Пленники прошлого

Тата Шу

Пленники прошлого

Глава 1.

Воздух в коридоре московской школы в тот сентябрьский день был густым от запаха свежего лака для пола, увядающих астр в вазах и всеобщего возбуждения. Но когда он вошел, пространство сжалось, будто от удара.

Его звали Стас Руденко. Новенький. Из одиннадцатого «А».

Он не просто переступил порог – он врезался в устоявшуюся школьную вселенную, как метеорит. Высокий, с широкими плечами, на которые будто неохотно наброшена была форменная куртка. В его движениях была не подростковая угловатость, а опасная, хищная плавность. Глаза, цвета темного меда, медленно скользили по лицам, оценивая и тут же отбрасывая. В них читалось не высокомерие, а нечто более серьезное – холодная уверенность и тлеющая где-то в глубине агрессия. Красота его была неотшлифованной, словно вырубленной из камня.

– Руденко, Станислав, – отчеканил он, представляясь завучу, и его низкий, немного хриплый голос отозвался эхом в внезапно притихшем коридоре.

В этот самый момент Наташа Зорина из десятого «Б», протискиваясь с подругами к кабинету литературы, наткнулась на него взглядом. И застряла. Она была его полной противоположностью. Нежная, светловолосая, с глазами, которые казались слишком большими и глубокими для ее худенького лица. В ней была та самая «музейная» хрупкость, воспитанная годами среди шепотов картинных галерей и материнских рассказов о вечном искусстве.

Их миры столкнулись на повороте коридора. Он шел навстречу шумной толпой одиннадцатиклассников, она – со своими одноклассниками. Плечо его с силой, о которой он, вероятно, и не подозревал, задело ее. Наташа едва удержалась на ногах.

– Смотри под ноги, – бросил он не глядя, уже проходя мимо.

Это была не просьба, а констатация. Приказ.

Горячая волна возмущения подкатила к ее горлу, но она лишь сглотнула, чувствуя, как по щеке разливается румянец. Не от обиды. От удара. От удара током, который прошел в точке их мимолетного соприкосновения.

Слухи о нем расползались по школе со скоростью лесного пожара. «Вернулись из Сибири, с каких-то месторождений». «Отец – известный геолог, бурил скважины в условиях вечной мерзлоты». «Дрался на второй же день со старшеклассниками, когда те задели его нового приятеля». «Записался в секцию бокса, тренер в восторге».

Стас Руденко не искал друзей. Он завоевывал территорию. Его уважали и боялись. А он, казалось, принимал это как должное, как дикий зверь, пометивший свой участок леса.

Наташа наблюдала за ним украдкой. На большой перемене, когда он, прислонившись к стене в спортзале, отрабатывал удары по груше, а потом одним точным движением гасил бутылку с водой, его мускулы играли под майкой. В столовой, где он ел быстро, почти жадно, словно его всегда куда-то ждало дело. Она видела шрам над его бровью, который белел на загорелой коже, и думала о том, какие бури и драки оставили этот след.

Ее мир был другим. Дом – просторная квартира в центре, где отцовский кабинет пах дорогим табаком и властью. Алексей Петрович Зорин, человек со стальными глазами и железным рукопожатием, построил карьеру в мэрии и с детства учил дочь: «Сила – в праве. Победитель – тот, кто контролирует правила игры, а не ломает их». Мать, Ирина Олеговна, замдиректора музея, напротив, учила ее видеть красоту в изъянах и читать между строк.

Наташа была идеальным продуктом этого союза – сильной воли и утонченной души. Но где-то в глубине этой идеальности зрело семя бунта.

Он заметил ее через две недели. Не ту девочку, которую толкнул, а «ее». Она сидела на подоконнике в холле третьего этажа, целиком погруженная в книгу, солнечный луч золотил ее волосы. Стас остановился, наблюдая за ней несколько секунд, и в его глазах погасла привычная настороженность. Вспыхнул интерес. Такой же острый и цепкий, как и все в нем.

В тот же день после последнего урока он перегородил ей дорогу в почти пустом фойе.

– Зорина, да? – спросил он, оглядывая ее с ног до головы. Его взгляд был физически осязаем.

– Да, – ответила она, поднимая подбородок, стараясь скрыть дрожь в коленях.

– Ты не такая, как все эти болтушки, – заявил он, не как комплимент, а как вывод, сделанный на основе наблюдений.

– А ты знаешь, какие они? – парировала Наташа, к собственному удивлению.

