Княже

Одного удара не хватило, чтобы перерубить шею злого покойника. Тот мигом повернул башку так, что лицо оказалось прямо над спиной, оскалился.

Это было страшно. Так страшно, что хотелось зажмуриться, съежиться, закрыть лицо руками. Так страшно, что Метько снова ударил нежить мечом, а потом еще раз и еще, пока башка твари не упала на пол храма, напоследок щелкнув зубами возле княжеского сапога. Но на том все закончилось.

– Давай его голову сюда, – велела Ясенька. – Руками только не трогай. Ай, подожди, я сама.

И, подцепив раздвоенным концом посоха башку упыря, ловко перекинула ее в домовину. Будто горшок со щами из печи ухватом достала.

– Крышку положите!

Крышка от домовины стояла тут же, прислоненная к стене. Взяли, опустили, скрыв теперь уже точно мертвое тело. И стало в герумском храме все так, будто и не было здесь битвы с нежитью. Ни крови, хотя должна она была хлестать из перерубленной шеи потоком, ничего. Даже свечи не погасли.

– Метько, – сказала Ясенька, – его сжечь надо.

– Завтра пришлю людей.

– Сегодня.

Пока шли обратно к терему, Метько думал, кого будить: Добрыню или Любомудра. Княжье слово, конечно, исполнять нужно, но люди всегда прежде приказа кого-то из этих двоих ждут. Утром все равно пришлось бы все рассказать. Но сейчас-то кого потревожить? Разбуженный Добрыня обругает и, может быть, даст подзатыльник. Любомудр станет долго и нудно стыдить и поучать. Лучше все же к воеводе пойти.

– А кудай-то ты, княже, ночью собрался?

Завид Непокой, чтоб ему пусто было! Нарочно, что ли, выслеживать взялся?

– Что не спится, заступник? – сладко блеял зловредный мужичонка, а глазами так и шарил жадно, высматривал. – Аль кручина одолела? И ведуньюшка наша тут! А в котомке у тебя что?

И даже руку протянул – пощупать.

Хотел Метель Всеславич мерзостному ответить не по-княжески, как тот того заслуживал, но тут вперед Радомир выступил.

– Прав ты, Завид Непокоевич, князь всем нам защитник. Роздыху не знает, печется, чтобы Воронцу и всем жителям его не о чем тревожиться было, чтобы все добрые люди по ночам спали спокойно. Ты вот тоже. Так чего взыскался?

А ведь верно. Все княжьи помыслы простым людям знать не положено. Хочет – в тереме на перине почивает, нужно – по улицам ночью рыщет. А вот почто обычному горожанину дома не сидится? Не верит, что в Воронце все спокойно? К князю то неуважение! Али татьбу8 какую затеял? Может, стражу кликнуть?

Завид дураком не был, понял, к чему дело идет. Змеей скользнул он в ближайший проулок, только прошипел оттуда:

– Ночью к мертвому ходили? Негоже, княже, негоже!

И тут же раздался из проулка шум быстрых удаляющихся шагов.

– Тьфу, пропасть! – плюнул с досады Метько. – Вот уж точно – Непокой. Утопить, что ли, его, поперечного?

Рано утром, как только солнце встало, в герумский храм Распятого заявились гридни из воронецкой дружины. Князь Метель Всеславич велел тело злого покойника, звавшегося при жизни Карлом Бергом, забрать и сжечь на площади. Народ на казнь не собирать, но и не таиться.

Люди на площади, где сноровисто складывали поленницу из осиновых дров, не толпились. Собралось несколько зевак, но прочие подходили, узнавали, что здесь затевается, и спешили прочь. Не любили жители воронецкие ни черного колдовства, ни казней. После в корчме, у колодца или у себя в домах будут толковать о злом покойнике, а смотреть на расправу, рядом находиться – это нет.

Отдельно стояли пришедший с капища жрец Перуна Горислав и ведунья Дубрава. Ясенька, высунувшись из-за плеча наставницы, отвела волосы, показывая князю красное ушко. Не обрадовалась суровая старуха ночным проделкам ученицы. Дубрава и на князя смотрела сердито, но Метель Всеславич, явившийся с ближниками на площадь, этого не замечал, сидел в седле неподвижно, с застывшим лицом, будто не человек вовсе, а статуя, высеченная из белого камня мрамора мастерами далекой Эльвии. Только ветер шевелил выбившиеся из-под шапки русые пряди.

