего сына; ярость юноши, чья любовь обернулась предательством. Существо безмолвно передало сообщение капитану. Ответ пришёл мгновенно, короткий, как удар клинка:

– Приземлиться.

С небес сорвался снаряд. Он вошёл в атмосферу, оставляя за собой след огня, и обрушился на землю. Взрыв разорвал почву, воздух наполнился криками. Люди выбегали из домов – кто-то плакал, кто-то кричал от ярости, кто-то просто сидел, обхватив голову руками, не в силах осознать случившееся. Над ними, невидимые, наблюдали серые. Их глаза не выражали ни любопытства, ни сожаления. В резервуарах корабля медленно сгущалась энергия – вязкая, тяжёлая, как смола, насыщенная страхом и болью.

Корабль двинулся дальше, скользя над планетой, как тень над водой. Радар уловил новый источник – место, где звучала музыка, где люди смеялись и пели. Это был праздник. Серые направили лучи сбора, но резервуары оставались пустыми. Радость не поддавалась захвату. Она рассеивалась, как солнечный луч, отражённый в воде, не оставляя следа. Сияние счастья не имело плотности, не могло быть заключено в форму.

Радость нельзя запереть в колбу. Она живёт там, где её не ждут.

Разочарованные, они покинули это место, не понимая, что именно в этой неуловимости заключена сила жизни.

В глубинах корабля, среди холодных отсеков, группа серых фиксировала данные. Контейнеры, предназначенные для будущего апокалипсиса, оставались почти пустыми. Их безмолвные разумы отмечали одно и то же: собранного недостаточно. Для их целей требовалось несравненно больше – энергия целого мира, его последнего дыхания.

И потому решение становилось всё очевиднее. В их холодных умах, где не было места сомнению, рождалась мысль, подобная приговору: однажды Земля должна быть уничтожена. И в тот миг, когда эта мысль обрела форму, над планетой словно прошёл едва ощутимый дрожащий отклик – дыхание самой Земли, почувствовавшей взгляд тех, кто задумал её конец.

Несколько лет назад

Шли века. Сотни поколений сменяли друг друга, и города поднимались из праха, чтобы вновь обратиться в пыль. Но сеть над Землёй оставалась. Она была невидимой, как дыхание смерти, и столь же неотвратимой. Серые не спешили – они владели искусством ожидания. Их корабли дрейфовали в безмолвии, подобно теням, что не знают ни начала, ни конца. В их глубинах рождалась новая мысль, холодная, как лёд межзвёздных пустот.

В одной из кают, где не было ни окон, ни дверей, где свет и тьма сливались в одно, собрались двое. Их присутствие не нарушало покоя – напротив, казалось, что сама пустота обрела форму и голос. В комнате царила вязкая тишина. Лишь редкое потрескивание старой лампы под потолком напоминало о времени. Её тусклый свет дрожал, отбрасывая на стены длинные, искажённые тени, будто сама тьма пыталась заглянуть в себя. В центре стоял массивный стол, изъеденный временем. На нём лежала карта мира – древняя, израненная, с выцветшими линиями континентов, похожими на шрамы на теле планеты.

Из глубины темноты раздался первый голос – хриплый, безжизненный, словно говорил не разум, а сама пустота:

– Кто станет охранять их? Если бы они были под защитой, разве мы смогли бы устроить всё это? Войны, эпидемии, хаос… Нет. Тот, кто был поставлен хранить порядок, давно покинул это место. Его здесь нет.

Второй голос прозвучал мягче, но в нём не было ни страха, ни надежды – лишь холодное любопытство, как у наблюдателя, изучающего распад звезды:

– А если он вернётся?

Тишина повисла, как дыхание перед бурей. Лампа мигнула, будто сама боялась услышать ответ.

– Он не вернётся, – произнёс первый голос, и в этих словах звучала уверенность бездны. – Мы не позволим.

На карте вспыхнул свет. Невидимая рука провела по её поверхности, и линии загорелись красным пламенем.

– Земли Славии, от морей до гор… – границы вспыхнули, словно их выжгли калёным железом.

– Сначала мы уничтожим этот славянский мир, – продолжил первый голос, и в его интонации звучал приговор, произнесённый без гнева и без сожаления. – Сотрём память о его Создателе и о том, кто мог бы прийти им на помощь. А затем соберём всё, что останется. Когда контейнеры будут готовы, мы получим то, ради чего пришли.

Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как камни, и комната будто сжалась от их веса. Внезапно грохот разорвал тишину. Карта вспыхнула ослепительным светом, словно её пронзила молния. На миг всё озарилось белым сиянием, а затем мир вновь погрузился во тьму.

Тьма была густой, как смола, и в ней продолжали звучать два голоса – холодные, безликие, не знавшие ни жалости, ни сомнений. Они говорили о войнах и хаосе, о разрушении и забвении. Их слова ложились на карту мира, выжигая линии огнём. Для серых всё сводилось к формулам: страх и боль – энергия, радость и любовь – пустота. Их разум не знал сострадания, лишь расчёт и голод.

Вечность живёт в мгновении.

Но за пределами их слов и планов, за пределами корабля, что дрейфовал в безмолвии космоса, существовало нечто иное. Серые не слышали его, не могли измерить и понять. А Земля слышала. Она помнила. В её глубинах хранилась память о свете и тьме, о тех, кто был её детьми. Светлые боги были её дыханием, тёмные – её тенью. Одни защищали, другие искали силу в разрушении, но все они были частью её сущности.

Земля – не просто камень, вращающийся в пустоте. Она – живое существо, дитя космоса, рождённое из первосвета. В её недрах спала память о начале времён, и эта память была её силой.

Память жива, пока бьётся сердце.

Когда голоса серых стихли, растворившись в безмолвии, над тьмой поднялся иной голос – не холодный и безликий, а вечный, торжественный, как дыхание самой Вселенной. Это был голос Земли, её древней памяти, голос, звучавший ещё до того, как появились первые тени.

Голос, что был ответом на угрозу.

Глава II. Ответ Земли на угрозу

Тьма. Безбрежная, космическая, лишённая формы и времени. Она простиралась во все стороны, не имея ни начала, ни конца. Это была не просто пустота – это был первородный хаос, дыхание небытия, из которого когда-то родилось всё сущее.

И вдруг в этой бездне возникло движение – лёгкое, едва уловимое, словно первый вздох Вселенной. Оно несло в себе предчувствие формы, пробуждение смысла. На фоне вечной тьмы вспыхнула фигура – сияющий узор, подобный вращающемуся тетраэдру. Его линии переливались золотом и серебром, складываясь в ритм, где математика становилась музыкой, а свет – мыслью.

Из бесконечности вырвалась точка света. Она дрожала, излучая сияние, уходящее в вечность и возвращаясь обратно, образуя замкнутый круг. Свет сгущался, уплотнялся и вскоре превратился в яйцо – первообраз, колыбель всего сущего, зерно, в котором спала Вселенная.

И тогда сама бездна обрела речь. Глубокий, торжественный голос, словно вечность заговорила человеческим языком, наполнил пустоту:

– Когда-то, во времена безвременья, когда весь белый свет умещался в крошечном зародыше, существовал Род – Бог-Создатель.

Слова разносились эхом, и каждое из них оставляло след в пустоте, превращая её в пространство, в дыхание будущего мира.

– В начале была мысль Рода, и мысль обрела форму. Род осознал себя в яйце, что плавало в хаосе Утгарда. Не было ни света, ни тьмы, ни ночи, ни дня. Лишь безмолвие и ожидание.

Яйцо росло. Его оболочка переливалась всеми цветами, а внутри зарождалась сила. Род набирал мощь, и с каждым мгновением хаос вокруг становился всё более упорядоченным. В безмолвии рождался ритм, в ритме – закон, в законе – жизнь.

Космос не знает случайности – каждый квант света, каждая волна тьмы, каждый вздох планеты – это часть формулы, которую люди называют судьбой. Но в этой формуле есть переменная, которую не впишет ни один алгоритм: свобода выбора.

– И однажды мир был создан, – произнёс голос.

Яйцо раскололось, и из его недр вырвался свет. Он разлился по космосу, разделяя его на четыре потока, четыре реки, четыре основы мироздания.

– Славь, Правь, Явь и Навь, – сказал голос, и каждое слово стало законом. – Четыре пути, четыре начала, из которых вытекла жизнь.

Свет и тьма переплелись, образуя вечный танец. Радость и страдание, жизнь и смерть, любовь и ненависть – всё обрело своё место в новом мире. Так возникло равновесие, где противоположности не боролись, а дополняли друг друга, создавая гармонию бытия.

С того мгновения началась история – не человеческая, но космическая. История, в которой каждое дыхание, каждый шаг, каждый выбор становился частью великого замысла. История, где свет и тьма больше никогда не могли существовать порознь.

