Виноградные косточки ветра

Татьяна Этерра

Виноградные косточки ветра

Пролог. Та, кого принесло море

Она вошла в этот мир так же внезапно, как южный бриз налетает на раскалённый берег, — без стука, без предупреждения, пахнущая грозой и чужой жизнью.

Никто не видел, как она упала в воду. Наверное, никто и не смотрел. Утро только начиналось: рыбаки вытаскивали сети, чайки дрались за потроха, а старуха Зоя уже разложила на прилавке пучки сушёной мяты и лаванды, и ветер доносил их горьковатый запах до самого причала.

Море сегодня было спокойным — бирюзовым, маслянистым, с лёгкой рябью у самого горизонта. Таким оно бывает только перед долгой жарой, когда воздух застывает и даже чайки кричат лениво, без надрыва.

А потом волны выплюнули её.

Она лежала на мокром песке, в одежде, которой здесь никто не носил, — странный тонкий материал, облегающий тело, и короткие штаны, открывающие длинные бледные ноги. Тёмные волосы разметались по гальке, а в руке она сжимала прозрачную доску с яркой картинкой, которая тускло отражала утренний свет.

Мирон заметил её первым.

Он стоял на галерее маяка, опершись локтями о каменные перила, и пил утреннее вино — кислое, терпкое, единственное, что спасало от тошнотворного чувства пустоты в груди. Браслеты на его запястьях тускло блеснули в лучах восходящего солнца. Он уже три года носил эту тяжесть. Уже почти привык.

Но привыкнуть к тому, что море выносит на берег мёртвых девушек в странной одежде, он не мог.

— Эй! — крикнул он, перегнувшись через перила так резко, что кружка чуть не выскользнула из пальцев. — Эй, ты жива?

Она не шевелилась.

Мирон выругался сквозь зубы, отставил кружку на каменный подоконник и бросился вниз по винтовой лестнице. Ступени скрипели под его босыми ногами, как старые кости. Он ненавидел бегать, ненавидел суету, ненавидел, когда его спокойное утро нарушают.

Он подбежал к ней, присел на корточки, коснулся пальцами её шеи. Кожа была холодной, но пульс — слабый, но был.

— Жива, — выдохнул он и сам удивился тому, как облегчённо это прозвучало.

Она закашлялась. Изо рта хлынула вода — солёная, с примесью песка, и она судорожно вдохнула воздух. Глаза распахнулись — тёмные, испуганные, а потом она заговорила.

— Где я? — голос был хриплым, но требовательным. — Что за… — она огляделась по сторонам, и её лицо вытянулось. — Это что, Крым? Я в Крыму?

Мирон нахмурился.

— Ты в Тавриде, — сказал он медленно, как говорят с ребёнком или сумасшедшей. — На южном побережье Тавриды. Ты что, не знаешь?

Она посмотрела на него так, будто он только что сказал, что земля плоская.

— Таврида… — повторила она. — Так называют Крым в древности. Но сейчас же… — она замолчала, вглядываясь в его лицо. — Вы что, в историческом костюме? Или это съёмки?

— Никаких съёмок, — отрезал Мирон, поднимаясь во весь рост. — Ты на берегу, ты жива. Если можешь идти — иди. Если нет — полежи, пока не оклемаешься. Но маяк я тебе не отдам.

Она села, с трудом опираясь на руки, и вдруг громко, от души рассмеялась.

— Ничего не понимаю. Скажи, это розыгрыш? Камера где-то в кустах?

— Камера? — переспросил Мирон. — Ты про иллюзионные кристаллы? У меня их нет. Я — хранитель маяка, а не фокусник.

Она перестала смеяться. Посмотрела на его руки, на браслеты, на выцветшую чёрную рубашку, на босые ноги, на море за его спиной — бирюзовое, бесконечное, совсем не чёрное, как она помнила.

— Так, — сказала она, медленно вставая на ноги, пошатнулась, но устояла. — Допустим. Я тебе верю. Но я ничего не понимаю.

— Взаимно, — усмехнулся Мирон. — Я тоже не понимаю, зачем ты здесь. Но раз тебя выплюнуло море — ты либо проклята, либо очень важна. Третьего не дано.

— Меня зовут Аня, — сказала она, протягивая мокрую руку. — Я… я просто хотела посмотреть на старые фрески в гроте. А потом упала.

Мирон пожал плечами и не ответил на рукопожатие.