Глупых и нерасторопных в воронецкую дружину не брали. Быстро сложили дрова для костра, поставили сверху закрытую домовину. Дюжий гридень с горящим факелом подошел к поленнице.

– Стойте! Нет! Карл! – Через площадь вихрем неслась вдова Карла Берга.

За ней следом, причитая, поспешала, как могла, старуха-нянька:

– Августа, птичка моя, подожди!

Как только они оказались тут, как проведали? Герумы держались наособицу, и смолены им о делах своих не рассказывали, ни в гульбу, ни в драку не звали.

Чужеземка бежала прямиком к поленнице и домовине, но достигнуть цели ей не дали. Словно птица в тенета9, влетела она в руки бывалого ратника. Забилась, пытаясь вырваться, закричала. Другой воин изловил бабку

Факельщик оглянулся на князя.

– Чего ждешь, Чурила? Поджигай.

Сухая осина, щедро политая горючим зельем, вспыхнула сразу. Пламя, играя, вскочило на домовину, и все на площади услышали раздавшийся оттуда яростный рев и удары. Не хотел злой мертвец гореть, расставаться со своей не-жизнью. Даже самые бесшабашные зеваки притихли и творили охранительные знаки. Герумку держали уже двое гридней, и то едва справлялись. Колпак слетел с ее головы, волосы растрепались. Яростно рвущаяся к костру, с безумно горящими глазами, с искаженным лицом, она сама сейчас походила на нечисть. Нянька, сидя на земле, голосила:

– Господи! Что ж это творится-то? Господи, а?

Только князь был спокоен, равнодушно взирал он на пылающий костер.

Взлетел к небу столб ярких искр, и домовина провалилась внутрь пылающей поленницы. Шум огня заглушил последний вопль нежити.

Ведунья Дубрава разворошила посохом тлеющие угли.

– Все, княже. Большего не сделаешь.

Метель Всеславич обернулся к держащим Августу Берг гридням. Герумка уже больше не билась и перестала кричать, умолять отдать ей тело мужа, чтобы хотя бы похоронить его по-человечески.

– Отпустите ее.

Один из гридней прикрыл голову женщины краем накидки. Перед людьми простоволосая – срамота! Но Августа Берг этого будто и не заметила. Смотрела на князя сухими злыми глазами.

– Будь ты проклят! – Повернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

Старая нянька семенила следом.

Люди на площади будто окаменели. Не соседу чрез забор герумка злые слова бросила, князю. Чем-то тот ответит?

А Метель Всеславич рек спокойно:

– Вдову купца Карла Берга с людьми и скарбом, какой забрать пожелает, отвезти к Буйному проливу, посадить на корабль, до Матерой земли идущий. Отправить к родичам или куда скажет.

После, когда люди толковали между собой о случившемся, они князя хвалили.

Глава 4

Дверь Метько за собой притворил бережно, почти неслышно. И засов задвинул так, будто тот был слеплен из хрупкой необожженной глины. Повернулся, сделал по горнице два шага. И вдруг, согнувшись, рванул ворот кафтана так, что полетели узорчатые пуговки. Тихо завыв, повалился на кровать лицом в подушку.

Плакал мучительно и долго. Не потому, что прокляли. И раньше уже такое не раз бывало: и в лицо злые слова бросали, и в спину шипели. Но сейчас слишком уж необоримым было горе герумской вдовы, мало ему было одного человека.

Не Августа Берг первая на свете мужа потеряла, но рыдала она и рвалась так, будто вся радость из ее жизни разом сгинула. И не объяснить было, что неможно хоронить злого покойника, как обычного человека, что в домовине горел не ее милый муж, а кровожадная тварь, которая ее, Августу, первую бы заела, явившись ночью под окно и попросив впустить в дом. Ее бы Августа послушала, а князя окаяновского – нет. «Он приехал в твой город, и его здесь убили». Виновен ты, княже, вместе с хитниками, жизнь Карла Берга забравшими, виновен.

Жаль было вдову, жаль было себя. Но у князя долго горевать нет возможности. Поднявшись, Метько вытер слезы рукавом и отпер дверь. Сегодня вождя смоленов ждало еще много дел.

Прямо за порогом Метько столкнулся с Любомудром.

– Купцы герумские пришли, княже. Видеть тебя желают.