И Земля, дитя этого света, помнила своё рождение. Она знала, что её сила – в памяти, в её корнях, в её истоке. Когда чужие голоса звучали холодом и угрозой, её ответом становилось не возмездие, а напоминание: она рождена из вечности и способна сопротивляться.

В этой памяти таилась тайна. Когда угроза станет невыносимой, Земля пробудит своих детей – тех, кого люди назовут богами. Они восстанут не из пустоты, а из самой её памяти, из глубин, где свет и тьма соединены навеки.

Но серые не понимали глубины этого равновесия. Их холодный разум не знал ни любви, ни памяти, ни смысла. Они искали союзников, и их расчёт был прост: если склонить к сделке владыку тьмы, то сама Земля останется без защиты.

И потому их путь пролёг в глубины Нави – туда, где восседал Чернобог, властитель теней и хранитель пределов между бытием и небытием. Там, где даже свет теряет имя, начиналась новая глава великого противостояния.

Глава III. Зала Чернобога и Совет в Нави

В глубине скалы, где вечная ночь царила безраздельно, простирался зал Чернобога – древний, как сама тьма. Каменные своды, покрытые мхом и инеем, дышали холодом веков. Казалось, что сама скала впитала в себя дыхание бездны и теперь медленно излучала его обратно, превращая воздух в вязкую, почти осязаемую субстанцию. В углу, под гулкое эхо капающей воды, стояли массивные часы. Их маятник качался медленно, будто время здесь утратило смысл, а стрелки отсчитывали не минуты, а вечность. Когда пробило полночь, гулкий звон разнёсся по залу, как удар колокола в пустыне, и тьма будто вздрогнула.

Время в Нави – не линия, а спираль. Каждый удар маятника – это возвращение к началу, но с новой формулой. И пока часы тикают, тень Чернобога растёт, как уравнение, которое не может быть решено.

На возвышении, в центре зала, восседал Чернобог – владыка Нави, повелитель мрака и ночи, хранитель теней и покровитель тех, кто ищет силу в бездне. Его фигура была неподвижна, но от неё исходила тяжесть, словно сама вечность склонилась в этом месте. На груди поблёскивал серебряный символ, отражая редкие вспышки света, и даже дыхание рядом с ним казалось чужим, неуместным.

Перед троном, словно ученики перед учителем, сидели трое: Вий, Кощей и Скипер Зверь. Каждый из них был порождением иной силы, но всех объединяло одно – служение тьме, не из страха, а из древнего долга.

Вий, высокий и грузный, сидел, откинувшись на спинку стула. Его веки, тяжёлые, как каменные плиты, едва поднимались, открывая мутный, сонный взгляд. Он медленно запрокидывал голову, и чем выше она поднималась, тем шире раскрывались глаза, но веки тут же сползали вверх, к самому лбу. Вдруг его нос дрогнул, он сморщился, чихнул, и веки с глухим хлопком вернулись на место. Воздух вокруг него задрожал, словно от тяжёлого вздоха древнего великана.

Кощей сидел рядом, вертя на пальцах кольца. На каждом пальце их было по два-три, и каждый камень отражал тусклый свет по-своему – изумруды мерцали холодом, рубины дышали жаром, сапфиры хранили глубину бездны. Он любовался игрой света, и в его усмешке сквозила самодовольная жадность.

Мысли его текли лениво, как вязкая ртуть: «Платина куда лучше сочетается с изумрудом, чем золото с рубином… А это серебро и вовсе не отличить от платины. И кто сказал, что бриллианты – лучшие друзья женщин? Это мои друзья…»

Скипер Зверь развалился на стуле вольготно, словно хозяин положения. Его хвост, длинный и гибкий, щёлкал в такт с маятником часов. В полумраке блеснули жёлтые глаза, и в их хитром свете чувствовалась угроза, как у зверя, что притворяется сытым, но готов броситься в любой миг.

Чернобог молчал. Его взгляд скользил по каждому из них, и в этом взгляде было нечто большее, чем власть. Это был холод вечности, тьма, в которой исчезало всё живое. Он поднялся с трона, и движение его было подобно приливу – медленное, но неотвратимое.

– Я собрал вас, чтобы показать вам… – начал он, указывая на стену.

– Веки… – протянул Вий глухо, перебивая. – Я не вижу…

Чернобог нахмурился, его пальцы сжались на рукояти трона, и воздух вокруг потяжелел.

