banner banner banner
Невостребованная любовь. Детство
Невостребованная любовь. Детство
Оценить:
Рейтинг: 0

Полная версия:

Невостребованная любовь. Детство

скачать книгу бесплатно

– Человек и очень даже симпатичный.

Николай вновь попытался обнять девушку, Надя вырвалась, схватила нож со стола:

– Не подходи, убью! – гордо выпрямившись, без тени сомнения, сказала девушка.

– Ну, будя себе цену набивать! Я действительно с серьёзными намерениями к тебе.

– Я тоже серьёзно. Уходи! Уходи! – закричала девушка.

– Как бы потом не пожалела. У меня таких поклонниц, как ты, пруд пруди. Вон твоя подружка, Валюха, проходу не даёт, – парень насмешливо смотрел в глаза девушки.

– Я не твоя поклонница. А на Валюхе женись, ты ей нравишься. Я только рада за вас буду.

– Ну, ладно, так и быть. Насильно навязываться не стану. А ты, если что, заходи, я буду рад тебя видеть, – парень с минуту зло смотрел в глаза своей избраннице, скривил губы в ехидной усмешке и вышел из избы.

Уже по снегу, в первый же день, как закончили вспашку полей и трактора поставили под навес, Николай Грехов отпросился у бригадира, запряг своего любимого коня и полетел в соседнее село. У первого же пацанёнка спросил:

– Малой, не подскажешь, где Надя живёт?

– Какая Надя?

– Ну, молодая, красивая такая.

– Так у нас тут много молодых и красивых, и Надек много.

Николай замешкался, потом сообразил:

– Сарафан у неё такой, из брезента. Брат у неё ещё есть.

– А, понял. Это сироты при двух отцах. Там за рекой, по центральной улице в конце с правой стороны. Увидишь там две избёнки о одном окне, так вторая её, – подробно объяснил малой.

– Спасибо, брат, – поблагодарил Николай мальчика и поскакал в сторону, куда указал малец.

– Ну, бывай! – по-взрослому ответил мальчик.

Выражение «о одном окне» означало, что изба у сирот четырёх-стенок и совсем маленькая. В их избе было одно окно на улицу и одно окно в ограду в стене с торца. Таким образом, в те времена измерялись избы: считались только окна с фасадной стороны, окна с торца избы в счёт не шли. «О двух окнах»: понятно, изба побольше, тоже четырёх-стенок, но отличалась от самой маленькой тем, что одно окно находилось напротив кутьи. Куть, думаю, от слова «закуток», так называлась часть избы от русской печи до окна. Это была своего рода кухня. Эти две самые маленькие избы объединяло то, что куть не отделялась перегородкой от избы («избой» во всех избах называли первую, то есть основную, комнату). Выражение «О трёх окнах» говорило о том, что между избой и кутьей есть перегородка. «О четырёх окнах» означало, что эта изба пятистенок и в ней есть ещё горница. «О пяти окон» – изба пятистенок считалась большой. Как правило, на Южном Урале в избах этого типа окна в фасадной стене располагались так: два окна – изба, то есть первая комната, одно окно – куть, и ещё два окна – горница. Все эти избы имели двускатную крышу.

Редко встречались избы шести-стенок, так называемые в народе – Крестовые. Внутри четырёхстенного сруба были ещё две стены, так же рубленные из брёвен, которые располагались крест-накрест по отношению друг к другу. Иными словами, одна стена под прямым углом пересекала другую. Если сверху смотреть на них, видно, что они образуют крест, отсюда и название – Крестовые. Крестовые избы имели, так называемые в народе, тёплые сени, так же имели, как и все избы: первую большую комнату под названием изба, куть, горницу, а из горницы был вход в спальню. У крестовых изб крыши были четырёхскатные.

Все избы рубились «в обло», или по другому названию «с остатком». «В обло» означает округлый, то есть в нижнем бревне под верхнее бревно, что ляжет в этот паз под прямым углом к нижнему бревну, паз вырубался округлым. «В лапу» рубили только колодцы. Рубка «в лапу», то есть «без остатку», выглядела так: каждый край бревна затёсывают топором в виде прямоугольника. Поверхность торца бревна-«прямоугольника» и боковые грани не трогают. Верхнюю и нижнюю плоскости «куба» вырубают, формируют с правильными наклонностями так, что «лапа» в «лапе» держится без каких-либо дополнительных креплений. В наше время даже плотники часто путают эти названия.