— Мирон, — буркнул он. — И если ты будешь кричать — я оставлю тебя здесь. Поняла?

— Поняла, — улыбнулась Аня.

Она ещё не знала, что этот день изменит всё.

---

Глава 1. Южный берег

Она проснулась от того, что кто-то настойчиво долбил клювом в стекло.

Аня открыла глаза и первую секунду не могла понять, где находится. Потолок был низким, деревянным, с тёмными балками, а воздух пах морем, пылью и чем-то сладким, похожим на сушёные фрукты. Она лежала на узкой кровати, укрытая грубым шерстяным одеялом, и смотрела на незнакомый мир сквозь зарешёченное окно.

— Это не Крым, — поняла она вдруг. — И это не сон.

За окном простиралось море — бирюзовое, спокойное, с золотыми дорожками от восходящего солнца. Оно было слишком ярким, слишком гладким, слишком настоящим, чтобы быть галлюцинацией. А чайка, которая долбилась в стекло, была очень даже реальной — она наклонила голову, уставилась на Аню чёрным глазом и снова стукнула клювом.

— Чего тебе? — хрипло спросила Аня.

Чайка обиженно заорала и улетела.

Аня села на кровати, с трудом разлепив веки. Голова гудела, как после долгого перелёта, а в горле стоял солёный привкус. Она огляделась. Комната была маленькой, но уютной: каменные стены, выбеленные известью, деревянный стол, глиняный кувшин с водой, на стене — пучки сушёных трав, а в углу — винтовая лестница, ведущая наверх.

— Маяк, — прошептала Аня.

Воспоминания нахлынули: падение в грот, вода, тьма, а потом — мужские руки, серые глаза и голос, который спросил: «Ты что, не знаешь?» Она помнила его лицо — жёсткое, с сединой на висках, усталое, но не злое.

— Мирон, — сказала она, проверяя имя на вкус. Звучало твёрдо, как камень.

Она спустила ноги с кровати — босые, грязные, с царапинами — и с удивлением обнаружила, что на ней вместо её странной одежды была длинная грубая рубаха, явно мужская. Кто-то переодел её, пока она спала. Это смутило, но почему-то не напугало. Что-то в этом мире, в этом маяке, в этом море не давало ей паниковать. Оно было слишком правильным.

Аня встала, подошла к окну и посмотрела вниз. Прямо под скалой плескалось море, а вдалеке, у самого горизонта, виднелся берег — длинная песчаная коса, усеянная белыми домиками с черепичными крышами. Между ними петляли тропинки, ползли виноградники, а кое-где поднимались стройные кипарисы, похожие на свечи. Городок был маленьким, уютным, совсем не курортным — скорее, рыбацким и винодельческим.

— Таврида, — вспомнила Аня. — Он назвал это Тавридой.

Она провела пальцами по стеклу. Оно было тёплым — утро обещало быть жарким.

Снизу донёсся шум: кто-то двигал мебель, что-то упало, послышалось глухое ворчание. Аня вздохнула, натянула рубаху пониже и пошла на звук.

Винтовая лестница оказалась крутой и скрипучей. Каждая ступенька угрожала подвести, но Аня держалась за каменную стену и спускалась медленно, с опаской. На втором этаже — небольшая кухня с очагом, столом, парой лавок и шкафом с посудой. На столе стояла глиняная кружка с тёмной жидкостью, рядом — тарелка с хлебом, сыром и оливками.

А Мирон сидел у окна, спиной к ней, и смотрел на море.

Он услышал её шаги, но не обернулся.

— Ешь, — сказал он коротко. — Утро уже давно, ты проспала два дня.

— Два дня?! — Аня подошла к столу и села напротив. — Я что, в коме была?

— Не знаю, что такое кома, — ответил Мирон, всё ещё глядя в окно. — Ты была в горячке. Бредила. Кричала про какие-то фрески, про паспорт, про мобильный телефон... Я не понял ни слова.

— Это не важно, — сказала Аня, беря в руки кружку. Жидкость оказалась травяным чаем — горьким, но свежим. — Важно другое. Где я? Что это за мир?

Мирон наконец повернулся. Его глаза — серые, холодные, как зимнее море — уставились на неё с любопытством и усталостью.

— Ты в Тавриде, — повторил он. — Южное побережье материка Этерра. Страна Этерра? Или ты считаешь, что я должен называть её иначе?

— Материк Этерра, — медленно повторила Аня. — А Таврида — это... регион?