– Так вот, я собрал вас, чтобы показать…

– Ну я же не вижу, – снова перебил Вий, запрокидывая голову ещё выше.

Голос Чернобога стал жёстче, в нём зазвучал металл:

– Так, на чём я остановился…

– Поднимите мне веки! – протянул Вий, хлопая ладонями по коленям, словно требуя помощи.

– Да кто-нибудь, поднимите уже ему веки! – взорвался Чернобог.

Его голос ударил по залу, как раскат грома, и мох на стенах дрогнул.

Кощей нехотя поднялся, его движения были точны и раздражённо-ленивы. Он подошёл к Вию, скривился и приподнял ему веки. Затем достал из кармана спички и подставил их, чтобы веки не падали.

– Отлично, – сказал он, протягивая коробок. – Вот, держи. Сам теперь будешь себе поднимать. Отрастил, понимаешь!

Вий протянул руку, взял коробок и протяжно произнёс:

– О-о-о-о… Покажите мне в зеркале. Как я выгляжу?

Чернобог резко развернулся, его крылья дрогнули, отбрасывая на стены тени, похожие на когти.

– Я пришёл вам не твою рожу показывать! – отчеканил он, разделяя каждое слово. – А это!

Он подошёл к стене, дёрнул за верёвку, и вниз опустилась карта – чёрное полотно, на котором мерцали звёзды, галактики и планеты. Свет от неё был холоден, как дыхание космоса. Чернобог взял указку и ткнул в один из объектов.

– Мне обещали вот эту планету! – в его голосе звучал азарт, почти детская жажда обладания. – Новую! Всего за выполнение одного небольшого заказа.

Желание владеть – это не просто голод. Это иллюзия, что, захватив планету, ты заполнишь пустоту внутри. Но пустота – как тень: чем ярче свет, тем длиннее она растёт.

Скипер Зверь приподнялся, хвост его щёлкнул громче, глаза сузились.

– Зачем тебе новая? Чем тебя эта не устраивает?

Чернобог метнул в него указку, и та со звоном ударилась о каменный пол.

– А затем, дурья башка! – рявкнул он, и в его голосе прозвучала сила, от которой дрогнули стены. – Что это моя личная будет! Собственная! Я буду её хозяином! Все на ней будут повиноваться только мне! А при великой нужде я смогу сдавать часть планеты в аренду…

Кощей прыснул в кулак, а затем, щёлкнув пальцами, произнёс:

– При нужде? У меня есть предмет для исправления этого бедствия!

Перед Чернобогом возник золотой горшок, усыпанный драгоценными камнями, с табличкой «горшок для нужды».

– Зацени, какая красота! Подойдёт?

– Я не про эту нужду, дурень! – прогремел Чернобог. – Я про глобальные вещи! Пандемии, кризисы, дефолты! Моя планета станет островом спасения! И я на этом хорошо заработаю!

Вий, всё так же монотонно, протянул:

– Заманчивое предложение. И что мы от этого получим?

– Почёт и уважение! – отрезал Чернобог.

– Ага, – протянул Вий, – как что-то материальное, так всё Кощею, а мне только эфемерность! Как я её в карман положу?

Кощей, не упустив случая, язвительно добавил:

– В руках понесёшь! Если тебе нужно что-то материальное – скажи мне. Я тебе всё дам. За соответствующую часть твоей эфемерности, естественно. У меня своей маловато будет!

Тишина в зале стала плотной, как дым. Маятник продолжал свой медленный ход, и каждый его взмах отзывался в стенах гулким эхом, будто само время прислушивалось к разговору.

– Задание такое: заинтересовать и переманить в нашу честную компанию Перуна! – объявил Чернобог. – Для выполнения заказа нужна сила Перуна, сына Сварога. Только он способен послать молнию, которая испепелит всё вокруг!

Скипер Зверь, его глаза сверкнули янтарным светом.

– Я найду его, – сказал он твёрдо. – Даже если придётся пройти сквозь гром и бурю.

Чернобог кивнул.

– Иди. Но помни: Перун – не враг и не друг. Он – стихия. С ней нельзя спорить, её можно лишь направить.

Скипер развернулся, его хвост скользнул по полу, оставив за собой след, похожий на ожог. Он шагнул в тень, и мгновение спустя растворился в ней, словно никогда не существовал.

Кощей и Вий остались сидеть. Первый задумчиво вертел кольцо, второй уже начинал клевать носом.

