Неисправная Анна Том 2

Он растерянно оглядывается, пожимает плечами:

— Может, вон в том шкафчике? Ань, да я понятия не имею!

— А вот угорит твоя Надежда, как ты тогда запоешь? — огрызается она, открывает указанный шкафчик и тяжело вздыхает: там банки с крупами. В ящике со столовыми приборами обнаруживаются щипцы для сахара, и Анна, ворча, использует их с риском согнуть.

— Латунь мягковата, надо бы стальные втулки, — наставляет она между делом.

Архаров накрывает на стол тут же: режет буженину, достает квашеную капусту, хлеб, бутылку кваса. Анна искоса поглядывает на это роскошество.

— Да-а, Александр Дмитриевич, этак вы барышню не проймете, — насмешничает она, но уже без злости. Ужин холостяка забавный и немного трогательный, и ее понемногу отпускает. Да что она на него взъелась-то, в самом деле? Сама же пришла.

— Чем богат, Анна Владимировна, — в тон ей отвечает он.

Они устраиваются за тесным столом, не перебираясь в столовую. От еды Анна сразу добреет, на нее нападает лирично-любопытный дух.

— Коли вы о своих сделках говорить не намерены, — заводит она новый разговор, — так объясните мне: с чего это вы меня вдруг возжелали? Что за странные прихоти?

Он меланхолично жует, глядит на нее с грустной иронией. Глотает — кадык двигается по шее, отчего царапина чуть шевелится, и Анна ловит себя на мысли, что ей хочется поцеловать эту царапину.

— Знала бы ты, как часто я сам себе задавал этот вопрос, — отвечает неспешно. — Как ты понимаешь, мне вовсе не свойственны внезапные приступы бурной страсти.

— Нашел ответ?

— Более-менее. Согласно моим длительным размышлениям, что-то поменялось в тот вечер, когда я тебя уволил, — беспечно объясняет он. Для по-настоящему серьезных разговоров они еще недостаточно остыли.

— Из-за сожженного досье Раевского? — припоминает она. — Ты действительно сумасшедший. Я была уверена, что ты готов был мне шею свернуть…

— Я и был готов, — соглашается он, и тень давнего негодования касается его глаз. — Снова и снова, одни и те же глупости ради человека, который просто тебя использовал в целях личного обогащения. Ну не может же быть, думал я, чтобы ты совсем не поумнела за восемь лет. Даже после прощания с Тарасовой в крепости…

— Я тебе уже объясняла, что не пыталась защитить его, — вспыхивает она.

— Да. Ты сказала, что впервые защищала себя. И что ты всë еще пьяница, которая держится далеко от бутылки. Чистишь сюртуки извозчикам… Помнишь?

— Не очень, — признается она. — Я была не в том состоянии, чтобы понимать, какую чушь несу.

— Анна Аристова — и извозчики! Анна Аристова — и вдруг в кои-то веки откровенная. Наверное, впервые после возвращения ты была честна со мной. И я вдруг увидел тебя… да не знаю я, как описать, Ань, — перебивает он себя досадливо. — Раненая, злая, упрямая, гордая… Живая, наверное. А может, твое безрассудство просто заразительно.

Она хохочет.

— Са-аш, — стонет протяжно, — теперь понятно, отчего ты всë еще не женат. Кто же стерпит подобные комплименты!

Он перегибается через стол и целует ее, а она отбрыкивается, ерничает:

— Да уж живая женщина всяко лучше покойной!..

— Уймись ты, — он перехватывает ее за руки, перетягивает к себе на колени. — Я в конце концов сыщик, а не поэт!.. И я снова подпустил тебя слишком близко к себе… Только на сей раз всë совсем иначе. Ты изменилась, я изменился. В нас не осталось прежней наивности, ты уже не горишь, а тлеешь. Ну что же, видать, мой черед.

Она притихает, сдувает волосы, упавшие ему на лоб. Каким-то непостижимым образом та давняя, неслучившаяся дружба продолжает невидимо связывать их.

— Тебе придется и дальше быть моим подорожником, — произносит Анна тихо. — Тут ничего не попишешь, мне ведь нечего отдать взамен. Сейчас я могу только брать.

— Знаю, — он мрачнеет. — Просто сегодня ты застала меня врасплох. Я-то ведь уже успел размечтаться, что ты пришла проведать раненого героя.

Она скептически задирает бровь.