В этих местах нет природного камня, нет красного дерева – так называли в этих местах сосну. В лесах преобладает берёза, осина и тополь. Берёза и тополь значительно уступают осине по прочности и долговечности. Осина – серебряное дерево, недооценённое, достаточно неизученное, недопонятое, незаслуженно забытое. Одни говорят: на осине повесился Иуда, другие: Иисуса распяли на кресте из осины. Вот и дрожат листочки осины, как напуганные или в чём-то провинившиеся. Осенью листва осины становится красной, словно кровь Христа, а когда ошкурят – удалят кору, плёнка между корой и древесиной имеет красноватый цвет. Знаю, что раньше из осины делали спички: они не ломались и не дымили. По этой же причине забитые копотью дымоходы и трубы чистили с помощью сжигания дров из осины: осина горит хорошо, жар есть, а дыма почти нет, вот и выгорала вся сажа и копоть в дымоходах. Сырая древесина осины легко поддаётся обработке и резьбе, а высохнув, вместе с невероятной легкостью, приобретает завидную прочность. Из пластичной древесины осины делали черенки для сельскохозяйственного инвентаря, деревянную утварь в дом, лавки, столы и т. д. Древесина белая, прочная и даже считалась гигиеничной. Из неё делали все лавки, лежанки и полки в банях. В стародавние времена у всех народностей считалось, что именно осиновый кол следует вбить в грудь всякой нечисти: вампирам, оборотням, вурдалакам. Считалось осиновым колом можно убить их наверняка, и они более не воскреснут. До сих пор люди верят в лечебные свойства осины и при головных болях на ночь глядя, кладут под подушку деревянную ложку из осины или просто осиновый брусок. Любая древесина любого дерева на открытом воздухе со временем сереет. Древесина осины тоже сереет, но после выдержки на свету и на ветру через несколько лет приобретает серебристый с металлическим блеском серый цвет. Поэтому наши предки из осины делали лемеха для куполов церквей.

Лемех – это небольшая дощечка, примерно двадцать пять – тридцать сантиметров в длину, похожая на маленькую деревянную лопаточку с очень коротким черенком. Этими дощечками, как бы облепляли лукообразный купол церквей, и он сотни лет радовал прихожан своим серебряным цветом, который имел на каждом лемехе свой оттенок, так как свет на каждый лемех падал под своим углом. Из осины рубили срубы колодцев: вовремя спиленная, а именно весной во время соко-движения, ошкуренная и хорошо выдержанная древесина осины в воде не гнила. В те времена первый венец сруба клался прямо на землю, и непременно из осины, спиленной весной, правильно высушенной и хорошей выдержки. Крепкие семьи могли позволить себе при рождении мальчика заготовить осину впрок, до его женитьбы. Срубленные избы из осины такой выдержки стояли не один век и поражали своей крепостью.

Зайдя в избу «о четырёх окон», человек видел прямоугольную комнату примерно пять на четыре метра и не менее трёх метров в высоту. Комната имела четыре окна: два окна в фасадной стене на улицу и два окна в стене справа, которые выходили во двор. С левой стороны стена была условной, состояла из русской печи и перегородки, что отделяла эту комнату от кути. Избы были практичны настолько, что семья с любым количеством детей могла зайти в избу и, не имея никакой мебели, спокойно жить, не испытывая никакой нужды в этой самой мебели. С правой стороны в дальнем, левом, так называемом, Красном углу, чуть повыше верхних полок – божница, представляющая из себя небольшие угловые полочки. Испокон веков на божнице стояли образа и иконы, да лампадка. Ниже Божницы обязательно в примитивной деревянной рамке – фотографии родителей, ещё одна рамка с фотографиями членов семьи висела на фасадной стене, напротив входной двери на видном месте. Чуть ниже уровня божницы вдоль стен шли полки, они проходили над окнами. Ещё ниже, вдоль левой и передней стены находились широкие при-стенные, неотделяемые от стены лавки, которые соединялись меж собой в углу под божницей. К ним в угол приставлен большой стол. Стол, как правило, делался по мере постройки внутреннего убранства избы.

Стол был настолько велик, что за ним могли разместиться полтора-два десятка человек, вынести его из избы не разобрав, было невозможно. Вероятно, поэтому те, кто уезжал из этой избы, стол оставляли, и новые хозяева въезжал в избу, в которой уже был семейный стол – была такая традиция у русских жителей Южного Урала. Те, которые уехали, въезжали в другую избу, где уже также был большой семейный стол. В каждой избе были полати, они располагались под потолком от входной стены до середины избы, где одна матка полатей шла вдоль входной стены прямо над дверью. Вторая матка полатей, которая проходила над серединой избы, с правой стороны врубалась в сруб, а с другой – ложилась на печное возвышение около трубы. Для подстраховки сквозь матку проходил металлический штырь, снизу матки к штырю была привинчена большая гайка. Второй конец штыря проходил сквозь матицу-матку потолка и сверху, на конце штыря также была привинчена гайка. На эти две матки полатей настилались доски, концы которых входили в специальные, продольные пазы на матках. Доски ничем не фиксировались, что позволяло при желании площадь полатей нарастить или наоборот убавить. Настил полатей не доходил до, так называемых, полатцев печи сантиметров шестьдесят-семьдесят. Полати были, как правило, выше уровня поверхности печи на двадцать-тридцать сантиметров. Попасть на полати можно только с печи. Например, просится ребёнок:

– Я пойду, погуляю? Мам, ну, я пойду?

Мать не хочет отпускать его и отвечает:

– Пойдёшь, пойдёшь с печи на полати, – это означало: «Никуда ты не пойдёшь», ребёнок знал и понимал ответ матери.