Уголок его губ дрогнул в подобии улыбки.

– Я знаю людей. С первого взгляда.

Он протянул ей смятый в кулаке листок.

– Твой номер. Напишешь.

Это не было просьбой. Это было испытанием. Брошенным ей, принцессе из мира правил и предписаний, этим дикарем с нефтяных месторождений.

И Наташа, сердце которой колотилось где-то в горле, молча взяла листок. Не потому что испугалась. А потому что в его грубом тоне, в его уверенной позе, в самом хаосе, который он нес вокруг себя, она увидела ту самую бурю, о которой тайно мечтала, глядя на спокойные и предсказуемые полотна в музее у матери.

Их любовь вспыхнула не как первый робкий поцелуй. Она вспыхнула как пожар в сухой степи – мгновенно, яростно, сжигая все на своем пути. Старшеклассник и десятиклассница, они жили в разных мирах, но теперь эти миры столкнулись. И никто из них тогда еще не знал, что этот огонь будет гореть долгие годы, обжигая, калеча и вознося их к самым вершинам, где воздух слишком разрежен, чтобы дышать.

Глава 2.

Удивительно, как быстро Стас Руденко стал в школе негласным королем. Это не было назначено сверху, не было результатом выборов или открытой борьбы. Это случилось само собой, как смена времен года. Он вошел – и все более-менее значимые конфликты и решения стали так или иначе замыкаться на нем. Никто не мог этого оспорить, да уже и не хотел. Его авторитет был столь же естественным и неотвратимым, как закон тяготения.

И вот этот самый Руденко, с которым боялись спорить даже учителя-мужчины, каждое утро ждал ее у подъезда, а после уроков провожал до дома.

Он нес ее рюкзак. Не в руке, а перекинутым за спину, поверх своего, так будто эта дополнительная тяжесть – пара перьев. Его собственная сумка была набита учебниками, формой для бокса и кто знает чем еще, но он двигался с той же легкой, размашистой походкой, не обращая внимания на вес. Наташа сначала робко пыталась протестовать:

– Я сама донесу, он не тяжелый.

– Молчи, – коротко бросал он, даже не глядя на нее, и она замолкала, но внутри у нее все пело.

Он не брал ее за руку. Не обнимал за плечи на людях. Их близость была в другом. В том, как его крупная фигура заслоняла ее от случайных толчков в метро. В том, как он шел по внешней стороне тротуара. В том, как его тело становилось между ней и всем миром – шумным, неуютным, чужим. Он был ее личной крепостью, и стены этой крепости были непробиваемы.

Девчонки в школе сходили с ума. Они провожали их пару завистливыми взглядами, шептались в сторонке, строили догадки. Эта зависть была сладким ядом, который Наташа пила, стараясь сохранять на лице невозмутимое, почти холодное выражение, которому ее научила мать. Но внутри она парила.

Ее закадычная, бойкая и невероятно проницательная Лера, та самая, что могла разнюхать любой слух за километр, не выдержала и на одной из перемен, затащив Наташу в самый дальний угол гардероба, прошипела ей на ухо:

– Нат, ты только послушай, что я тебе скажу! Он тебя… у-де-ла-ет!

Наташа отшатнулась, будто от ожога.

– Лер, что ты несешь!?

– Несу что? – Лера сверлила ее горящим взглядом. – Смотри на него внимательно. Он не просто так. Он не из тех, кто пишет смс сердечками. Он… он дикий! Он тебя не на руках носить собирается, а… съесть. Поглотить целиком. Ты для него как эта… новая территория, которую он завоевал и теперь изучает. Смотри в оба, ладно? Он с тобой как с игрушкой, которая пока не надоела.

Наташа молчала, глотая воздух. Слова подруги были как удар камнем по хрустальной вазе ее счастья. В них была горькая правда, которую она сама от себя прятала. В его поцелуях была не только нежность, но и голод. В его объятиях – не только защита, но и обладание. Он смотрел на нее так, будто хотел видеть не только ее лицо, но и то, что творится у нее внутри. И это было одновременно и пьяняще, и пугающе.

В тот вечер, когда Стас, как обычно, довел ее до дверей, он не сразу отпустил ее руку.

– О чем с подружкой шептались? – тихо спросил он. Его глаза сузились, становясь похожими на щели.

Наташа почувствовала, как по спине пробежал холодок. Он все видел. Все замечал.

– Так… О девичьем, – соврала она, опуская взгляд.