Добро б только видеть! Пусть бы хоть весь день напролет таращились, князь воронецкий не ярмарочный скоморох, плату за погляд не просит. Но вырядившимся в необычные одежды пузанам еще и говорить надо было.

Вперед выступил самый дородный и потому, верно, самый главный из торговых гостей. С шеи его свисала толстая золотая цепь. В Воронце на таких, только железных, злющих быков держат, чтоб не буянили.

– Князь, – начал герум, – почтенный Карл Берг приехал в твой город и был убит…

Им что же, с Августой Берг один умный человек похожие речи написал, и они затвердили, кто как сумел?

– Мы знаем, – продолжил купец, – что убийца до сих пор не понес наказания.

– Смолены всегда карают злодеев по справедливости. Но прежде вину человека нужно доказать.

– Он сам признался. Здешний житель, – торговец оглянулся.

И один из его спутников, посмотрев на восковую табличку, подсказал:

– Завид Непокой.

– Да. Завид. Он рассказал нам об этом. Ты еще очень юн, князь. Может быть, тебе нужен совет мудрого, знающего жизнь человека?

Жаль, что нельзя оглянуться. Посмотреть бы сейчас на лицо Любомудра. А Добрыня, не удержавшись, присвистнул. Будь воля воеводы, в Воронце уже завтра ни одного герума не осталось бы.

– Благодарю за заботу, почтенный, но у меня есть добрые советчики, которые знают наши законы. Я выслушал тебя и…

– Я еще не закончил, князь.

Да что ж он, купчина этот герумский, совсем из разума вышел? Как смеет? Поучает князя, требует у него ответа, словно у вороватого подмастерья, а потом еще и перебивает?

А герумский торговец как ни в чем не бывало продолжал:

– Почтенный Карл Берг погиб в этом городе и даже не был погребен достойным образом. Община хотела бы получить за то виру.

Вдове убитого купца Метель Всеславич отдал бы выкуп жизни, не раздумывая. Если бы торговцы просили деньги для Августы Берг – тоже. Что по смольской правде, что по собственной совести так правильно получалось. Но платить этим толстопузым… За что? Жадность их тешить? Они и об убитом соплеменнике-то говорили, как о порченом товаре.

Любомудр наклонился вперед, чтобы что-то подсказать князю, но не успел. Метель Всеславич поднялся в рост:

– Смолены мертвых не покупают.

Досадливо вздохнул за плечом Любомудр, а Добрыня крякнул вроде как одобрительно.

Герумы ничего не ответили. Только поклонились и ушли с постными лицами.

Казалось бы, тут и делу конец, ан нет.

Только чужеземные купцы покинули терем, как заявились свои, воронецкие.

Обеспокоен весьма торговый люд был тем, что гости с Матерой земли собираются закрывать свои лавки на торжище. Скоро ни одной не останется. Почему? Боятся окаяновских лиходеев. Нет, мол, в Воронце честным людям никакой защиты. Одни, дескать, разбойники на проклятом острове живут. А без тароватых герумов какой прибыток? Не с нордрами ж шебутными торговать!

С купцами ласково беседовал Любомудр. На князя он тихо цыкнул: помалкивай, мол, и так уже много чего наговорил! Убедил торговых гостей, что городу, княжеству и им самим разорения не будет. Обещал чуть что собрать совет лучших людей. Между делом спросил: откуда весть, что герумы собираются Окаян покинуть? Люди говорят? А кто первый молвил? Неведомо то? Вот оно, значит, как…

Метель Всеславич слушал, кивал, подтверждая, смотрел на торговцев милостиво и все почему-то вспоминал грянувшую после смерти его отца смуту. Хотя сам-то княжич тогда по малолетству даже не понял толком, что случилось…

День должен был быть хорошим. Проснувшись с утра, Метько обрадовался: вчера слышал, как в тереме говорили, что сегодня князь должен вернуться. Он с дружиной по зову побратима Хакона конунга ушел к соленому морю, злых набежчиков с Жадных островов прогонять. Об этом Метько рассказывал Брониславке, показывая малой деревянную лошадку и маленький игрушечный меч, чтоб поняла девчонка, чем их тятя занят.

Вдруг в горницу мачеха Славна Путятична вбежала. Подхватила из колыбели сестренку, взяла Метько за руку и отвела вниз, в какой-то закут, где и окон не было, а стояли кованые сундуки и валялись пыльные кули. По пути встретил Любомудра – вот диво – с мечом! Всамделишним! Никогда прежде посадник с оружием не хаживал.