Поверхность русской печи была равной не менее чем полтора на полтора метра. Её площадь увеличивалась за счёт двух полатцев более чем в два раза. Одни полатцы шли со стороны первой комнаты – избы, и были шириной почти метр. Эти полатцы своим боком прилегали вплотную к печи, шли от кути и упирались в стену, недалеко от входных дверей. Под этими полатцами находился голбец или лежанка с подъёмной крышкой. Под крышкой находилась приличного размера пустота в виде ящика. Это был, своего рода, непереносной сундук для вещей и в то же время ещё одно дополнительное место для сна. Задняя стена печи не доходила до входной стены примерно полтора метра. Этот закуток за печью использовали как ванную комнату – там стоял умывальник, на ночь ставился, так называемый, горшок для маленьких. Зимой на ночь ставилось ещё, так называемое, поганое ведро с крышкой и для взрослых, кабы ночью в мороз по малой нужде на двор не бегать. Когда отёл коровы совпадал с сильными морозами, умывальник убирался из закутка, закуток перегораживали, и туда помещался новорожденный телёнок или вновь купленные маленькие поросята, пока не подрастут и не окрепнут. Над этим закутком располагались ещё одни полатцы. Эти палацы своим торцом упирались под прямым углом в первые полатцы, что были вдоль печи. Полатцы находились на одном уровне с поверхностью печи, так, что комфортно лежать на печи могло сразу несколько человек. Это было хорошее спальное место и очень любимое, как у детей, так и у взрослых, особенно в зимние холода.

За перегородкой, которая отделяла первую комнату, находилась куть. Это своеобразная кухня. В этой кухне было одно окно напротив устья русской печи. На перегородке со стороны кути имелась столешница, поднятая кверху и закреплённая к перегородке вертикально. Хозяйка, когда стряпала, опускала столешницу вниз, оперев её на ножки, которые были приделаны к ней снизу, устанавливала её в горизонтальное положение. Поверх перегородки шла полка с поднятыми боками от печных полацев до стены, так называемая грядка. От этой грядки вдоль стены над окном шла ещё одна полка, в левом углу заворачивала и проходила над дверью, что вела в горницу. Ниже окна шли лавки по той же траектории, что и полки, но у двери в горницу лавки заканчивались. В углу, вплотную к лавкам, стоял небольшой стол, на котором хозяйка готовила еду. Выше уровня стола шел угловой самодельный шкаф для посуды.

«В русской избе»

«Печные страшилки»

«Масленица»

«Ветер»

Русская печь выходила устьем-зевом в куть. Непосредственно перед самой топкой и на уровне площадки топки был шесток, над шестком – дымоход трубы. Сложно найти более практичное, более долговечное и более многофункциональное изобретение человечества, чем русская печь. Печь – это не только обогрев помещения, не только место сна, отдыха и «прогревания косточек», но и приготовление пищи, как для людей, так и для скота и животных, для выпечки хлеба и хлебобулочных изделий, и, как это не парадоксально звучит, печь заменяла микроволновку и холодильник. Хотя раньше слов-то таких не знали. Рано утром, ещё ни свет ни заря, хозяйка топит печь и, пока печь «горит», ставит вёдра и чугунки с кормом для скота и греет воду. Как дрова прогорят до красных углей, угли сгребают в загниво. Потом в протопленную печь ставят выпекать хлеба, после выпечки хлебов, ставят пироги или что там ещё хозяйка придумает. Потом ставят чугунки: чугунок с кашей, чугунок с борщом или готовят какой-то другой суп – все ингредиенты закладываются сразу, ставят томиться молоко в кринках и т. д. В печи всегда есть горячая вода, еду из печи достают по мере надобности, она в печи не остывает и не портится. Истопив печь рано утром, у хозяйки в течение дня «голова не болит» о том, как и когда кормить семью: мужа, детей; чем угостить незваных гостей. Летом, когда печь топят редко, еду готовят во времянках на простеньких очагах. Еду, после её остывания, ставят в холодную печь, где она остывает ещё больше, так как летом температура внутри русской печи ниже, чем температура в избе, а в деревянной избе в любую жару значительно прохладней, чем на улице. Из-за своеобразного микроклимата в печи еда не портится. Правда, летом молоко чаще спускают в подпол или в яму-погреб, чем ставят в печь. В моей бытности в русских печах никто не мылся. Иными словами, печь как «баню» не использовали. На мой взгляд, это глупо: во-первых, нельзя заливать печные кирпичи водой, они этого «не любят»: огнеупорный кирпич – не белый строительный, от воды он подвержен разрушению; во-вторых, в устье печи может залезть разве что ребёнок; в-третьих, в печи не повернуться, не развернуться. Ну, а вот насчёт того, что «кто-то как-то там уж» лечился внутри печи – я слышала. Как может человек, протиснув часть своего туловища внутрь печи, мыться? В лежащем положении? Куда деться воде при мытье взрослого тела человека? А пепел, сажа? Разве не прилипнут к его мокрому телу? Кто-то ляпнул не подумав, а другие ухватились за этот анекдот. Лишь младенца, которого нужно было купать ежедневно, мать иногда купала, поставив таз с водой на шесток у самого устья русской печи, коли в избе прохладно.