— Почти, — согласился Мирон. — Таврида — это наши земли. Здесь правят маги Солнца и Воды. А на севере — Империя. Вот и вся география. Отвечай теперь ты.

— Я из России, — сказала Аня. — Из Москвы. Точнее, приехала в Крым отдыхать. Грот, вода, и — бамс. Я здесь.

— Где это — Россия? — нахмурился Мирон. — Другой материк?

— Другой мир, — ответила Аня просто.

Мирон долго молчал. Потом фыркнул и отвернулся к окну.

— Ты или сумасшедшая, или очень талантливая лгунья. Но я склоняюсь к первому.

— Я не вру, — сказала Аня спокойно. — Я тоже не сразу в это поверила. Но вода — она была холодной, и я тонула. А потом я здесь. И ты здесь. И я не знаю, как вернуться.

Мирон молчал. Его пальцы — длинные, с въевшейся грязью под ногтями — сжали кружку так, что побелели костяшки. Браслеты на запястьях звякнули.

— Ты можешь вернуться, — сказал он неожиданно тихо. — Но я не знаю как. У нас нет порталов в другие миры. Мы даже не знаем, есть ли они.

— Тогда я останусь, — сказала Аня, и в голосе её прозвучала такая уверенность, что Мирон нахмурился. — Пока не разберусь. Ты не против?

Он усмехнулся — горько, сухо, и впервые на его лице промелькнула тень улыбки.

— Против. Но выгнать тебя в море я не могу. Пока не окрепнешь — оставайся на маяке. Но если ты начнёшь колдовать, — он поднял руку и повёл пальцами по воздуху, — я тебя свяжу и отправлю в столицу. Ясно?

— Я не колдую, — удивилась Аня. — У меня нет магии.

Мирон взглянул на неё с иронией.

— Девушка, которую море выплюнуло на берег, которая спала два дня, которая говорит на нашем языке — но при этом не из нашего мира, — это уже магия. И я не знаю, откуда она взялась. Поэтому сиди тихо, не трогай ничего и не выходи на улицу без меня. Поняла?

— А если выйду? — улыбнулась Аня.

— Тогда ты узнаешь, что такое Таврида, когда на тебя нападут духи виноградников, — ответил Мирон совершенно серьёзно. — Они не любят чужаков.

— Духи... виноградников, — переспросила Аня. — Они настоящие?

— Ты сама увидишь, — сказал он и вышел из кухни, оставив её одну с чаем и тарелкой сыра.

Аня сидела у окна и смотрела на море. Оно было невероятно красивым — бирюзовым, ласковым, с лёгкими белыми гребешками волн, которые разбивались о скалы внизу. Где-то далеко, на горизонте, маячил парус — маленький, белый, почти игрушечный. Чайки кричали, и ветер доносил с берега запах винограда — сладкий, густой, как сироп.

Она взяла кусок хлеба, отломила и отправила в рот. Хлеб был грубым, с хрустящей корочкой, и пах дымом. Сыр оказался солёным, нежным, а оливки — терпкими и маслянистыми. Она вдруг поняла, что дико голодна, и набросилась на еду с жадностью человека, который не ел два дня.

Закончив, Аня пошла к двери. Она хотела выйти на галерею маяка — посмотреть на мир сверху.

Дверь оказалась массивной, окованной железом. Аня с трудом толкнула её — и зажмурилась от яркого света.

Солнце уже поднялось высоко. Море сияло белым, как расплавленное стекло, а воздух был прозрачным и горячим. Внизу, в городе, копошились люди — маленькие, как муравьи. Кто-то вытаскивал лодки, кто-то нёс корзины с рыбой, кто-то сидел в тени под навесами. Вид был мирным, идиллическим — и совершенно чужим.

Аня вдохнула, вдохнула этот воздух — пахнущий морем, солью, нагретым камнем и цветами — и улыбнулась.

— Я здесь, — сказала она себе. — И пока не уйду.

Глава 2. Трещина

Она возвращалась к маяку медленно, будто пробовала на вкус каждую минуту этого нового мира. Солнце уже поднялось высоко, и тени под стенами домов стали короткими, острыми, как лезвия. Виноградные лозы вдоль дороги пахли горячей пылью и чем-то сладким, приторным, отчего слегка кружилась голова. Аня шла босиком — сандалии оказались неудобными, и она сняла их ещё у рынка, повесив на пояс. Камни были горячими, но приятными, будто прогретыми самим солнцем.