В закуте было темно и душно. Метько сперва играл с деревянной лошадкой, а потом скучно стало. С улицы доносились шум и крики, но что там – не разобрать. Хотел выглянуть хотя бы за дверь, но Славна Путятична не позволила.

– Нельзя, Метелюшка, потерпи немного.

Метько устроился на лавке рядом с мачехой, и та, одной рукой укачивая родную дочку, другой обняла пасынка, прижала к себе. Тепло было рядом с ней, уютно. Славна напевала колыбельную, и Метько, успокоившись, уснул.

Проснулся уже на своей постели. Потом было страшное. Пришли Любомудр и воевода Добрыня, говорили, что тяти больше не будет, и называли его, Метько, князем.

Водили к большому костру, над которым, когда прогорел, насыпали высокий холм-курган. Метель понял, что тятя теперь будет жить там, и ни сыну, ни дочери, ни жене к нему нельзя.

Славна Путятична и Брониславка тоже куда-то пропали. Было еще плохое: водили на казнь изменников – князю там быть положено. На черную колоду клали людей, большой мужик в красной рубахе взмахивал топором, и изменники разваливались надвое: голова сама по себе, туловище отдельно. Лилось красное, и они больше не жили. Метель боялся: а вдруг и Славну с Брониславкой так?

После узнал, что мачеха была ведьмой. Сгубила княгиню Любаву, первую жену Всеслава, мать княжича, самого князя приворотным зельем опоила. Да и к смерти его не иначе причастна. Гнать ведьму из города! Пусть в чащу лесную убирается, на болоте проклятом живет! Только однажды княжич – князь уже – Метель Всеславич услышал, как люди сказали: «Жаль Славну, безвинную».

Они это тихо сказали.

– Сдохну, а новой смуты не допущу!

Метель Всеславич вздрогнул, поняв, что молвил это вслух. Но что ж с того? Пусть все слышат. А слово князя крепко.

Когда купцы наконец ушли, Метько сам принялся собираться на торжище. Не поискать какого нужного товара, нет. Просто не понравилось князю, что сейчас говорили. И пусть Добрыня посмеивался, что напугали, дескать, медведя деревянной ложкой, купчишки за грош удавятся, от обиды плюнут да утрутся, никуда с острова не уйдут, а все ж неспокойно было. Потому и решил посмотреть, послушать, о чем в городе толкуют. Было князю кого по такому делу послать, да и Любомудру верные люди обо всем доносят, но самому как-то лучше.

Для начала нужно было изменить обличье. Незачем люду воронецкому гадать, почто Метель Всеславич на торжище толкается. Горожане своего князя в лицо знают, но затея не так сложна, главное, чтобы присматриваться не стали. Для этого никак нельзя лицо скрывать – еще пуще пялиться будут: чего худое задумал, раз прячешься? Метько, наоборот, перетянул на лбу волосы узким кожаным ремешком. Так и смолены, и нордры делают. Мореходом и оделся. Смоленом нельзя, сразу начнут приглядываться: чей ты, паря, из какого печища или городского конца? Герумов мало, все друг друга знают. А нордров кто считать будет? Одни по Смолене в Воронец с морских берегов пришли, другие обратно убежали. Детей своих они к странствиям с малых лет приучают. Много таких отроков по торжищу шатается, на чужую жизнь дивится, пока отцы и старшие братья делами заняты. И русоволосых среди них тоже достаточно, только глаза у жителей побережья чаще не серые, а синие.

Метько подумывал, не позвать ли с собой Радомира, но решил, что не стоит. На торжище двоим труднее затеряться. К тому же, если кому-то в тереме загорится князя найти, спрашивать будет, то быстрый разумом сын воеводы придумает, как отбрехаться.

После можно будет все другу рассказать и вместе над разведанным подумать.

На торжище все было, как и всегда. Несколько герумских лавок стояли закрытые, но, может, хозяева их ходили с посольством к несговорчивому князю и сейчас как раз сидели все вместе где-нибудь неподалеку, решали, как жить дальше. Соплеменники их торговлю сворачивать явно не спешили. На Смолене герумские купеческие когги10 со смольскими ладьями11 и нордрскими кноррами12, как и всегда, рядом стояли.