Сколько я ни объясняла мастеру-печнику, который клал нам русскую печь в новом доме, что означает и как выглядит загниво, он мне его так и не сделал. В этой местности, где я живу уже четыре десятка лет, не знают, что это за штука такая – загниво. Оно и понятно: в современном мире, где нет дефицита спичек, где разного рода зажигалки – загниво не востребовано. Загниво находится внутри печи в левом ближнем углу. Представляет собой маленький колодец с отверстием примерно двадцать на двадцать сантиметров и глубиной сантиметров тридцать. В конце топки печи в него сгребают красные, горящие угли. Верхний слой углей сгорает, образуя слой золы, под этим слоем золы остальные угли не тухнут два-три дня. Помню, на уроках физики мы учили, что ничто не горит без доступа воздуха. Однозначно, в загниве под слоем золы воздуха нет, но почему не гаснут угли? В очередной раз, растопляя печь, хозяйка выгребает из загнива горящие угли, отодвигает их на середину печи и укладывает на них дрова – всё, печь затоплена. Так делалось испокон веков. Если несколько дней подряд печь не топили, угли гасли, и тогда хозяйка с железным совком буквально бегала за «огоньком» к соседям: на воздухе угли быстро сгорали и превращались в пепел. Не отсюда ли пошло выражение: «Я дам тебе прикурить огонька»?

Часть стены из брёвен, что отделяла избу, то есть первую комнату избы от горницы, удаляли, этот отрезок стены заменяла стена печи и тем обогревалась горница. Если изба была «о пяти окон», то в горнице, которая была значительно больше, чем горница в избе «о четырёх окон», клали ещё очаг для обогрева. Горница в избах «о четырёх окон» и в избах «о пяти окон», а также горница в крестовых избах плюс спальня были обычными комнатами, каждый хозяин на своё усмотрение что-то мастерил в них или покупал мебель.

Печи и очаги на пол не клались. Про печь не говорят: «Сделал» или «Поставил», а говорят: «Сложил». Печь покоится на деревянных столбах-сваях, врытых в землю сантиметров пятьдесят – семьдесят. В избе, ближе к печи, в полу был лаз в подпол. Грунт в той местности податлив и подполы выкапывали довольно большие. В основном в подполе хранили различные овощи. Обычно подпол был один, но иногда вырывали подпол и в горнице.

Пазы меж брёвен с выступающим из них мхом замазывали тощей глиной. Изнутри избы белили мелом, ибо извести в этих местах нет. Побелку обязательно обновляли дважды в год. Было два понятия: помыть пол и вымыть пол. «Помыть пол» означало просто взять воду и вехоть (здесь так называли половую тряпку) и быстренько смыть грязь с пола. «Вымыть пол» означало: слегка смочив небольшой кусок половой доски, тщательно проскрести его ножом до белой, «живой» древесины и смыть всё, что наскребли. И так весь пол. У иных хозяев были самодельные щётки из тонкой жёсткой проволоки. Таким проволочным вехтем тёрли пол ногой, что было легче делать, но не качественней. Не знаю, имеет ли эта техника что-то общее с натиркой паркета? Пол, а вернее древесину досок, царапали-вымывали примерно раз в два месяца. Лавки, стол, полати вымывали по мере загрязнения. После этого доски имели свой естественный цвет древесины, словно новые, и пахли приятным нежным запахом дерева.

Позже, когда появились краски, прежде всего, красили перегородку в куть и с нижней стороны полати. На общий фон покраски наносили рисунок в виде стилизованных цветов, травы и птиц. В рисунке преобладали белые краски или смесь белой краски с краской фона разных оттенков. Обосновано это было тем, что других цветов краски у хозяев просто не было. Это была Уральская русская роспись. Но люди стремились купить-достать красную краску и непременно этот цвет внести в роспись. Для Уральской русской росписи характерны завитки и круги широкой кистью, с плавными переходами тональности красок, почти при полном отсутствии прорисовки мелких деталей.

Окна были обязательно с косяками, входные двери и межкомнатные также были с косяками. Косяки устанавливались в оконные и дверные проёмы сразу же после установки сруба на мох. Какого же высокого мастерства были плотники, вырубая косяки только с помощью топора и стамески! Косяки вырубались из плах толщиной не менее пятнадцати сантиметров, а их ширина соответствовала ширине брёвен сруба. Длина боковин и верхних косяков соответствовала оконному проёму. Нижняя часть косяков – подоконник или, так называемая, подушка, была шире остальных частей и имела пазы с торцов. С внутренней стороны избы от стены подоконник выступал на десять сантиметров внутрь комнаты. Эта выступающая часть была длиннее основной части на пятнадцать сантиметров с каждого торца подоконника.

Боковины – плахи косяков, имели с внешней стороны продольный паз, в который вставлялись затёсанные до нужной толщины торцы брёвен стен сруба, что выходили в оконный или дверной проём. Это было второе предназначение косяков: держать не только рамы окон, но и брёвна стен в нужном положении. Это было необходимо в избах с большим количеством окон: чем больше окон в стене, тем меньше простенки меж окон, тем короче брёвна у углов сруба, тем важнее держать эти короткие обрезки брёвен в нужном положении. Боковины снизу, то есть, с торца внизу посередине имели выступ, который входил в паз подоконника. Верхняя часть, то есть, с торца боковин вверху, имела нужный уклон и паз. Верхушка косяков вставлялась в боковины, только благодаря тому, что сверху оставляли зазор между бревном и косяками. Верхушка имела с торцов выступы шириной, примерно, сантиметров шесть-семь, которые вставлялись в верхний паз боковин. Как известно, над новым срубом устанавливали крышу, чтобы защитить сруб от дождей, и в таком виде сруб выдерживали два-три года до осадки сруба-брёвен. Косяки важно вставить до того, как осядет сруб. За счёт того, что брёвна оседали, зазор между косяками и бревном над ними само-ликвидировался, вернее, бревно над косяками плотно ложилось на косяки. После этого разобрать косяки невозможно. Когда я слышала рассказы людей о своём деде-кузнеце по отцовской линии, что он, якобы мог одним ударом табуреткой выбить косяки, я не верю – это невозможно! Или брёвна стены были сильно гнилыми, часть их выломалась и вылетела вместе с косяками, или люди преувеличивали. Как при этом повела себя самодельная табуретка, сделанная тем же кузнецом, народная молва умалчивает. Разобрать косяки можно было только после того, как снимали верхние брёвна сруба или выпиливали и убирали часть бревна сверху над косяками. Косяки высоко ценились и при необходимости извлечь их из сруба, предпочитали выпилить бревно стены сверху, но сохранить неповреждёнными косяки.