Он приподнял ее подбородок большим пальцем, заставляя посмотреть на себя.

– Не верь ей, – его голос был низким и властным. – Никому не верь. Кроме меня.

И он поцеловал ее. Нежно, но с той самой ноткой собственности, о которой шептала Лера. И Наташа, закрыв глаза, решила, что подруга просто ничего не понимает. Разве можно бояться бури, если ты стала ее центром? Разве можно бежать от огня, если он согревает тебя до самых костей?

Слова Леры висели в сознании Наташи тяжелым, тревожным колоколом. Но все они разбивались в прах, стоило ему прикоснуться к ней.

Они стояли в полумраке подъезда ее дома, в укромном уголке, куда не доносился уличный шум. Плотное тело Стаса прижимало ее к прохладной стене, и Наташа буквально трепетала в его руках, как пойманная птичка. От каждого прикосновения его ладоней к ее талии, ее спине, по коже бежали разряды тока, ноги становились ватными и подкашивались. Она держалась за его мощные предплечья, единственная опора в этом внезапно поплывшем мире. Его дыхание было горячим и прерывистым. Он не целовал ее, а лишь водил губами по ее виску, щеке, шее, и каждое такое касание заставляло ее вздрагивать. Она чувствовала его возбуждение, ощущала исходящую от него дикую, необузданную энергию, и это пугало и пьянило одновременно.

– Наталья… Таля… Талечка… – его шепот был хриплым, обжигающим, он впивался в самое ухо, проникал прямо в мозг. В его голосе была не просто страсть, а какая-то первобытная мольба и приказ в одном флаконе.

Одной рукой он крепче прижал ее к себе, а другой коснулся ее подбородка, заставив встретиться с его горящим взглядом. В полутьме его глаза были почти черными, бездонными.

– Пообещай мне… – он говорил, и слова казались выкованными из стали. – Что никого. Кроме меня. Любить не будешь. Никогда. Ты слышишь?

Она могла только кивать, потеряв дар речи.

– Ты только моя, – в его голосе прорвался низкий, животный рык. – С первого дня. И до самого конца. Я тебя… я тебя всю жизнь буду любить. Всю жизнь, запомни.

Это была не просьба влюбленного мальчика. Это была клятва. Страшная и прекрасная. Он говорил это с такой неистовой верой, таким полным обладанием, что сомневаться в его словах не приходилось. Он уже видел их всю жизнь, как свершившийся факт.

Наташа чувствовала, как захлебывается в этом водовороте. И тут, словно уловив ее последнюю, затаенную дрожь страха, он изменил интонацию. Его шепот стал чуть мягче, но не менее властным.

– Не бойся меня… – он провел большим пальцем по ее горячей щеке. – Раньше времени. Я тебя не трону. Я не из тех, кто порвет свой самый ценный трофей. Я буду ждать.

Он отступил на шаг, выпуская ее из объятий. Воздух снова хлынул в легкие, и Наташа чуть не пошатнулась, все ее тело дрожало от напряжения и невысказанных чувств.

– Иди, – тихо сказал он, его взгляд проводил ее до двери лифта. – До завтра, Талечка.

И когда дверь квартиры закрылась за ней, Наташа прислонилась к ней спиной, все еще чувствуя на губах жар его дыхания, а в ушах – эхо его слов: «Всю жизнь… Не бойся… Ты только моя…».

Она понимала, что Лера была права. Это не была игра. Это была судьба. И он действительно собирался любить ее всю жизнь. Так, как умел он – безгранично, разрушительно и навсегда. И самое страшное было в том, что она уже не хотела никакой другой судьбы.

Глава 3.

Опутанная сладким дурманом первой любви, Наташа – Таля, как он ее называл – ничего вокруг не замечала. Весь ее мир был в экране ее телефона, где всплывали короткие, как удары, сообщения: «Жду у подъезда», «Не задерживайся», «Соскучился». Она летела по коридорам школы, едва отвечая на приветствия подруг, ее лицо озарялось лишь при одном виде высокой фигуры у выхода.

Она проскальзывала в свою комнату, будто тень, бросая на ходу родителям: – Уроки, не мешайте!

Дверь закрывалась, и начинался их тайный мир. Лежа на кровати с телефоном у груди, она с замирающим сердцем ждала вибрации. Каждое смс от него было событием. Он писал лаконично, без смайликов, но в каждой фразе сквозила та самая властная нежность, что сводила ее с ума.

«Читаешь?»