Метько купил в хлебном ряду свежий калач, шел, откусывая понемножку, глядел по сторонам.

На торжище было интересно. Вот мордастый мужик с заткнутым за пояс кнутом направился к конюшенному ряду, но вдруг затоптался на месте, будто забыл, чего хотел, а потом повернул к корчме. Из-под коновязи быстро высунулся маленький человечек с лохматыми острыми ушами, погрозил незадачливому покупателю вслед кулачком и снова спрятался. Возила, лошадиный заступник, в Воронце почитаем, а потому силен, не допустит, чтобы коники в руки злому человеку попали.

Гончар сидел над своим товаром и дул в глиняную свистульку. Трель выходила веселая и звонкая. Метько не поскупился, взял сразу трех расписных птичек: одну себе, двух других для Радомира и Ясеньки.

Мельник шептался с каким-то осанистым мужиком, с левой полы кафтана которого капала вода. Облился чем-то человек случайно. Или же водяной из омута на Смолене вылез.

Посреди торговой площади стоял гладкий, обмазанный жиром столб. С верхушки его свисали красные сапоги. Молодые парни пытались добраться до щегольской обувки, но ни у кого это пока что не получалось. Народ подбадривал удальцов веселыми криками.

Дальше на высоком помосте два нордра сошлись в потешном бою. Потешном-то потешном, только рассекающие воздух секиры были боевые, незатупленные. Но мастерство северян берегло их лучше любого доспеха.

Метько остановился посмотреть. Надо запомнить воинов с побережья. Если придут наниматься в дружину – принять.

– Князь.

Метько не стал оборачиваться, будто и не его позвали. Только чуть скосил глаза. Рядом стоял челядин из дома Бергов.

– Князь, я хочу говорить.

Метько согласно кивнул в сторону корчмы.

Все пути в Воронце приводят на торжище, а здесь – в корчму. Тут не только пьют, едят или, перебрав хмельного меда, дрыхнут на столах. Под этой крышей пируют, радуясь удачной сделке, и горюют, потеряв деньги, договариваются, бьют по рукам, бывает, детей сватают, а бывает – за бороды друг друга таскают.

Да, много чего здесь творится. Если торжище воронецкое подобно узлу из многих веревок, то корчма – его сердцевина. В Воронце поговаривают, что корчмарь Услад знает втрое больше любого другого жителя города, да никому ничего не скажет.

На Метько и челядина Бергов никто не обращал внимания. Эка невидаль – нордр и герум в корчму явились. Не люди они, что ли?

– Мое имя Фриц Кюхе, – молвил челядин, пристально глядя в миску с кислой капустой. – Мой хозяин, Карл Берг, был хорошим человеком.

Метько думал, что и этот сейчас заведет горестные речи о несчастном купце, приехавшем и убиенном. Но герум сказал другое:

– Богом моим и тем, в которого веришь ты, князь, прошу: найди убийцу!

– Ты можешь помочь в этом? Затем меня позвал?

– Нет. Но я могу сказать, кто точно не причастен. Фон Галены, родня Августы.

Кюхе наконец поднял глаза. Темная неизбывная тоска была в его взоре.

– Моя семья издавна служит знатному роду фон Гален. Бабка была нянькой Августы. Я с рождения живу в господском доме. Знал все секреты фройлен фон Гален. Даже когда Августа встретила и полюбила Карла Берга, простого торговца, мне она сказала об этом первому.

Фриц задумчиво подвигал по столу глиняную кружку.

– Родичи были вовсе не рады, что Августа фон Гален стала купчихой. Но Августа всегда умела настоять на своем. Я понимаю, о чем ты думаешь, князь. Неугодный семье зять. Вдова может снова выйти замуж, а хорошее приданое перечеркнет то, что было в прошлом. Но фон Галены помнят, что такое честь. И Августа – любимая дочь. Ей не стали бы причинять боль.

Фриц Кюхе перегнулся через стол и говорил тихо, но с жаром:

– Я хотел сказать, что фон Галены не виноваты. Может, это пригодится при розыске настоящего злодея. Прошу, князь, найди его и покарай по справедливости. Сегодня утром Августа Берг уехала из Воронца, чтобы вернуться к родителям. Я завершу все дела здесь и отправлюсь вслед за ней. Но если мой хозяин будет отомщен, мы узнаем об этом даже там, за проливом.