Внутренняя поверхность косяков та, что «смотрела» лицом внутрь оконного проёма, имела ровную поверхность всех плоскостей только у подоконника. Боковины и верхняя часть косяков имели ровную без уклона поверхность только ту, которая шла вдоль косяков до внешнего края, то есть до рамы, от борта, то есть от середины, выступающего на семь-десять миллиметров, примерно на середине всех трёх частей. Выступ шёл строго по одной линии всех частей. Эти части боковин были параллельны друг к другу, также параллельна относительно подоконника была часть «верхушки» до выступа. Со стороны улицы вдоль всех четырёх частей косяков шёл паз, примерно четыре на четыре сантиметра, в который вставлялись наружные рамы. Внутренняя, продольная часть боковин и верха имела плоскость, которая шла вдоль косяков от середины-выступа к краю под небольшим углом. В результате чего со вставленными косяками проём окна по ширине с внутренней стороны дома был шире, чем со стороны улицы. Также высота оконного проёма внутри косяков была больше с внутренней стороны дома, чем в той части, что ближе к наружной раме. Видимо, отсюда и название – косяки. Внутренние рамы, которые вставляли на зиму, вставляли до упора в выступ на боковинах и на «верхе» косяков. Внутренние рамы на лето извлекали из косяков и убирали в сухое прохладное место на хранение.

Позже, за неимением мастеров, косяки стали заменять на «коробки» – доски. Доски просто прибивали к торцам брёвен, в итоге доски держались за брёвна, в отличие косяков, которые, наоборот, держали брёвна в нужном положении. В народе есть такое выражение: «Ну, ты и накосячил!» Так говорят, когда хотят подчеркнуть, что человек не сумел сделать правильно и так, как надо, что-то важное и сложное. В наше время некоторые хозяева снимают косяки и вставляют так называемые «евро-окна». Видела я, как это делается: под раму «евро-окна» подсовывают бруски или просто щепочки, камушки, тем самым образуя просвет между поверхностью нижнего бревна и рамой в три-пять сантиметра. Размер «евро-окна» таков, что со всех сторон – просвет. Все эти просветы: и снизу, и сверху, и с боков заполняют пенкой, пенку прячут под пластиковыми листами. Говоря по-русски: евро-окна держатся на «соплях». Даже для каменных домов это непрактично. Для окон в деревянном срубе, это по сути своей вообще неверно, иными словами, нынешние «мастера косячат». Никакого уважения к такой установке окон у меня нет.

Все окна как изнутри, так и снаружи имели, обналичку. Обналичка имела не только эстетическое, но, прежде всего, практическое значение: её доски прикрывали щели между брёвнами сруба и косяками. Богатые сельчане или мастеровитые хозяева могли позволить себе наличники. Наличники, на мой взгляд, это слово, трансформированное от слов «на обналичке», ибо все резные или выпиленные детали декора крепятся именно на обналичку, образуя наличники.

Изба сирот «о одном окне» была старой и имела свои особенности так же, как надворные постройки. Изба имела крышу «на самцах», высокую с крутыми скатами и далеко выступающими краями от стен сруба. «На самцах» – это означает, что крыша имеет несущую часть крыши – рубленные из брёвен торцовые стены, связанные между собой слегами. До последних трёх-четырёх венцов сверху сруб такой избы рубят строго вертикально. Далее брёвна на продольных стенах рубят той же длины до конца рубки всего сруба. На торцовых стенах брёвна рубят с каждым венцом длиннее, так, чтобы оба паза, вырубленных для продольных брёвен, находились с краёв предыдущих пазов. Со стороны это выглядело, как будто верхняя часть сруба продольных стен выступала-наклонялась наружу под углом примерно в сорок пять градусов и уходила под крышу. Выше основного сруба брёвна-самцы, наоборот, рубились с каждым рядом всё короче на определённый размер, чтобы скат с крыши был ровным. Каждый ряд брёвен самцов скрепляли продольными брёвнами – слегами. Точно так же вырубая в «самцах» округлые пазы под слеги. В слегах пазы не вырубались. Сами же слеги рубили как можно длиннее, так, чтобы над «самцами» крыша выступала подальше. Принято считать (а тут и считать нечего – так оно и есть), что один сантиметр выступа крыши над срубом – стенами избы равен одному году «жизни» избы. Стремились к тому, чтобы выступ был не менее метра, тогда изба простоит не менее ста лет. Так без гвоздя и досок вырубались из брёвен карнизы крыш, а фронтоны крыши замещали собой брёвна «самцов».