— Даже укус, который я тебе оставила, опаснее этой ссадины, — рассудительно указывает на очевидное и устраивается поудобнее, чтобы ухватить еще один кусок буженины. — Кстати, о том вечере, когда ты меня увольнял… ты только не взбрыкивай снова, мне правда интересно. Что бы ты сказал своему подельнику, если бы выставил меня вон?

— Кому?

— Папеньке, вестимо.

— Владимир Петрович — человек разумный. В общем, он изначально не верил, что ты удержишься в полиции.

— Да неужели? — цедит Анна.

— Его идея состояла в том, чтобы отправить тебя на один из его заводов. Но тут перед нами возникало две сложности. Первая — твое возвращение в Петербург. Вторая — паспорт. Мой вариант сложнее, но зато сулит больше выгоды в будущем. Так что, уволив тебя, я бы сказал правду: ты уничтожаешь улики и разрушаешь работу моего отдела. Владимир Петрович принял бы это объяснение, поскольку и сам в своих цехах не допустил бы подобного. Ну а высшие полицейские чины только вздохнули бы спокойно: пусть Аристов сам за свою дочурку теперь отвечает, с них взятки гладки. Они бы не стали затевать волокиту с твоей высылкой. Тебя, вероятнее всего, прямо из служебного общежития отвезли бы к отцу, а дальше, как Владимир Петрович изначально и предлагал, завод.

— И я бы там зачахла, — ежится Анна. — И почему, скажи на милость, я бы не удержалась в полиции?

— Потому что ты ненавидела полицию в целом и меня лично. Мы с Владимиром Петровичем этого ожидали и опасались, что ты не справишься со своими чувствами. Но ты очень цепко ухватилась за единственный шанс и даже не представляешь, как меня это восхищает. Нет ничего безнадежнее, чем спасать того, кто не желает быть спасенным. Силы воли тебе не занимать.

Анне хочется вернуться в кабинет и записать на бумаге: она восхищает Архарова. После стольких лет всевозможных унижений слышать сие неимоверно приятно.

Тут ее осеняет новая идея: а не стали ли желания Архарова следствием его роли спасителя? Надзирателя и доносчика, шепчет злопамятный внутренний голос. Ну вроде как ты привязываешься к кутенку, которого подобрал на улице. Или, бывает, что тюремщики привязываются к пленникам… Нет, если продолжать в том же духе, они снова схлестнутся.

— Правда, наша служба — это как преступления наоборот, — Архаров ухмыляется. — Азарт и риски те же, только в итоге тебя не ждет каталажка. Так что тут сыграла ставка на некоторую авантюрность твоей натуры.

А вот это уже не так приятно.

— Понятно, — сухо отзывается она. — Покажешь мне ванную? Туда мне тоже следует взять щипцы для сахара?..

***

Лежа в горячей воде, Анна мечтает об одном: принести сюда свои инструменты и как следует затянуть все разболтанные узлы и заменить все манжеты на новые.

***

У Архарова не самая широкая кровать, и Анна стоит перед ней, кутаясь в слишком большой для нее халат. За дверью плещет вода. За окном идет снег. Пар-буржуйка пышет жаром.

Она как будто попала совсем в другую, незнакомую действительность, где ей предстоит лечь в постель с мужчиной. Они ведь так давно знакомы — и знают друг про друга слишком много и слишком мало. Она считается погубленной, а он делает блестящую карьеру.

Это неправильные и глупые отношения, которым суждено всегда оставаться в тайне. Возможно, Архарову и простят то, что он путается с поднадзорной, но только до тех пор, пока не грянет громкий скандал. Коих, по словам Голубева, Зарубин боится как огня.

Отчего она снова выбрала неподходящего мужчину?

С чувством, что совершает непоправимую ошибку, Анна решительно сбрасывает халат и забирается под толстое ватное одеяло. Ждет и гадает: а какой мужчина для нее подходящий? По словам Началовой, приличный к ней не приблизится, а неприличного отец не подпустит к Анне и на пушечный выстрел. О, она больше не строит иллюзий, что обрела независимость от него. Этого, судя по всему, никогда не случится.

Завтра ее ждет такой тяжелый разговор, а сегодня — вот Архаров возвращается к ней — Анну ждет долгая ночь. Которая обещает быть очень жаркой, ну, если только они не начнут снова разговаривать.

С разговорами у них пока выходит куда хуже, чем с блудом.

ГЛАВА 09

Анне открывает совершенно незнакомый слуга — в неброской, но качественной ливрее. И в этом легко читается неприязнь отца к любого рода напыщенности.