Она почти дошла до тропинки, ведущей на скалу, когда краем глаза заметила движение. Кто-то стоял в тени кипариса — высокий, неподвижный, как статуя. Она не видела лица, только тёмный силуэт, чёрный плащ и блеск металла на запястье.

Аня остановилась. Сердце на мгновение пропустило удар, а потом забилось чаще.

— Я могу вам помочь? — спросила она, стараясь держать голос ровным.

Фигура не ответила. Не шевельнулась. Просто стояла и смотрела, как она поняла — даже не видя глаз, она знала, что на неё смотрят.

Аня поёжилась, хотя жара не спала.

— Если вы ищете Мирона, он на маяке, — сказала она и сделала шаг назад.

Мужчина в плаще шагнул вперёд, на свет, и она увидела его лицо. Гладкое, бледное, с коротко стриженными тёмными волосами и холодными светло-серыми глазами, которые ничего не выражали. Он был молод, но взгляд — старый, тяжелый, как у человека, привыкшего отдавать приказы. На его запястьях блестели широкие металлические браслеты — точно такие же, как у Мирона, но без единой царапины.

— Вы та, которую принесло море? — спросил он, и его голос звучал ровно, почти вежливо.

— Я не знаю, принесло ли оно меня, — сказала Аня осторожно. — Я просто здесь.

Он коротко улыбнулся — одними губами, без тепла.

— Я — Смотритель Порядка Келай. Из столицы. У меня есть несколько вопросов к вам и к хранителю маяка. Но пока достаточно того, что я увидел вас.

Аня подняла бровь.

— И что же вы увидели?

— Человека без магии, который не боится смотреть мне в глаза, — ответил он. — Это нечасто встречается в Тавриде. Будьте осторожны, девушка. Южный берег кажется добрым, но он не прощает ошибок.

Он развернулся и исчез за кипарисами так же бесшумно, как и появился.

Аня постояла ещё пару секунд, пытаясь унять дрожь, потом глубоко выдохнула и зашагала к маяку быстрее — почти бегом.

Внутри маяка было тихо и сумрачно. Аня поднялась по лестнице на кухню — никого. На галерею — пусто. Она нашла Мирона в самой верхней комнате, у круглого окна, выходящего на открытое море. Он сидел на скамье, опершись локтями о колени, и смотрел на горизонт. Его лицо было белым, как мел, а пальцы — сжаты в кулаки так сильно, что костяшки побелели.

— Мирон? — окликнула она. — Что случилось?

Он вздрогнул, как от толчка, и обернулся. Взгляд его был рассеянным, почти безумным.

— Ты его видела? — спросил он сдавленно.

— Видела, — кивнула Аня. — Он назвался Келаем. Сказал, что он Смотритель Порядка.

— Он здесь, — выдохнул Мирон. — Через три года он всё-таки пришёл.

Аня подошла ближе и присела перед ним на корточки, заглядывая в глаза.

— Ты его знаешь? — спросила она мягко.

— Он мой бывший ученик, — ответил Мирон, и голос его дрогнул. — Самый одарённый, самый безжалостный. Я учил его управлять ветром, а он научился управлять людьми. Когда я упал, он занял моё место. И теперь он здесь, чтобы убедиться, что я не встану.

— Это он сделал это с тобой? — Аня перевела взгляд на его руки, на браслеты. — Он заковал тебя?

Мирон криво усмехнулся.

— Нет. Это я сам выбрал браслеты. Чтобы не убить никого, когда магия вырвется. Но он следил за этим. Он всегда следит.

Он встал, резко, почти грубо, отодвинув её в сторону, и подошёл к окну. Руки его дрожали — она видела, как под браслетами вздулись вены, и воздух вокруг него стал плотным, почти осязаемым.

— Мирон, — сказала Аня тихо, — ты должен успокоиться.

— Не говори мне, что делать, — ответил он, не оборачиваясь. — Ты не знаешь, что такое три года одиночества на маяке, когда каждое утро просыпаешься и думаешь, что сегодня тот день, когда ты сорвёшься. И тогда все погибнут.

Аня встала. Медленно, без резких движений, подошла к нему. Он стоял, вцепившись в подоконник так, что побелели пальцы, и его дыхание было неровным, прерывистым. Она не знала, что делать — у неё не было магии, чтобы успокоить его. Но у неё было кое-что другое.

— Эй, — сказала она тихо. — Посмотри на меня.

Он не отреагировал.