Изба была крыта дёрном. Дерн подбирался сплошь заросший пыреем, нарезались определённого размера прямоугольные пласты. Корни этого растения в виде многочисленных крепких «проволочен» сильно переплетённые меж собой. Из таких пластов земля не осыпалась. Пласты были прочные, не рассыпались и не рвались. Пласты укладывали рядами на слеги снизу вверх. Каждый последующий ряд пластов своим нижним краем ложился на верхний край нижнего ряда. Такие крыши строились без единого гвоздя и были очень тёплыми, что для местного климата немаловажно. Весной на пластах появлялась зелёная трава, летом в жару она засыхала, осенью на влажных пластах дёрна снова появлялась трава, которая поздней осенью погибала. В дождливые годы трава росла всё лето, словно на поляне. С каждым годом пласты покрывались новым слоем пожухлой травы, что способствовало скату дождевой и талой воды с крыши. Крыши, крытые дёрном, не протекали. Незнающий человек, со стороны посмотрев на такую крышу, мог подумать, что крыша крыта соломой или сеном и травой.

На потолке – слой земли, «одно ведро на место». «Одно ведро на место» – это в простонародье такая мера. Это означает: берётся десятилитровое ведро полное земли и аккуратно переворачивается на доски потолка сверху. Вплотную к нему переворачиваются все последующие вёдра с землёй. Когда вся площадь потолка на чердаке будет заполнена такими вот «горками», землю выравнивают. На доски потолка, перед тем, как поднять и насыпать землю, стелили слой осенних жёлтых берёзовых и осиновых листьев, чтобы земля не сыпалась в щели меж досок потолка.

Усадьба была типична для этих мест: Вход в ограду был через трёх-столбовые ворота, над которыми шла крыша, крытая дранью. Дрань – это колотые доски из плах (это не напиленные на пилораме или вручную доски, а расщепленные стволы деревьев, как правило, стволы осины). Такие доски служат значительно дольше, чем пиленные. Узкая, длинная двухскатная крыша защищала ворота от осадков, тем продлевая их службу. Одна створка – та, что ближе к дому, называлась воротцами и служила входом для людей. Далее шли двухстворчатые ворота, они были въездными воротами. В промежутке между избой и воротцами, и между воротами и времянкой имел место частокол. «Частокол» равно «частые колья» – это вкопанные в землю вплотную, одно бревно к другому, с заострённым верхом. Времянка была на одной фасадной линии с домом и воротами, выходила маленьким оконцем на улицу. В старые времена в крестьянских усадьбах времянки не имели окон и были амбарами. При рубке срубов амбаров использовалась рубка «в обло» или, иначе говоря, «рубка с остатком», но эта рубка была, как бы вверх ногами. Так что вырубленный продольный паз на бревне смотрел не вниз, а вверх. Это необходимо было для того, чтобы зерно не высыпалось из амбара, если вдруг образовывалась в срубе какая-нибудь щелка. В советское время амбары утратили своё предназначение, и люди переделали амбары во времянки. Времянка была в левом ближнем углу, от неё начиналась левая сторона усадьбы.

Времянка, в некоторых сёлах её называют Малухой, размерами чуть более бани. В центре простенький очаг, у одной стены лавка и маленький стол, у другой – лежанка. Времянка использовалась только летом, отсюда и название. Чтобы летом лишний раз не топить русскую печь, во времянке топили очаг для приготовления пищи. Вход во времянку был под сараем. Напротив, под этим же сараем, был вход в стайку. В итоге: слева стена сарая была продолжением дальней стены времянки, справа – стена сарая упиралась в дальнею стену стайки. Сама задняя стена сарая была бревенчатым забором. У сруба времянки был вкопан столб с выдолбленным вдоль него пазом. Точно такой же столб был вкопан в землю у стайки, с таким же пазом. На середине расстояния от времянки до стайки был вкопан ещё один столб с аналогичными пазами с двух сторон. В эти пазы укладывались нетолстые брёвна, одно бревно на другое, от земли и до нужной высоты. Брёвна были с затёсанными краями, края этих брёвен ложились в пазы столбов. Пространство между столбами как бы забиралось брёвнами, отсюда и название забор, иными словами: «рубка в столб».

Крыша времянки и сарая была двускатной и общей, упиралась в крышу стайки. Передняя часть крыши сарая покоилась на трёх столбах, это, так называемые, подбалки: один столб у угла времянки, второй – посередине, третий – у угла стайки. Под крышей сарая от времянки шли лавки, полки, верстаки. На них и под ними находились инструменты и инвентарь, также лопаты, грабли, косы, метлы, вёдра, кадушки, коромысла, сбруя для лошади, сани и прочая утварь для сельского хозяйства. Также под сараем находился лаз в погреб. Погреб был глубоким, спускались в него по деревянной стандартной лестнице: две жерди с перекладинами.