«Да.»

«О чем?»

«О войне 1812 года.»

«Скука. Лучше думай обо мне.»

И она думала. Уроки делались между делом, механически, пока ее сознание было занято им одним. Она не видела, как обеспокоенно переглядывались родители за ужином. Не замечала, как ее некогда бойкая подруга Лера отдалилась, устав от того, что Наташа слышала только его. Она парила в своем розовом облаке, не подозревая, что за ее спиной медленно, но верно рушится ее старый мир. И их общий, едва зародившийся мир со Стасом.

Даниил Котов учился с Наташей с пятого класса. Спокойный, умный, не по годам серьезный парень с ясными планами на будущее: золотая медаль, МГИМО, дипломатическая служба. Он давно и безнадежно был влюблен в Наташу. В его воображаемом сценарии они должны были поступить в один вуз, и тогда он, наконец, найдет в себе смелость признаться. Их общее будущее виделось ему как что-то светлое, стабильное и правильное. И вот этот его идеальный, выстроенный по линейке мир, рухнул в одночасье с появлением Руденко.

Даниил наблюдал, как Наташа преображалась. Как ее ясный, открытый взгляд стал таинственным и отрешенным. Как она стала принадлежать кому-то другому. Этому грубому, примитивному животному, которое, по мнению Даниила, не стоило и мизинца Наташи.

Сначала его горечь была тихой и горькой. Но постепенно она переродилась во что-то холодное и острое, как лезвие. Зависть и обида выкристаллизовались в четкий, одержимый план. Он должен был разлучить эту парочку. Он должен был убрать с дороги Стаса Руденко.

Сидеть за компьютером в своей комнате, увешанной картами мира и дипломами олимпиад, Даниил чувствовал себя стратегом, готовящим сложную операцию. Он не полезет драться – это глупо и бесперспективно. Его оружием были информация и манипуляция.

Он начал с малого: анонимный комментарий в школьной группе о жестокой драке Руденко в прошлом городе. «Случайный» разговор с классным руководителем Стаса о том, как тяжело новичкам с криминальными наклонностями влиться в коллектив. Он изучал расписание, привычки, слабые места Руденко. Искал тех, кому Стас перешел дорогу, намечая потенциальных союзников.

Его план был пока туманен, но цель сияла перед ним с пугающей ясностью. Он не просто хотел забрать Наташу. Он хотел уничтожить того, кто посмел взять то, что по праву, как ему казалось, должно было принадлежать ему. Он видел, как Наташа, сидя на подоконнике, тайком улыбается телефону, и его пальцы сжимались в кулаки.

«Лети, лети в своей розовой дымке, Наташа, – с горькой усмешкой думал он. – Скоро твой принц окажется в грязи, ты сама оттолкнешь его. И тогда я буду рядом».

Пока Наташа парила в небесах, два самолета – яростный истребитель Стас и холодный, невидимый бомбардировщик Даниил – неумолимо сближались для решающего боя. И ударная волна от этого столкновения должна была навсегда изменить жизнь всех троих.

Все, что затевал Даниил, разбивалось о монолитную стену реальности, которую звали Стас Руденко. Анонимные слухи не липли к нему – его и так все знали как драчуна, и это лишь добавляло ему очков в глазах многих. Замечания классной руководительницы Стас выслушивал с каменным лицом, кивал и выходил из кабинета, не удостоив ее оправданиями. Он был непробиваем. Как скала.

Даниил чувствовал себя бессильным. Он наблюдал, как они смеются вместе, как его рука лежит на ее талии – так естественно, как будто так и должно быть. Каждая их улыбка друг другу была для Даниила ударом ножа. Его идеальный, выстроенный по линейке мир трещал по швам, и его охватывала паника. Он терял ее. Окончательно и безвозвратно.

Именно это отчаяние, едкое и горькое, толкнуло его на тот поступок, который он сам в глубине души называл низким. Поступок человека, который играет не по правилам, потому что проигрывает на своем поле.

Он долго вынашивал план, продумывал слова, но в итоге все вышло спонтанно, на грани истерики. Увидев однажды Алексея Петровича, приехавшего за Наташей на своем строгом темном седане, Даниил, не помня себя, подошел к нему.

– Алексей Петрович? Здравствуйте. Я Даня, одноклассник Наташи. Можно вас на минуту?

Он видел, как в глазах отца Наташи, человека волевого и жесткого, мелькнуло легкое удивление, но тот кивнул и отошел с ним в сторону от потока учеников.