Аня протянула руку и коснулась его предплечья — легко, почти невесомо, чтобы не напугать.

Он вздрогнул и обернулся. В его серых глазах плескалась буря, но на миг — всего на миг — она утихла.

— Я здесь, — сказала Аня. — Я не знаю, что ты пережил, и не знаю, как это исправить. Но я здесь. И я не боюсь тебя.

Он смотрел на неё долго, пристально, изучая каждую чёрточку её лица. А потом его рука дернулась, и он отшатнулся от неё, как от огня. Но Аня не успела понять, что произошло — она просто почувствовала, как что-то горячее, острое и живое скользнуло по её пальцам, ударило в грудь и растворилось внутри, как глоток крепкого вина.

Мирон замер. Его глаза расширились, и он уставился на своё запястье.

— Ты... — выдохнул он.

Аня посмотрела вниз. На его левом браслете змеилась тонкая золотая трещина. Она шла по металлу, как молния, и в самой её глубине пульсировал свет — слабый, но живой.

— Что это? — спросила она, сама не узнавая своего голоса.

— Ты сломала печать, — сказал Мирон, и его голос сорвался на шёпот. — Ты коснулась меня — и печать треснула. Десять лет её не могла сломать ни одна магистра — а ты прикоснулась и...

Он замолчал. В его глазах читался ужас, смешанный с недоверием и чем-то ещё, что она не могла понять. И в тот же миг снаружи, со стороны города, донёсся далёкий протяжный звук — звон колокола. Затем ещё один. И ещё.

Мирон подошёл к окну и выглянул. Его лицо побелело.

— Сигнал тревоги, — сказал он, и голос его дрожал. — В городе переполох. Моя магия вырвалась — видимо, когда мы коснулись. Ветры, буря... на рынке всё сдуло, несколько лодок перевернулись.

Аня замерла.

— Я не хотела, — прошептала она.

— Я знаю, — сказал Мирон, беря её за плечи и заглядывая в глаза. — Но теперь это не важно. Важно то, что Келай уже знает. Он всё увидел.

Она поняла без слов — теперь, когда трещина появилась, начнётся что-то страшное. Начнётся охота. И она, Аня — человек без магии, случайно сломавший вековую печать — станет главной мишенью.

Анна глубоко вздохнула, чувствуя, как внутри неё начинает зарождаться странная уверенность. И, впервые за всё время, она произнесла слова, которые ни за что не сказала бы раньше:

— Если браслеты треснули — значит, они могли быть разрушены. Значит, есть способ снять их полностью. И я собираюсь найти его.

Глава 3. Голос моря

Ночь на маяке была тихой и тревожной. Аня не спала — она лежала на узкой кровати, укрытая шерстяным одеялом, и смотрела в потолок. За окном шумело море — мерно, тяжело, как дыхание огромного зверя. Где-то внизу скрипели каменные ступени маяка, и время от времени доносился голос Мирона — он говорил с кем-то, но слов было не разобрать.

Она перевернулась на бок и прикрыла глаза. Тело гудело от усталости, а в голове кружились обрывки мыслей — трещина на браслете, холодный взгляд Келая, звон колоколов, который всё ещё звучал у неё в ушах. Она сделала это. Она прикоснулась к Мирону — и магия вырвалась наружу. Как такое возможно? Она ведь обычный человек.

— Я — обычный человек, — прошептала она в темноту, пробуя слова на вкус. — Обычный.

Снаружи послышались шаги — медленные, тяжёлые. Кто-то поднимался по лестнице. Аня села на кровати, настороженно всматриваясь в проём двери. Через секунду на пороге появился Мирон — взлохмаченный, в расстёгнутой рубашке, с кружкой в руке.

— Ты не спишь, — сказал он скорее утвердительно, чем вопросительно.

— Не могу, — ответила Аня. — Слишком много мыслей.

Он кивнул, сел на стул у двери, и поставил кружку на колено. Он казался уставшим, спокойным, но в глубине его глаз всё ещё теплилась та самая искра — страх, смешанный с надеждой.

— Я думал о том, что случилось сегодня, — начал он медленно, глядя в стену. — Ты сломала печать, и я не знаю, как это возможно. Но я знаю одно: моя магия не была готова к свободе. Я сдерживал её так долго, что она стала чужой для меня.

— Ты боишься себя, — сказала Аня. — Боишься того, что можешь сделать.

Мирон перевёл на неё взгляд — усталый, но пронзительный.

— Ты не представляешь, что я сделал в прошлом, — тихо произнёс он. — Я не хочу, чтобы это повторилось.

— Но ты изменился, — сказала она. — Ты сидишь здесь, на маяке, и не даёшь магии вырваться. Ты контролируешь её, Мирон. Это и есть сила.

Он усмехнулся — горько, надломленно, как человек, который слишком долго слышал только обвинения.

— Может быть, — ответил он. — Но я не знаю, как долго я смогу так жить.

Они замолчали. Тени плясали на каменных стенах от свечи, которую Мирон принёс с собой, и на мгновение тишина стала почти осязаемой. А потом Аня услышала это — то, что она уже однажды заметила на рынке. Гул, вибрация, нежный шёпот, который шёл отовсюду и ниоткуда одновременно.

— Ты слышишь? — спросила она, прислушиваясь.

— Что именно? — он нахмурился.

— Море, — ответила она. — Оно поёт. Ты не слышишь?

Мирон наклонил голову, прислушиваясь. Тишина. Только ветер и плеск волн.

— Нет, — сказал он тихо. — Я давно уже не слышу голос моря. Он ушёл вместе с магией.

Она закрыла глаза и сосредоточилась на звуке — на переливах, на ритме, на том, что море пыталось ей сказать. И вдруг она поняла: это была не просто песня. Это были слова.

«Она пришла. Она сломает печать. Но она должна найти ключ, прежде чем придёт тьма».

Аня вздрогнула и открыла глаза.

— Оно говорит со мной, — произнесла она. — Море. Оно сказало, что я должна найти ключ.

— Ключ? — Мирон резко поднялся, наклоняясь к ней. — Ключ от чего?

— От всего, — прошептала она, не до конца осознавая, что только что сказала.

Мирон нахмурился, вглядываясь в её лицо. Его пальцы сжали кружку так, что она чуть не треснула.

— Я не знаю, что это, — признался он. — Но если море говорит с тобой — это может означать только одно. Ты не просто попала сюда. Тебя позвали. И, возможно, для чего-то важного.

— Но кто позвал? — спросила она. — Почему я?

Он покачал головой, отводя взгляд.

— Я не знаю. Но нам нужно узнать. И как можно скорее.

Именно в этот момент снаружи раздался настойчивый стук. Громкий, требовательный, не терпящий промедления.

Мирон вздохнул, поставил кружку на стол и направился к двери. Аня выскользнула из-под одеяла и быстро накинула тунику. Она не хотела пропустить ни слова.

На пороге маяка стоял Келай. Всё тот же чёрный плащ, холодные глаза, идеально выбритые скулы. За его спиной маячили двое стражников — в лёгких кожаных доспехах, с жезлами на поясах.

— Хранитель Мирон, — произнес Келай ровным, бесстрастным голосом. — Я пришёл официально. По поручению Императорского Совета.

— Какое же дело привело Смотрителя Порядка в Тавриду? — спросил Мирон, скрестив руки на груди.

— Вы знаете, — ответил Келай, и на его губах мелькнула тонкая холодная улыбка. — Сегодня в городе произошёл выброс магии. Ветры, буря — всё, что должно было быть подавлено. Я знаю, что ваши браслеты повреждены.

Он перевёл взгляд на Аню, и тот стал жёстче.

— Она, — коротко бросил Келай, указывая на неё пальцем. — Она источник. У неё нет магии, но она воздействует на чужую, разрушая подавляющие печати. И я должен взять её под надзор. Это не обсуждается, — добавил он, видя, как Мирон дёрнулся вперёд. — Это приказ.

Аня набрала в грудь воздуха, чувствуя, как внутри закипает злость, смешанная со странной уверенностью. Она шагнула вперёд, встала рядом с Мироном и посмотрела на Келая в упор:

— Я здесь по своей воле, и никуда не пойду, — сказала она чётко и громко. — Меня не нужно спасать. И тем более забирать насильно.

Келай удивлённо приподнял бровь, и на мгновение по его лицу скользнула тень удивления — потом почти незаметная усмешка.

— Храбрая. Это редкость. Но это не меняет сути. Ты — угроза. И пока я не разберусь, ты будешь находиться под моим наблюдением. Прямо здесь, на маяке. Я поселюсь у вас, чтобы проследить за развитием событий.

— И ты думаешь, я позволю? — усмехнулся Мирон, делая шаг вперёд и заслоняя Аню.