Искажение

Каждое из них было вымучено, выпрошено, каждое приправлено отравой из уколов и замечаний по поводу внешности, истеричности, неправильности Марины.

И, конечно, весь этот праздник был затеян только, чтобы создать все условия, чтобы он почувствовал и не упустил момент. Она-то думала, что он опаздывает из-за подготовки, за цветами поехал, может, что-то ещё придумал, чтобы сделать всё волшебно.

Нет, он опоздал, потому что забирал ключи от квартиры.

Она, естественно, и знать не знала, что он квартиру покупает. Обсуждали тысячу раз, какую хотят, в каком районе, сколько комнат, какой будет цвет кухонного гарнитура. Сразу после свадьбы, в новую жизнь, в общий дом.

Было ещё много всего открыто, все ранее запертые сундуки распахнулись разом, и потекла вязкая чёрная масса.

Всё то, что заставляет округлить глаза и спросить: зачем же ты всё это терпела? Почему не ушла?

Причём вопросы эти будут заданы в том числе и теми, кто терпел всё то же самое. Может, это вопрос внутрь?

Что за глупости: почему.

Потому что мы играем в пьесе, где роли и реплики расписаны, так что давай не возникай и зачитывай свою. Никак с этих рельсов не сойти.

И всё-таки: мертвецы — к слезам.

***

Лариса не удивилась тому, что услышала, в отличие от Оли, которая была в шоке, потому что искренне верила фотографиям и видео. Вот это Ларисе показалось странным, она думала, что Оля тоже чувствует. Даже хотела рассказать ей про свои ощущения, про сны, про совпадения, про то, что нужно ВСПОМНИТЬ. Видимо, секрет Оли был в том, что она умела вкушать жизнь и не отвлекаться на анализ на рентген чужих фото, она не крутила в голове обрывки фраз, не вспоминала грустинку, мелькнувшую в глазах подруги во время последней встречи.

То, что было скрыто, теперь вывалилось наружу, назад уже не запихнёшь. Чернота эта всё густела, Марина всё плакала. Лариса чувствовала это всё кожей, как будто воздух стал плотным и давил со всех сторон. Начали всплывать другие истории, про других, тех, кто был до Дани. Становилось ещё противнее, ещё обиднее, злость от несправедливости почти трещала. В кресло уже не хотелось, хотелось пойти и дать Дане по роже и за него, и за тех, других. Вообще за всех. Получи, передай другому.

Когда Оля пошла Марину умывать, Лариса вышла на улицу, подошли другие девчонки, начали расспрашивать. Она не знала, что можно рассказывать, поэтому сказала про слезы только и что он-мудак. А сама смотрела на него, сверлила. Он опять ржал и пил из бутылки, достал ключи, видимо от новой квартиры, начал их крутить перед дружками. Урод. Самое противное было не то, что он делал, что говорил, как обманывал, а то, что в этом не было абсолютно ничего нового. Он был настолько типичным, что можно было угадать все его фразы, предпочтения в еде, сексе; что он смотрит, какие у него взгляды и убеждения (никаких), о какой машине он мечтает, можно было даже угадать, как он закончит. Лариса оборвалась. Всё-таки убивать ублюдка не хотелось, даже в фантазиях. Но мысль уже понеслась вперёд, как и камри, на которой он влетел в столб. Только это было позже и не на камри, а на мерсе.

Марине было жутко неудобно, поэтому она позвала девчонок на торт, затем вызвала микроавтобус пораньше, а на вопросы парней и Дани ответила только одним пальцем, даже не повернувшись, чтобы не показывать заплаканное лицо и не видеть его пьяную рожу.