— Владимир Петрович ждет вас в столовой, — сообщает он.

Родной дом вызывает смешанные чувства. Кажется, что она здесь чужая, неуместная, но в то же время Анна узнает каждую мелочь: привычные запахи, скрип паркета, пейзажи на стенах, тяжелые портьеры. Время в этих стенах сломалось, не работает.

Отец стоит у окна, заложив руки за спину, — прямой, широкоплечий, высокий. Анна застывает на пороге, вглядываясь в резкий профиль: даже старея, великий Аристов не теряет своей сдержанной красоты.

— Аня, — он оборачивается, смотрит на нее тяжело, хмуро, внимательно. Морщины обрели глубину и выразительность, седина серебрится в некогда черных волосах.

Она не двигается и не отвечает, парализованная этой встречей. Сердце как будто замедляется, бьется тихо-тихо, боясь спугнуть и без того напуганную Анну.

Молчание затягивается — никто из них не спешит нарушить его первым. Отец способен подолгу пытать людей суровыми взглядами, и привыкнуть к этой его манере невозможно.

Остается только вести мысленный счет, ждать и надеяться на лучшее.

— Признаться, я удивлен, — заговаривает он, когда Анна доходит до ста тридцати семи. — Думал, тебе понадобится куда больше времени, чтобы вспомнить дорогу в свой дом.

— Я не была уверена, что ты захочешь меня видеть, — коротко объясняет она.

— Чушь! — безапелляционно обрывает ее отец. — Ты просто не осмеливалась показаться мне на глаза.

— Ты отрекся от меня на суде, — возражает она, впрочем, заранее понимая абсурдность своих резонов.

— А чего еще ты ожидала, Аня? — сухо спрашивает он. — Ты знаешь мою прямоту, так что скажу как есть: не может быть ни одной достойной причины, по которой ты спуталась с этой преступной шайкой. Кажется, ты не нуждалась в деньгах, у тебя было образование, имя, положение. Нет слов, чтобы выразить мое глубокое разочарование, но я не намерен обсуждать прошлое, это бессмысленно. Поэтому садись за стол, и мы поговорим о твоем будущем.

Анна переводит дух, старается двигаться без суеты, однако от облегчения тело ее плохо слушается. Самое страшное миновало: если отец обещал больше не возвращаться к ее прегрешениям — значит, эта тема больше не поднимется. Она легко отделалась.

Обед накрыт по обыкновению простой и полезный: куриный суп, отварная рыба, ломтики свеклы с хреном, ржаной хлеб. Кажется, за годы ее отсутствия отец стал еще бóльшим аскетом, чем прежде.

— Мое будущее выглядит понятным, — тихо произносит Анна, голос плохо ее слушается. — Честно служить в полиции, чтобы однажды вернуть себе паспорт.

— Сложно поверить, что Архарову удастся усмирить твой нрав, — скептически произносит он. — К сожалению, материнская кровь в тебе слишком сильна, она подталкивает тебя к разного рода безрассудствам.

— Александр Дмитриевич ловко чередует кнут и пряник, — отрешенно сообщает она. — Могу тебя заверить, что твердо намерена вести себя достойно.

Некоторые особо бесстыдные отрывки прошлой ночи касаются ее щек, и Анна торопливо тянется за компотом. Прямо сейчас она очень довольна тем, что прячет за пазухой такой огромный грязный секрет, — это позволяет ей чувствовать себя не слишком подавленной. Так в паровых машинах предусматривают клапаны — чтобы не рвануло.

Она справится с этим обедом, потому что точно знает: подчиненное, виноватое положение, которое приходится занимать перед отцом, не вся ее суть. Есть в ней что-то еще, кроме раскаяния.

Впрочем, отец, скорее всего, прав: эта неистребимая греховность может быть единственным наследством от матери.

— Ты вернешься домой? — спрашивает он.

— Нет, — довольно твердо отвечает она и настороженно замирает. Что последует? Возражения? Приказы? Равнодушие? — Я снимаю угол у хорошего человека, мне там хорошо.

— Нашла компанию себе по нутру? Бывшая сиделица и отец сидельца, — он выбирает насмешку.

— Ты тоже отец поднадзорной, — как можно спокойнее напоминает она.

— Верно, — усмехается он. — Но не думай, что Аристова так легко спихнуть в канаву. За эти годы было много тех, кто поверил в мое окончательное падение и пожелал урвать свой кусок… Но я не смирился, нет, не смирился, — в нем пробуждается та страсть, которая привела его однажды к вершине. В глазах появляется нервический блеск, а голос приобретает стальной оттенок. — На неделе, Аня, у меня назначена аудиенция у Его Императорского Величества. Вот увидишь, я верну всё свое сторицей.

Она невольно улыбается, горький ледяной ком в груди начинает таять. Таким — увлеченным, немного сумасшедшим — Анна всегда невозможно любила отца.

— Стало быть, у тебя такие же цели, как и у меня. Вернуть то, что ты потерял. Это забавно.

У него чуть подрагивают уголки губ, что означает скрытую улыбку и раздражение из-за этой улыбки.

— Жизнь — это взлеты и падения. — Он философски пожимает плечами. — Отлучить меня от военных заказов оказалось проще, чем найти другого инженера, способного отвечать вызовам времени. Все эти годы они выезжали на моих прежних разработках, но я готов предложить нечто принципиально новое… Государю придется выслушать меня, несмотря на всю возню вокруг этой кормушки. И вот что меня огорчает, Аня: на своем месте в полиции ты погрязнешь в рутине. Будешь снова и снова возиться со взломанными сейфами, пока твой ум не сточится от скуки.

— Покамест скука мне не грозит. Ты же знаешь, папа, что я не способна к изобретательству.

— Ты понятия не имеешь, на что способна, а на что нет, — вспыхивает он. — Потерять столько лет, это невосполнимая утрата…

Отец стискивает зубы, и гнев проступает на его лице желваками, неровными красными пятнами.

— Пустое, всë пустое, — бормочет он, пытаясь успокоиться. — Что толку ворошить… Мне иногда кажется, что у меня сердце разорвется от обиды, — вдруг жалуется он, комкая салфетку. — Тебе уже почти тридцать, Аня, — и посмотри на себя. Живешь у чужих людей, служишь младшим механиком, я уж не говорю о собственной семье… Невыносимо.

Она опускает глаза, не в силах смотреть сейчас на него. Пожалуй, таким жалким ей довелось видеть его лишь однажды — после побега мамы. Тогда она ненавидела предательницу, а потом сама ранила отца не меньше. Может, даже глубже.

— Постарайся, по крайней мере, служить хорошо и выбраться из полицейского болота побыстрее, — требует он глухо.

— Конечно, — поспешно обещает она.

— И вернись домой.

— Папа, нет.

Он вскидывает голову, а вена над правым глазом набухает. Но отец только спрашивает:

— Почему?

Она могла бы сказать ему, что ни один узник добровольно не вернется в темницу. Но это бы только опрокинуло их в далекое прошлое, к невнятной записке и пустым маминым комнатам.

— Твое предложение запоздало, — это тоже безжалостность, просто иного рода. — Теперь моя жизнь неплохо устроена, и я не хочу ее менять.

— Ты всегда знала, где меня найти, — указывает он. — Тебе было достаточно лишь постучать в эту дверь.

— А вот моя гордыня — это твоя заслуга, папа.

Он фыркает, крайне недовольный, но будто бы и польщенный, сдается:

— Поступай как знаешь. Воспитывать тебя уже поздно.

Они замолкают, вдруг увлекшись обедом.

— Ты сменил повара? — без особого интереса спрашивает она.

— Вовсе от него отказался. Мне стряпает экономка. К чему держать много прислуги в пустом доме?

Анна притворяется, что не слышит укора, и меняет тему:

— Скажи мне вот что: деньги, которые я получила от графа Данилевского, — тоже твои?

— Какие деньги?

Анна достаточно знает отца, чтобы поверить. Значит, и правда награда за работу. Хоть что-то.

— Просто деньги, — бормочет она. Такие низменные вещи отца мало интересуют, он уже погружен в свои размышления.

За открытыми настежь дверями слышатся голоса, быстрые шаги — и в столовую влетает пожилой мужчина: цигейковая шапка лихо сбита на одно ухо, в руках объемный саквояж, а таких пелерин в Петербурге этой зимой не носят.

Он невысок, приятно округл, румян и явно взволнован.

— Владимир Петрович, уж не обессудьте, я к вам сразу с поезда… Нетерпение, друг мой, нетерпение не позволило мне и дальше оставаться в Москве, я вчера же прыгнул в ночной поезд и был таков! — тараторит он.

— Дмитрий Осипович? — изумляется отец, поспешно вставая. — Голубчик, да я вас раньше вторника и не ждал.

— Я и сам себя не ждал, — смеется гость, разоблачаясь и вручая слуге верхнюю одежду. — Вы-то, поди, спокойно спите по ночам, а я прежде государя императора только издали видал, да и то мельком! Экая оказия — эта аудиенция.

— Позвольте представить вам мою дочь, Анну. Аня, это Дмитрий Осипович Архаров.

— Как? — у нее совершенно не светски распахивается рот, и она едва не опрокидывает приборы, вскакивая.

— Сердечно рад, сердечно рад! — и румяный старик по-московски вольно целует ее в щеки. Она настолько ошарашена, что превращается в тряпичную куклу в его руках.

Не может быть, чтобы у ее черствого, застегнутого на все пуговицы шефа был такой бойкий и добродушный отец! Да нет, однофамилец, откуда бы ему тут взяться…

— Я вечером к Сашке, — продолжает тараторить тот, — чай, пустит незваного гостя! А пока привез докладную записку, хочу, чтобы вы взглянули свежим взглядом, авось поправите что-то! Обед будет чрезвычайно кстати, чрезвычайно!

— Фома, еще один прибор, — велит отец в пустоту холла.

Невероятно заинтригованная, Анна слабо интересуется:

— Как же так вышло, что вы оба собираетесь на одну и ту же аудиенцию?

— Батюшки! — господин Архаров всплескивает руками. — Неужели, Владимир Петрович, ваша дочь не знает о нашем грандиозном прожекте? До чего вы скрытный тип, право слово!

— Это долгая история, — уклоняется отец от ответа.

— Да-да, — гость хмурится, очевидно припоминая некоторые подробности. И тут же снова сияет улыбкой: — Речь идет о первом в мире ледоколе-грузовозе для быстрейшего покорения Арктики.

— Арктика, — повторяет Анна. — Ну конечно. Ваш сын, Арсений Дмитриевич, говорил мне, что вы состоите в Русском географическом обществе… Я ведь верно понимаю, — тут же уточняет она, — что это ваш сын?

— Арсений — сын, — с удовольствием подтверждает он. — Есть у меня такой. Вы познакомились с ним во время возмутительного вояжа в Москву, когда мой другой сын даже не потрудился заглянуть домой? Боже, моя дражайшая супруга даже отказалась от десерта, до того огорчилась.

— Расскажите мне подробнее о своем прожекте, — просит она, снова усаживаясь.

Слуга приносит столовые приборы, и господин Архаров с энтузиазмом берется за рыбу.

— Александр Дмитриевич свел нас лет пять назад, — поясняет отец. — Дмитрий Осипович грезит покорением Арктики, ну а я — возвращением к военным заказам. Вот мы и сошлись…

— Движимые патриотизмом и амбициями, — поддакивает господин Архаров. — Пока Владимир Петрович корпел над чертежами, я искал союзников в министерствах, боролся с бюрократией и староверами, уверенными, что эти льды ничем не пробить.

— Так и есть, — убежденно произносит Анна. — Я покинула станцию «Крайняя Северная» до окончания навигации, иначе бы мне пришлось или ждать там весны, или выбираться ездовыми собаками. Что это за чудо такое ты спроектировал, отец?

— Три паровые машины тройного расширения, работающие на три винта, — перечисляет отец увлеченно. — Корпус из стали особой закалки, которую льют только на моих заводах. Двойное дно, ледовый пояс по ватерлинии, закругленные обводы… Проще будет, если ты просто взглянешь на чертежи.

— И мою докладную записку, — встревает господин Архаров, надувает щеки и важно цитирует: — «О стратегическом значении Северного морского пути для Российской Империи в XX веке». Текст, полный исторических параллелей от поморов до Великой Северной экспедиции, а также геополитики. Мы обещаем сокращение пути в Сибирь и на Дальний Восток в два-три раза, освоение природных богатств…

— Если это так, — приходит в замешательство Анна, — то государь должен принять вас с распростертыми объятиями.

— Анечка, вы даже не представляете, сколько усилий мне понадобилось, чтобы наш проект вообще попал к нему на стол! — восклицает господин Архаров. — Уж очень сильны в этом деле иностранные монополии! Даже министр финансов — до чего прогрессивный человек, а и тот вставляет нам палки в колеса.

— Потому что нам нужно полтора миллиона рублей, — смеется отец. — На которые очень много желающих.

— Сколько? — у Анны даже голос садится.

Тут и господин Архаров покатывается со смеху.

***

Анна задерживается дома до самого вечера, разглядывая чертежи и документацию. У нее дух захватывает от масштабности замысла.

— Вот чем ты должна заниматься, — в какую-то минуту шепчет отец, указывая на эскиз, — вот какой должна быть твоя жизнь.

— Нет, — шепчет она ответ. — Такую жизнь способен прожить только ты. Я другая, у меня всë другое.

И он вдруг крепко сжимает ее пальцы.

***

На прощание отец велит являться каждое воскресенье к обеду.

— Но это единственный день, когда у меня есть время на библиотеку, — протестует она, однако без излишнего пыла. Ей страшно, что он отзовет это предложение. Ей хочется видеть его и в будущем.

— Я предоставлю тебе столько научной литературы, сколько ты сможешь проглотить, — обещает он.

***

Вместе с Дмитрием Осиповичем они делят один пар-экипаж на двоих. Анна испугана тем, в какую огромную политическую интригу встряли оба отца, — потому что она легко может стать мишенью для их недругов.

Дочь-поднадзорная — это очень сильный козырь против инженера Аристова. С другой стороны, всю свою жизнь он провел в этой борьбе и сегодня снова доказал, что так просто его не сбросить с доски.

И всë же ей страшно, тревожно. Архаров безумец, раз впустил ее в свой дом прошлой ночью. Достаточно одного пронырливого журналиста, подкупленного жадным чиновником, и отец уже больше никогда не простит ее. Она не может обрушить его жизнь снова.

— Анечка, мы вам совсем голову заморочили, — сетует Дмитрий Осипович. — Вы стали такой тихой.

Несколько секунд она непонимающе глядит на него, мечтая поскорее оказаться дома, в родной кровати. Кто перед ней? Где она? Что опять происходит?

— Пытаюсь предугадать, скажется ли ваша затея на моей судьбе или обойдется как-нибудь, — медленно признается Анна. — Думаю, вы слышали о том, в каком я нынче статусе. Поднадзорная в полиции, — только представьте эти заголовки.

— Ну к чему кошмары на ночь, — качает он головой. — Стоит ли переживать о том, чего еще не случилось?

Анна не спешит разделять его беззаботность. Все так переплелось — ночь, день, Архаров, отец, еще один отец. Ей бы поспать, а потом попробовать всё обдумать — ну или хотя бы просто поспать.

Пока она способна лишь изнеможенно радоваться, что самое сложное — встреча с отцом после многолетней разлуки — осталось позади. Он разочарован — ожидаемо. Он не будет слушать никаких объяснений — вполне в его духе. Но он не отверг ее, вот за что следует держаться.

— Не переживайте вы так, — снова пытается ее утешить господин Архаров. — Насколько я знаю своего сына, который Александр, он весьма верткий тип. Ваш статус при должном умении можно и в достоинство обернуть. Дочь великого инженера, искупающая свою вину верной службой в полиции… Ба! Да мой Сашка из вас ещё героиню слепит.

Она глядит в пронзительные, умные серые глаза и на мгновение забывает, с каким из Архаровых сейчас разговаривает.

ГЛАВА 10

Во сне Анна летает.

Она просыпается от запахов и звуков — Зина на кухне печет блины, Голубев варит кофе.

И так хорошо лежать под теплым одеялом, глядя на живописные морозные узоры на окнах. На улицах еще темно, и желтые фонари подсвечивают эти завитушки ржавым золотом.

Анна и сама не понимала, какую тяжесть носила в себе, пока наконец ее не сбросила. Страх потерять отца навсегда, жгучая горечь после его отречения, застарелая обида, что свои железяки он любит больше дочери, — все эти колючки незаметно, но неумолимо подтачивали ее силы год за годом.

Теперь, пожалуй, она сможет смириться с тем, что отцовская привязанность навсегда останется сдержанной и полной ожиданий, которые Анна уже вряд ли оправдает. Он резкий, деспотичный, не терпящий возражений — таким и останется. Она плохая дочь, приносящая разочарования и огорчения, — и память о ее ошибках никуда не исчезнет. Но, пожалуй, у них получится наладить кое-какие отношения — не идеальные и полные тепла, однако единственно возможные при их характерах.

Эта мысль дарит робкую надежду, и Анна потягивается, чуть приподнимает голову, смотрит на часы и решает, что у нее еще есть для лени несколько минут.