Даниил говорил быстро, глотая слова, его щеки пылали. Он не смотрел в глаза Алексею Петровичу, его взгляд блуждал где-то в районе галстука мужчины.

– Я не знаю, знаете ли вы… но ваша дочь… Наташа… она встречается с Руденко. Станиславом. Новым одиннадцатиклассником. – Он сделал паузу, пытаясь поймать дыхание. – Он… он очень трудный. Дерется постоянно. Его семья… они с Севера, отец геолог, мать неизвестно кто. Он не ровня Наташе. Я просто… я беспокоюсь за нее. Она стала другой. Она забросила учебу, все время с ним. Я думаю, он плохо на нее влияет.

Он выпалил это все одним махом и наконец поднял глаза. И похолодел.

Алексей Петрович слушал его с абсолютно непроницаемым лицом. Ни тени удивления, ни гнева. Только холодная, выжидающая маска. Его стальные глаза, так похожие на Наташины, но без их тепла, буравили Даниила, видя насквозь его юную, жалкую ревность, прикрытую маской заботы.

– Благодарю за информацию, Даниил, – голос Алексея Петровича был ровным, без единой эмоции. Он произнес это так, как будто принимал доклад от подчиненного. – Я учту.

Больше он ничего не сказал. Просто кивнул, развернулся и пошел к своей машине, где его уже ждала сияющая Наташа, ничего не подозревавшая о том, что только что произошло.

Даниил остался стоять один, чувствуя себя грязным, униженным и пустым. Он не добился торжества. Он не увидел в глазах отца вспышки гнева, которая дала бы ему удовлетворение. Он совершил низость, донес, как последний ябеда, и даже этого оказалось недостаточно, чтобы пошатнуть стену.

Но он не знал главного. Алексей Петрович Зорин не был человеком, который устраивает сцены. Он был человеком действия. И пока Даниил, сгорая от стыда, шел домой, в кабинете Наташиного отца уже звонил телефон. Он набирал номер своего помощника.

– Собрать досье на Руденко Станислава Викторовича, ученика 11-го класса школы №… И на его родителей. Всю возможную информацию. Мне нужно все.

Тихо щелкнула зажигалка. Где-то там, в высоком кабинете, был приведен в движение невидимый, но безжалостный механизм. И первая костяшка домино, которую толкнул Даниил, уже начала свое падение. Последствия этого падения должны были настигнуть всех.

Глава 4.

Недели текли, а видимых последствий не было. Даниил Котов с тревогой вглядывался в Наташу, ожидая увидеть следы ссор, слезы, разочарование. Но ничего этого не происходило. Она сияла еще ярче. Алексей Петрович, изредка встречая его в школе, кивал с той же вежливой, ничего не значащей холодностью. Казалось, его слова утонули в безразличии. Это была лишь видимость.

Маховик, запущенный его доносом, уже вращался, неслышно и неотвратимо. Легкое, почти невесомое давление было оказано в нужном кабинете, одно упоминание фамилии «Зорин» сделало свое дело. В геологическом управлении, где работал Виктор Руденко, внезапно нашлось срочное и исключительно важное назначение на новое, перспективное, но дико удаленное месторождение в Восточной Сибири. Ему предлагали возглавить все работы. Это был карьерный рост, но… снова в глушь, снова в суровые условия, из которых семья только что с таким трудом вырвалась.

– Не понимаю, – с тоской говорила Светлана, мать Стаса, собирая на кухне очередную коробку. – Обещали, что в Москве останемся. Обещали! Опять эти общежития, эти северные морозы… Виктор, ты же заслужил покой!

Виктор Руденко, суровый геолог с обветренным лицом, молча курил у окна. Он чувствовал подвох, но не видел нитей. Приказ есть приказ. В его мире не было места сомнениям – только порода, которую нужно бурить.

– Света, работа есть работа. Собирайся. Уезжаем через месяц.

А для Стаса и Наташи этот месяц стал сгустком времени, горьким и сладким одновременно. Новость о скором отъезде обрушилась на них как обвал. Но, как это часто бывает, попытка их разлучить – в данном случае, неузнанная тень вмешательства Даниила – лишь сильнее прижала их друг к другу. Они цеплялись за каждую секунду, их чувства, и без того страстные, достигли накала отчаяния.