Левый дальний угол надворных построек венчал самый интересный объект этой усадьбы – стайка. Стайка стояла спиной в огород, образуя собой часть дальней стены, идущей параллельно фасадной линии усадьбы. Самым интересным в этой стайке были её стены, в дальнейшей жизни таких стен я ни только не видела, но и не слыхивала о таких. Каждая стена представляла собой две параллельные изгороди, плетённые из тальника, на расстоянии не менее полуметра друг от друга. Я представляю, как эти стены делались: вбивались в землю колья в два ряда, сразу по всему периметру будущей стайки они переплетались тальником. Тальник плели до нужной на данный момент высоты. Пространство между этими двумя плетнями заполнялось соломой, травой, навозом и заливалось жидкой глиной. Потом переплетали колья обеих параллельных плетней, как бы связывая их меж собой и тем, связывая внутренний и внешний плетень стен. Опять плели вдоль внешнего и внутреннего плетня, переплетая колья меж собой, и тем же заполняли между ними пространство, и так далее до нужной высоты стены. Ни в коем случае нельзя строить каждую стену по отдельности! Когда сгниют части кольев, что вбиты в землю, эта конструкция со сплошным плетением будет стоять десятки лет за счёт переплетённых углов. Такая стайка имела окно и двери, пол был земляной. Дверь держалась на вкопанных столбах вровень со стенами в дверном проёме. Дверной проём и проём для окна специально оставляли по ходу плетения стен, выплетая из тальника края проёмов. Ниже и выше этих проёмов стены-плетни шли без «разрыва» по всему периметру стайки. Такая стайка была очень тёплой, ибо после отёла коровы зимой в дом телёнка не заносили, в любые морозы он с первых минут жизни мог жить в такой стайке. От торца стайки также под общей крышей шёл загон для скота. Загон отличается от сарая тем, что у загона только две сплошные стены, а у сарая три. Как правило, в загоне делался нужник-туалет. Крыша в правом дальнем углу усадьбы также под прямым углом заворачивалась и шла до упора в сени и чулан избы. Под этим отрезком крыши был ещё один сарай, но он имел четвёртую стену, которая начиналась с дальней торцовой стены сарая, отделяя его от загона для скота, и шла в сторону дома, но до стены сеней не доходила метра три. В этом сарае в дальнем, тёмном углу хранили летом сани, а зимой телегу. Так же хранили тёс, брёвна, жерди и всё прочее, что боится и солнца и дождя. Ближе к дому складывали поленницы дров. В больших усадьбах в дальнем правом углу была ещё одна стайка для скота или конюшня для лошади.

В этой местности баню никогда не делали вблизи надворных построек, баня находилась либо в огороде, либо вообще за пределами усадьбы, на отшибе. Это была необходимость для пожаробезопасности, за этим следили спец-органы, они так же ежегодно проверяли исправность всех печных труб в каждой избе. Люди лазили по чердакам и требовали от хозяев домов и изб не только следить за исправностью труб, но трубы должны были быть побелены, как на чердаке, так и та часть печных труб, что на крыше. Так же придирчиво проверяли трубы – дымоотводы во времянках, в бане и требовали, чтобы все трубы были побелены.

Огород всегда располагался на задах усадьбы, как правило, огород огораживали плетнём. В этих местах редко когда плели плетень, кладя тальник горизонтально, ибо это непрактично. Части кольев, что были вбиты в землю, сгнивали и плетень падал. Здесь, как правило, плетень плели под углом в сорок пять градусов относительно земли. Всегда низ веток тальника неглубоко втыкали в землю, а макушки смотрели вверх, так ветка к ветке плели по периметру огорода весь плетень, не разрывая его в углах ограждения. Тальник, как правило, разной длины, верхние боковые веточки не удаляли, они торчали в разные стороны. В итоге верх такого плетня получался неровным и довольно объёмным, как будто кто-то перевернул мётлы вверх. Через такой плетень ни одна курица не могла перелететь, человеку также было проблематично перелезть через такой плетень. Когда колья сгнивали, плетень не падал и стоял десятки лет за счет того, что низы тальника стояли «нарасшарашку», ибо плели его, поочерёдно втыкая тальник то по одну сторону центральной линии плетня, то по другую. Часто случалось так, что ветки тальника давали корни, тальник начинал расти, тогда этому плетню не страшны были никакие года.

Ворота в огород, огороженный плетнём, имели прямоугольную основу из жердей. По центру основы проходила ещё одна горизонтальная перекладина. Эту основу заплетали тонким ивняком так, что низ одной ветки был перед нижней перекладиной и не касался земли, потом ветка за средней перекладиной и вверху ивняк вновь перед перекладиной. Вторую ветку наоборот: низ за перекладиной, середина перед, верх за перекладиной. Так чередуют, пока ни заплетут все ворота. Ивняк вплетается строго вертикально, умышленно используя ветки ивняка разной длины, боковые веточки не удаляют. Верх ворот получается неровным и широким. У домашней птицы не было шансов перелететь за плетень, а у чужой – перелететь в чужой огород.

Бравый поклонник придержал коня у ворот избы девушки. Услышав топот копыт, Витя выглянул в окно:

– Надя, к тебе ухажёр приехал, – крикнул он сестре.

– Чего ты мелишь, какой ухажёр? – расстроилась сестра, опасаясь, что вновь пожаловал Николай Граханов.

– Тот, который тебя красавицей назвал, помнишь? – заулыбался брат.