– Думаешь, у него получится? – спросил Кощей, не поднимая взгляда.

Чернобог не ответил сразу. Он стоял, глядя в темноту, где исчез Скипер, и его глаза отражали не зал, а бездну.

– Если не получится, – произнёс он наконец, – значит, время ещё не пришло. Но оно придёт. И тогда даже свет не спасёт своих детей.

Он замолчал, и в зале вновь воцарилась тишина. Маятник продолжал свой медленный ход, отсчитывая не время, а судьбу. Взгляд Чернобога потемнел, и в нём отразилось не просто желание – в нём горел голод вечности, стремление властвовать над самим бытием.

Маятник качнулся в последний раз, и звук его удара растворился в тишине. Где-то далеко, за пределами Нави, в небе вспыхнула молния – первая искра над бездной.

Глава IV. Совет Светлых Богов в Прави

В Мире Прави царил свет. Огромный зал, залитый сиянием, будто сам воздух здесь был соткан из золотых лучей, дышал гармонией и покоем. Высокие своды украшали резные узоры, изображавшие древние символы, а в центре стоял круглый стол, гладкий, словно выточенный из цельного куска белого камня. Над ним струились золотые нити света, и казалось, что сама небесная ткань опустилась, чтобы укрыть собравшихся.

Лада, богиня весны и любви, сидела прямо, её золотистые волосы, заплетённые в широкую косу, мягко спадали на плечи. Белое платье с красной накидкой сияло чистотой, а вышитая Звезда Лады словно пульсировала живым светом, охраняя тепло семейного очага. Её пальцы легко скользили по краю стола, словно чертили невидимый узор.

Рядом восседал Белобог – высокий, стройный, с длинными белыми волосами и бородой. Его белая туника и плащ, украшенные красными символами, излучали силу и справедливость. Он был воплощением света и порядка, и даже его сапоги, расшитые золотыми узорами, казались частью сияния, наполнявшего зал.

Даждьбог, бог солнца и изобилия, сиял не меньше. Его золотистые волосы спадали на плечи, а красная туника, расшитая золотыми символами, переливалась, словно сама ткань была соткана из солнечных лучей. Его присутствие согревало, и казалось, что рядом с ним всегда лето.

Жива, богиня жизни, стройная и высокая, была облачена в светло-жёлтое платье с зелёной вышивкой. Её каштановые волосы струились по плечам, а золотой обод с резными красными листьями сиял, словно венец самой природы. Она была воплощением вечного обновления, дыхания земли и её плодов.

Коляда, молодой и весёлый, сидел с лёгкой улыбкой. Его каштановые кудри обрамляли лицо, а белая туника с синими узорами и снежинками напоминала о зимних праздниках. На его плече сидела синица, щебеча тихо, словно подпевая его мыслям. Авсень, рыжеволосый, с венком на голове, был воплощением урожая и осени. Его светло-коричневая туника с вышитыми колосьями напоминала о полях, наполненных хлебом.

Боги беседовали непринуждённо, их разговоры были лёгкими, словно ветер, играющий в кронах деревьев. Но вдруг двери распахнулись, и в зал вошёл Сварог.

– Ну что, развлекаемся? – его голос прозвучал громом. – Не видите, что в мире творится?! Кто за порядок отвечает?! Где он? Где Велес?

Авсень поднял голову и тихо сказал:

– Нет здесь его.

Жива нахмурилась, её голос прозвучал тревожно:

– Со вчерашнего дня не видела.

Коляда рассмеялся, но в его смехе слышалась не радость, а беспокойство:

– Что значит со вчерашнего?! Его давно нет… лет тысячу точно!

Жива вздохнула, её голос был мягким, но в нём звучала печаль:

– Ой, надо же, сколько времени прошло! Ведь день как тысяча лет, и тысяча лет как один день.

Коляда кивнул, его глаза блеснули серьёзностью:

– Так он исчез в то же время, что и Перун.

Время в мире богов – не линия, а спираль, где каждое исчезновение – начало нового цикла. Но если спираль разорвётся, то и сама гармония превратится в хаос.

Сварог резко остановился, его глаза сверкнули, как раскалённый металл:

– Стоп! Мы же уже нашли Перуна, когда его Скипер под гору спрятал!

Коляда хитро улыбнулся:

– Так тогда он маленький был. Было дело, нам ещё Стрибог помогал вызволять Перуна. То же мне, вспомнил… Ты ещё про то, как нас делал, вспомни!