Они перестали скрываться. Стас провожал ее не до подъезда, а до самой двери квартиры, и они могли стоять в объятиях час, не замечая ничего. Он стал молчаливее, мрачнее, а в его глазах поселилась та самая «сибирская» тоска, которую он привез с собой и которую, казалось, навсегда оставил в московской школе.

Их первая ночь случилась за неделю до его отъезда. Не было романтичного ужина или особой подготовки. Была лишь жгучая, невыносимая необходимость быть вместе, прикоснуться, чтобы запомнить навсегда. Она сказала родителям, что ночует у Леры. Он взял ключ от пустой квартиры друзей, уехавших на дачу.

Комната была темной, застеленной простынями с запахом чужих жизней. Они не включали свет, их освещали только отблески фонарей с улицы. Не было неловкости, только торжественная, трепетная серьезность.

– Ты не передумаешь, Таля? – его голос в темноте был глухим. – Последний шанс.

– Нет, – прошептала она, касаясь его щеки. – Я хочу это запомнить. Часть тебя, которая останется со мной.

Он был бесконечно нежен, сдерживая свою природную грубость, будто боясь разбить хрустальную вазу. А она, вся дрожа, отдавалась ему, чувствуя, как боль от скорой разлуки и наслаждение от близости сплетаются в одно целое. В ту ночь не было юноши и девушки – были двое взрослых людей, давших друг другу обет перед лицом неизбежной разлуки.

Под утро, когда за окном посветлело, они лежали в объятиях друг друга, прислушиваясь к биению сердец. Стас приподнялся на локоть, его лицо в полумраке было суровым и прекрасным.

– Я вернусь за тобой, – сказал он, и это не звучало как обещание влюбленного мальчика. Это был план. Контракт. – Ты только моя. Всегда. Жди меня.

– Я буду ждать, – ее голос был тих, но тверд. Слезы текли по ее вискам и впитывались в подушку, но это были не слезы слабости. Это была клятва. – Я буду писать тебе каждый день. Я никого, Стас, кроме тебя любить не буду. Только тебя. Навсегда.

Они заснули в объятиях, а проснувшись, снова стали целоваться, словно пытаясь вдохнуть друг в друга душу на годы разлуки. Свой поступок Даниил считал поражением, но на самом деле он выковал их связь в сталь. Он разлучил их тела, но навсегда соединил души. Они дали друг другу слово. И для таких, как Стас Руденко, данное слово было важнее любых расстояний и обстоятельств. Их война за свое будущее только начиналась.

Последние дни перед отъездом сжались в один сплошной, пульсирующий момент. Школа, уроки, родители – все это отступило на второй план, стало фоном, назойливым шумом, мешающим их последним свиданиям. Они встречались тайком, прогуливая занятия, находя приют в той самой пустой квартире, которая стала свидетелем их первой ночи.

Теперь в их встречах не было той первоначальной, трепетной нежности. Осталась только голая, необузданная страсть, обостренная до предела висящим над ними дамокловым мечом разлуки. Это была не просто близость, а отчаянная попытка впитать в себя друг друга с кожей, с дыханием, с потом, чтобы хватило запаса на долгие месяцы одиночества.

Он заходил в комнату, дверь с грохотом захлопывалась, и он уже прижимал ее к стене, его рот на ее губах, его руки срывали с нее куртку, свитер. В его движениях была ярость – не против нее, а против судьбы, которая снова увозит его прочь. Его пальцы, обычно такие точные и уверенные, теперь тряслись, когда он торопливо, почти срывая упаковку, натягивал презерватив. Это была не неуверенность, а нетерпение, смешанное с агонией.

– Таля… – его голос срывался на низкий, хриплый рык, когда он набрасывался на нее.

И она отдавалась ему без остатка. Вся ее природная стеснительность, воспитанная матерью хрупкость – все было сожжено в этом огне. Она не просто позволяла, она отвечала ему с той же дикой силой, впиваясь ногтями в его напряженную спину, прикусывая его губу в поцелуе, чтобы заглушить собственные рыдания. В ее глазах, темных от расширенных зрачков, читалась не покорность, а тот же вызов судьбе. Их тела сливались в яростном танце, где не было места стыду или неловкости. Было только животное отчаяние и всепоглощающая жажда. Он говорил ей на ухо обрывки фраз, то нежные, то грязные, а она лишь глубже впивалась пальцами в его волосы, беззвучно кивая, соглашаясь на все. В эти мгновения не существовало ни прошлого, ни будущего. Не было Москвы, не было Сибири. Был только жар их тел, прерывистое дыхание и влажная прохлада простыней.