Девушка выглянула в окно, но у ворот стаяла только лошадь. Она узнала лошадь и вспомнила того парня, что видела в лесу и позже в поле. Николай уже зашёл в ограду, постучал в двери сеней. Надя растерялась, стояла среди избы и не знала, как поступить. Витя с улыбкой посмотрел на сестру и вышел в сени встретить гостя. Парень вошёл в избу, быстрым взглядом обвёл внутреннее помещение: отметил, что на фасадной стене избы нет ни одной фотографии родных и близких, под божницей нет фотографий ни матери, ни их отцов, он посмотрел на верхнюю одежду домочадцев, что висела на стене рядом с дверью, посмотрел на обувь на полу у порога и довольный отметил про себя: «Нет, в этом доме мужик не живёт». Поздоровался, слегка поклонившись:

– Здравствуй, хозяюшка!

– Здравствуйте! – вежливо ответила Надя и покраснела, она не чаяла увидеть у себя в гостях такого гостя.

Впервые в жизни к ней пришёл парень, который ей нравился, да ещё в избу зашёл. Она гостей не ждала, ей казалось, что в избе не прибрано, и она одета не так как-то. Надя была чистоплотной хозяйкой, порядок в избе всегда поддерживала, а на счёт «одета не так»: в принципе из одежды у неё ничего кроме сарафана не было, в нём она и стояла перед гостем. Николай, глядя на смущение девушки, тоже смутился. Минуту они стояли молча друг против друга. Витя засмеялся, глядя на них, и предложил гостю чая. Пошёл сам поставил кастрюлю с водой на очаг. Надя спохватилась и предложила гостю пройти присесть на лавку. Гость первым справился со смущением и начал разговор, подшучивая над братом и посматривая на покрасневшую от смущения девушку. Вода в кастрюле закипела, хозяйка кинула туда травы, подождала минут пять и разлила «чай» по железным кружкам. Николай достал из кармана два пряника и угостил ими хозяев, чем подкупил и расположил к себе брата хозяйки. Разговор затянулся, но Николай не спешил уезжать. Надя намекнула ему:

– Время уже много, дотемна Вы, пожалуй, не успеете доскакать до дому.

Николай был опытным ухажёром и знал: торопить события не следует. Надо дать девушке подумать, поверить в его добрые намерения, полюбить его – иначе можно спугнуть птичку раз и навсегда. Он встал, простился с девушкой, пожал руку её братишке, назвав его настоящим казаком, и вышел из избы. Брат с сестрой смотрели в окно, как гость похлопал по гриве своего коня, обнял голову коню, что-то сказал ему и проворно вскочил в седло и поскакал вдоль по улице. Витя сел на лавку и загрустил.

– Ты чего? – спросила сестра.

– Выйдешь замуж, а я с кем останусь? – надул губы братик.

– С чего ты взял, что я замуж выйду?

– Я что, маленький, не вижу, чего он тут нарисовался.

– Не расстраивайся, замуж я не собираюсь.

– Так соберёшься, – надулся, как мышь на крупу, брат.

– Брось, не переживай. Меня никто не сватает, – утешала его сестра.

– Долго, что ли, посватать?

– Витенька, если я когда-нибудь выйду замуж, мы с тобой не расстанемся, мы по-прежнему будем жить вместе. Я тебя не брошу.

– Правда? – обрадовался Витя.

– Правда, – Надя обняла брата и пошутила. – Ну, если только ты сам не женишься.

– Не смеши, я ещё маленький.

– Ну, какой же ты маленький? Ты в этот учебный год заканчиваешь семилетку, поедешь в город учиться и не я, а ты бросишь меня.

– Только пока учусь, – подумал братик и добавил. – Ну, потом в армию схожу.

– Значит, договорились? – сестра протянула брату правую руку.

– Договорились! – согласился брат и крепко пожал руку сестре.

– Ты почему отказался на гармошке сыграть? – спросила сестра.

– Аха, понравится ещё, будет каждый день тут приезжать! – опять надулся брат.

– Ты что, ревнуешь? – засмеялась Надя.

– Вот ещё, надо мне, – отвернулся Витя.

Утром Надя шла на работу и услышала за спиной:

– А что ты думала? Такая же, как мать будет: то один от колодца провожает, то второй дома сидит дотемна!

К Наде подошла подруга Валя и с довольным видом спросила:

– Лонысь, говорят, к тебе парень приезжал?

– Откуда ты знаешь? – удивилась девушка.

– Мы же в деревне живём, – засмеялась подруга.

– Просто человек по делам заезжал.

– Что же это за дела такие, что их два часа делать надо? Да ладно. Я рада за тебя. Брось краснеть.

Вале нравился Николай Граханов, она понимала, что Надя нравится ему больше чем она, и ревновала его к ней. Поэтому искренно обрадовалась, что у подруги появился поклонник.

Долга была зима, Николай Грехов раз в неделю, а то и раз в две приезжал на своём жеребце к Наде. Николай видел, что Надя была рада видеть его, он обнимал свою избранницу, трепеща от желания, а она всё твердила:

– Не спеши. Витя закончит школу, уедет, тогда и поженимся.

В один из солнечных дней Надя вновь услышала топот копыт у ворот, выглянула и увидела лошадь запряжённую в сани-розвальни и девушку в пальто. Девушка зашла без стука в избу:

– Я хотела бы посмотреть на Надю Вишнякову.

– Это я, – ответила хозяйка.

Девушка взглядом смерила её с ног до головы: