Архитектура сознания

В какой-то момент физический поезд, действительно остановившийся между станциями, вообще перестаёт иметь отношение к происходящему разговору. Люди взаимодействуют уже со своими моделями друг друга. И вот здесь начинается вещь, значительно более существенная, чем простая ошибка восприятия.

Модель мира — это не картинка, которую сознание бесстрастно рассматривает изнутри. Мы находимся внутри неё. Она определяет, что в данный момент для нас опасно, желательно, унизительно, прекрасно, допустимо, бессмысленно или важно.

Если человек уверен, что его не любят, то он живёт не рядом с нейтральным набором поступков другого человека, которые можно было бы спокойно исследовать. Он живёт в мире нелюбви. В этом мире одни события становятся доказательствами, другие почти не замечаются, третьи получают заранее определённое значение. Опоздание становится равнодушием, усталость — охлаждением, молчание — скрытой враждебностью.

Но возможна и обратная конструкция. Человек убеждён, что его любят, и те же самые события получают совсем другие объяснения. Опоздание оказывается случайностью, усталость — поводом для заботы, молчание — естественной и уважаемой потребностью побыть одному.

Когда же человек и сам влюблён, и убеждён, что его любят — весь мир для него преображается так, как будто он попал в параллельную реальность, где само Сущее идёт ему навстречу.

Разумеется, из этого совершенно не следует, что все интерпретации равноценны. Иногда нас действительно не любят. Иногда человек действительно врёт. Иногда за дверью действительно находится угроза. Возможность ошибочной модели не отменяет существования физической реальности и объективных обстоятельств. Для нас сейчас важно другое: прежде чем обстоятельство станет частью моего переживания, оно должно каким-то образом оказаться представлено внутри моей модели происходящего.

И именно с этим представлением взаимодействует наше сознание.

На первый взгляд разница кажется почти словесной. Какая разница, сказать «я боюсь собаки» или «я боюсь своей модели этой собаки», если передо мной действительно стоит настороженная незнакомая собака? Практически — никакой. Но стоит изменить одно условие, и разница становится очевидной.

Допустим, один человек с детства боится собак, а другой — кинолог. Перед обоими находится одна и та же собака. Они видят одни и те же зубы, слышат одно и то же рычание, находятся на одинаковом расстоянии от животного. Однако один воспринимает происходящее как непосредственную угрозу нападения, а другой замечает в поведении собаки признаки страха и понимает, что приближаться к ней сейчас действительно не следует, но паники не испытывает.

Физическая собака одна. Переживаемые собаки разные. Это не значит, что второй человек придумал себе «хорошую собаку», а первый — «плохую». Скорее, в их модели попало разное количество информации, а уже имеющийся опыт по-разному организовал эту информацию в значимое целое.

И здесь возникает ещё одна важная особенность модели мира: она не просто объясняет произошедшее задним числом. Она участвует в выборе того, что вообще будет замечено.

Человек, плохо знающий живопись, входит в музей и видит картины. Человек, десятилетиями занимающийся живописью, входит в тот же зал и замечает композицию, работу с цветом, характер мазка, цитаты из других произведений, принадлежность к определённой школе, технические решения, которые первый посетитель физически тоже видит, но практически не считывает.

Перед обоими находятся одни и те же холсты. Но количество мира, вошедшего в их переживание, различно. Аналогично с музыкой: примеры хорошо знакомы.

В этом месте существует соблазн построить иерархию: один человек якобы видит мир «правильно», а другой — плохо или примитивно. Но нас интересует не оценка. Сейчас важно лишь заметить факт: уже существующая внутренняя модель способна менять количество и структуру информации, которая становится частью переживания.

Человек, никогда не живший с маленьким ребёнком, иначе услышит детский плач, чем его мать. Автомеханик услышит в шуме двигателя то, чего не замечу я. Человек, соприкоснувшийся с войной, может совершенно иначе отреагировать на далёкий хлопок. Влюблённый заметит изменение интонации, которое остальные присутствующие вообще не заметят.

Мир непрерывно предлагает нам неизмеримо больше информации, чем мы способны принять через свои фильтры. Модель помогает выбирать из этого количества то, что имеет для нас значение. Но тем самым она неизбежно что-то оставляет за пределами нашего внимания. И это свойство становится чрезвычайно важным.

Много лет назад смеха ради я несколько раз пытался проходить журнальные «тесты для мужчин» — и обнаруживал одну и ту же проблему. На вопрос предлагалось несколько вариантов ответа, но моего среди них просто не было. Похожее случалось и с некоторыми социологическими тестами.

Сам по себе этот случай кажется пустяком. Но в нём хорошо видна ещё одна особенность модели. Если я отказываюсь отвечать, мой вариант вообще не попадёт в результаты. Если же меня заставить выбрать ближайший из предложенных, я прекрасно войду в статистику — только моего настоящего ответа в ней уже не будет.

Сначала наблюдаемую реальность приводят к одному из состояний, предусмотренных моделью, а затем полученный результат используют как данные о реальности.

Модель может не просто не заметить неизвестный ей вариант. Она способна преобразовать его в один из известных.

Представим двух людей, работающих в одной организации. У них один начальник, одинаковый рабочий день и примерно одинаковая зарплата. Первый уверен, что начальство всегда стремится использовать сотрудников и любую инициативу воспринимает прежде всего как возможность нагрузить человека дополнительной работой. Второй считает, что инициатива позволяет расширить собственные возможности и получить больше самостоятельности.

Начальник предлагает обоим принять участие в новом проекте. Первый слышит: «На меня хотят повесить ещё одну работу». Второй: «Мне предлагают попробовать что-то новое».

Само предложение начальника от этого не изменилось. Более того, мы пока вообще не знаем его настоящих намерений. Возможно, первый сотрудник прав. Возможно, второй. Возможно, начальник одновременно хочет решить проблему предприятия, проверить сотрудников и избавиться от части собственной нагрузки.

Но ещё до того, как это выяснится, модели двух сотрудников уже начали производить реальные последствия: один откажется, другой согласится. И через год первый может сказать: «Я так и знал, здесь невозможно развиваться». А второй к этому времени приобретёт новый опыт, познакомится с другими людьми и, возможно, получит повышение. Тогда первоначальная модель первого сотрудника получит ещё одно подтверждение: он остался на прежнем месте.

Отличный пример для иллюстрации — настольная игра «Китайские шашки». В ней нет прямого противостояния: каждый идёт своим путём, а ходы других игроков могут как мешать, так и помогать достижению вашей цели. Одинаковые правила, одна доска, одна объективная конфигурация — и совершенно разные переживаемые ситуации. Поэтому даже в малознакомом вам человеке вы сможете заметить реакцию, раскрывающую его собственную модель происходящего, и даже — его восприятие жизни.

Так возникает интересная петля. Модель не только описывает реальность. Иногда она заставляет человека действовать таким образом, что сама участвует в производстве его реальности, которая впоследствии подтверждает эту же модель.

• Человек уверен, что людям нельзя доверять, поэтому держится настороженно. Окружающие чувствуют дистанцию и тоже становятся осторожнее. Их осторожность воспринимается как очередное доказательство: людям действительно нельзя доверять.

• Человек считает себя скучным, поэтому в незнакомой компании почти не говорит. С ним мало разговаривают. Вернувшись домой, он получает подтверждение: «Я никому не интересен».

• Человек убеждён, что любое несогласие приводит к конфликту, поэтому долго молчит, терпит и накапливает раздражение. Когда напряжение становится невыносимым, он наконец высказывается в такой форме, что конфликт действительно возникает. После чего его модель торжествует.

В подобных случаях становится трудно определить, где заканчивается описание мира и начинается его производство. Фактически, мы имеем дело с системой обратной связи: модель влияет на действия человека, действия меняют окружающую ситуацию, изменившаяся ситуация возвращается в сознание как новая информация и используется для уточнения — или, наоборот, укрепления — прежней модели.

Некоторые представления о мире обладают удивительной устойчивостью. Они умеют находить собственные подтверждения.

Если я заранее знаю, что все люди корыстны, бескорыстный поступок создаёт для моей модели проблему. Но проблема легко решается: человек просто скрывает настоящую выгоду. Если я убеждён, что всё происходящее со мной — результат злого умысла окружающих, случайность превращается в хорошо замаскированное действие врагов (конспирологическая модель). Если я уверен, что мир благосклонен ко мне, неприятное событие можно истолковать как полезный урок или необходимый поворот.

Любая достаточно развитая модель обладает способностью защищать себя.

Это вовсе не означает, что следует вообще отказаться от моделей. Как мы уже выяснили, сделать это невозможно. Более того, без устойчивых представлений о мире человек, вероятно, вообще не смог бы действовать. Нам необходимо заранее предполагать, что качели выдержат наш вес, знакомый завтра останется примерно тем же человеком, деньги сохранят хотя бы некоторое значение, а поезд, указанный в расписании, скорее всего, куда-то поедет.

Проблема не в наличии модели, а в том, что модель обычно переживается нами как сама реальность. Когда человек не пытается осмыслить: «Я понимаю происходящее таким образом», — а уверен: «Происходящее таково».

Разница между этими двумя состояниями кажется небольшой только на бумаге. В жизни она огромна. Но большинство людей её вовсе не замечает. Если спросить такого человека: «Какая у вас мировоззренческая модель?», то он простодушно ответит: «Никакой модели нет. Я вижу мир таким, какой он есть». И такой ответ вы можете услышать от людей самой разной политической или религиозной ориентации.

В первом случае между мной и моим представлением остаётся хотя бы небольшой зазор. В него может войти новая информация. Я могу обнаружить ошибку, изменить объяснение, заметить прежде невидимое. Во втором случае зазора нет – модель становится прозрачной: "Я перестаю видеть её и вижу сквозь неё мир".

Наверное, именно поэтому нам гораздо легче заметить мировоззрение другого человека, чем собственное. Чужая модель выступает наружу своими странностями, ограничениями, предрассудками и нелепыми, с нашей точки зрения, объяснениями. Своя же воспринимается просто здравым смыслом.

Человек другой эпохи поражает нас тем, насколько естественными для него были представления, которые сегодня кажутся дикими. Но ему самому они не казались исторической моделью. Он просто жил в мире, который был устроен именно так.

Мы находимся в точно таком же положении. Разумеется, содержание наших моделей другое. Но нет никаких оснований считать, что мы каким-то чудесным образом получили непосредственный доступ к окончательной версии действительности.

И здесь метафора интерфейсаприобретает ещё один смысл.

Хороший компьютерный интерфейс почти незаметен. Пользователь думает о фотографии, музыке или маршруте, а не о кнопках, меню и программных процедурах, благодаря которым с ними взаимодействует. Интерфейс становится заметен лишь своей неуклюжестью: нужная команда спрятана, значок непонятен, привычная функция после обновления исчезла.

С мировоззренческим интерфейсом, возможно, происходит нечто похожее: пока он успешно обслуживает нашу жизнь, мы почти не замечаем его существования. Нам кажется, что мы просто видим людей такими, какие они есть; понимаем очевидные вещи; правильно оцениваем происходящее; естественно реагируем на события.

И лишь в моменты сбоя интерфейс может себя обнаружить. Когда старое объяснение больше не объясняет. Когда человек, которого мы считали одним, оказывается другим. Когда событие, которое должно было принести счастье, его не приносит. Когда привычный способ поведения раз за разом приводит к одному и тому же нежелательному результату. Когда чужая точка зрения, прежде казавшаяся абсурдной, неожиданно позволяет увидеть то, чего мы не замечали. Или когда прежняя картина мира просто становится слишком тесной для накопленного опыта — как это произошло после Перестройки, когда советская модель реальности начала рушиться.

Именно такие моменты особенно интересны. Потому что в них на короткое время становится видимым то, что обычно прозрачно: мы обнаруживаем не только ошибку в отдельном суждении. Иногда мы обнаруживаем систему, которая это суждение произвела.

И тогда впервые появляется возможность работать не только с тем, что мы думаем о мире, но и с тем, почему именно такой мир возникает перед нами как очевидный.