Хотел Метько спросить, уж не ведуны ли Августа Берг и верный ее слуга Фриц Кюхе, но не стал. Некоторые странные вещи и простым людям доступны, главное, чтоб сердце того отчаянно желало.

– Расскажи все, что знаешь о Карле Берге.

– Он был хорошим человеком, – повторил Фриц Кюхе. – Очень честным. У него не было врагов. До недавнего времени муж хозяйки не покидал Ринк13…

С торжища Метько отправился не в терем, а на окраину города, туда, где к Воронцу примыкал густой темный лес. Прошагав сколько-то по ровному накатанному тракту, свернул в чащу, куда и тропинка-то никакая не вела. Почти угадывая просветы между мрачными вековыми елями, кое-где подныривая под их переплетенные друг с другом косматые лапы, вышел к неожиданно чистой поляне, посреди которой стояла маленькая избушка, обнесенная таким частоколом, что вокруг иной крепостцы ставить впору.

Ясенька лениво подметала двор, и без того чисто прибранный.

– Сильно попало? – спросил Метько.

Юная ведунья потерла ушко:

– Бабка Дубрава лютовала, что пошли, ей ничего не сказали. Сожрал бы, мол, мертвяк вас, дурных, и в город ушел.

– Можно подумать, если бы мы не явились, он так и лежал бы себе спокойно, почивал сладко, будто дома на перине.

– Бабоньке надо было сказать. Она б сразу поняла, что к чему, у нее бы не забаловал.

– Ясенька, почему мертвецы поднимаются?

– Разное бывает, – ведунья оперлась на метлу. – Колдун в Навь отправляться не хочет. Проклял кто-то человека при жизни. Когда труп уже в домовине лежал, через него кошка перескочила. Наш – заклятый. Кто-то уже над убитым крепко колдовал. Нежить ничего человеческого не знает, жизни своей прежней не помнит. Лютый голод ее гложет, о том только и думает.

– Что же такое знал купец Карл Берг, что, и умерев, никому сказать не должен был?

Радомир стоял на мосту. Вроде как бездельничал, на Смолену глазел, а на самом деле был в передовом дозоре. Первым князя встретить – тому, прежде чем в терем вернуться, надо знать, что его там ждет.

– Искали меня? – спросил Метько, становясь рядом.

– Любомудр метался. Я сказал, что ты к Забаве, дочке мучника Микулы свататься пошел.

– Почему к Забаве? – опешил Метько.

– Все видят, как ты на нее косишься.

– Коси не коси, а накося выкуси! Меня на той женят, кто хорошей княгиней будет.

– То-то и оно.

Метько рассмеялся. Ну Радко, хорошо придумал! Даже если посадник не помчался пугать ничего не понимающего мучника и его дочку, стараясь не допустить неугодного княжьего брака, то ему сейчас точно не до поучений.

– Радко! – еле вымолвил Метель, давясь от смеха. – Любомудр тебя удавит!

– Ничего, отобьемся! – прыснул сын воеводы. – Ты лучше скажи, что в городе узнал.

– Слушай.

Глава 5

К вечеру взяла тоска, а когда стемнело и в оконце заглянула желтая мятая луна, вовсе невмоготу стало. Метько мерил шагами горницу, а на заглянувшего в двери челядина цыкнул, даже не взглянув, кто:

– Скройся с глаз моих!

Мысли были одна другой муторней. Может, плюнуть на все, дать сапожнику Некрасу волю удавиться, да и жить, как раньше, не морочить себе и людям головы разными глупостями, никому не нужными? А как же Фриц Кюхе, данное ему слово найти убийцу? Сам бы и искал! А то подастся за пролив, на Матерую землю, вслед за хозяйкой, и о случившемся на Окаяне через седмицу и думать забудет. Но прежде чем убраться с острова, пусть расскажет все, что прежде не счел важным или утаил.

Стража у дверей терема сразу подвинулась, встала плечом к плечу, загораживая выход.

– Прости, княже, – неуверенно пробасил один из воинов. – До утра никого выпускать не велено.

– Кем не велено?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Тын – деревянный сплошной забор.

2

Вира – выкуп, штраф за убийство.

3

Поруб – место заключения, тюрьма.

4

Гридень – дружинник, телохранитель князя.

5

Расщеп – здесь: длинная щепка, отходящая от расколотого пня.