Не идеальная, но живая: Ошибки, разводы и любовь, которая вырастила детей

ГЛАВА 8. ЧУДО

Было невыносимо, разрывающе больно. Липкое чувство ненужности, беспомощности и глухой безысходности заполняло всю палату.

Чтобы не сойти с ума и не похоронить себя заживо, моя душа — или психика, называйте как хотите — включила спасительный предохранитель. На чисто интуитивном уровне я вдруг поняла, что́ должна делать.

Был очередной серый вечер. Я лежала на больничной панцирной койке, морально вымотанная до донышка. Лоб мучительно нахмурен от бесконечного роя черных мыслей: про мужа, про детей, про смерть... И в этой темноте, словно кто-то невидимый вставил кассету в проектор, в моей голове вспыхнула картинка.

Я её не вымучивала, не выдавливала из себя усилием воли — она пришла САМА.

Яркое, теплое, залитое светом летнее солнце. Я иду по знакомой улице рядом с родительским домом в Костроме. Держу за ручки своих детей: одного с одной стороны, вторую — с другой. Им года по три. Мы беззаботно улыбаемся, перемигиваемся, звонко смеемся, и нам та-а-ак хорошо! Я видела каждую деталь до мелочей: на мне крутые рваные джинсы, я молодая, стройная, невероятно красивая, а рядом бегут мои абсолютно здоровые, радостные малыши. Вслед нам оборачиваются две дворовые старушки на лавочке и ядовито шепчутся: «Ишь, вырядилась! Штаны драные, а еще мамаша называется!» А мне плевать! Я иду, улыбаюсь солнцу, и меня распирает от абсолютного, звенящего счастья...

Впервые с момента родов мне стало тепло и спокойно. Тело подсказало: это оно. Это правильный путь. Отпустив все страхи, я впервые за долгие недели сладко уснула в этом блаженстве.

На следующий вечер ритуал повторился. Дней семь подряд кто-то свыше крутил мне перед сном это прекрасное кино. Я начала крепко спать, отдыхать, ко мне стали возвращаться силы. Днем я запретила себе проваливаться в черную яму: едва накатывал ужас, я сразу вызывала в памяти свой спасительный фильм. Я поверила в эту картинку безоговорочно, наперекор всему кошмару, который творился в больничной реальности.

А буквально через несколько дней дверь палаты с грохотом распахнулась. На пороге стояла взмыленная медсестра: — Тулумбасова! Срочно поднимайтесь в реанимацию!

Что я пережила за секунду, не передать словами: сердце оборвалось и ухнуло в пятки. На негнущихся ногах я взлетела по лестнице. Заглядываю в реанимацию, готовая услышать самый страшный приговор...

Навстречу мне шагает доктор. И — улыбается! — Пойдемте, Татьяна Викторовна, я вам кое-что покажу.

Он подвел меня к кювезу, где все эти недели неподвижно, словно восковая куколка, лежало тельце моего сына.

Каково же было мое потрясение, когда я увидела: эти крошечные полтора килограмма живой плоти сами потягиваются, энергично сучат ручками и ножками! — Доктор... что это значит? — прошептала я, боясь спугнуть видение. — А это значит, Татьяна Викторовна, что сегодня ночью он САМ задышал! Мы уже несколько раз отключали аппарат ИВЛ, и легкие справляются! Наш Степка раздышался. Это чудо!

Я стояла у стеклянного бокса, слезы градом катились по щекам, и я сквозь рыдания улыбалась. Чудо все-таки случилось.

...На дворе стоял теплый апрель. В окна отделения било весеннее солнце. Наша любимая Светлана Васильевна протягивала мне выписку Степки — пять листов формата А4, исписанных с двух сторон убористым врачебным почерком. — Ну что, Танюша... Наконец-то мы вас выписываем! — Даже не верится, Светлана Васильевна... Она положила руку мне на плечо и посмотрела очень серьезно: — Танечка, здесь расписаны все рекомендации на первые полгода. Но я обязана сказать честно: дальше, возможно, будет очень непросто. Степка слишком долго был в коме со дня рождения. Возможны тяжелейшие последствия: ДЦП и масса других диагнозов. Я не знаю, сможет ли он когда-нибудь самостоятельно встать на ноги, а уж тем более пойти. Поэтому сил вам, терпения и веры. Вы огромная молодец, вы выдержали этот ад.

Прошло около двух с половиной лет.

Была ослепительная, звонкая весна. Светило солнце. Я шла по улице рядом с родительским домом, держа за теплые ладошки своих детей: дочку с одной стороны, сына с другой. Им было почти по три года. Мы весело смеялись, перемигивались , и внутри разливалось такое щемящее, безграничное счастье!

На мне сидели дерзкие рваные джинсы. Я была тонкая, красивая, стройная, а рядом уверенно топали мои абсолютно здоровые двойняшки. А позади нас медленно плелись две бабульки и ворчали на весь двор: «Ишь, вырядилась! Штаны драные, еще мамаша называется!»

Я услышала это — и чуть не расхохоталась в голос! Господи, да плевать мне на ваши пересуды! Ведь сбылось всё. До единого слова. До последней ниточки на моих рваных джинсах!

Мы сели в автобус и поехали в отделение недоношенных. Я нажала кнопку звонка на знакомой двери. Открыла медсестра, ахнула и прижала руки к груди: — Господи! Степка наш! Лерочка! Танюша, проходите! — Здравствуйте! А Светлана Васильевна у себя? — Да-да, сейчас позову!

Эту картину я не забуду до конца своих дней. Тот самый бесконечный больничный коридор, где когда-то звенела тишина и умирала надежда. Мы стоим на одном конце, а с другого быстрым шагом выходит Светлана Васильевна.

Я вложила в ладошку сына праздничный букет и тихо шепнула: «Иди, мой хороший, подари».

И трехлетний Степка — мальчик, чье сердце останавливалось пять раз, ребенок, которому пророчили пожизненную инвалидность — сам, своими ножками, неторопливо и уверенно пошел навстречу своему доктору! Он улыбался той открытой, чистой улыбкой, на которую способны только дети, и протягивал цветы.

Светлана Васильевна шла к нему навстречу, по ее щекам катились крупные, блестящие слезы, и она сквозь ком в горле повторяла: — Степушка... Ты идешь! Господи, ты идешь сам!..

Поэтому, дорогие мои, рисуйте свои чудесные картины в голове! Что бы ни происходило вокруг, в какие бы тупики ни загоняла вас жизнь — не зацикливайтесь на чернухе. Перед сном или в первые минуты после пробуждения проживайте то, чего вы искренне хотите, всеми фибрами души. Почувствуйте эту радость телом — и это станет знаком, что вы на верном пути. Меня этому научила сама жизнь через страшную боль. И этот закон работает безотказно.

ГЛАВА 9. ЛЕРОЧКА. ЧТО-ТО НЕ ТАК

Почти на три с лишним года мы осели в Костроме. Там же двойняшки впервые пошли в детский сад — в одну группу. Возвращаться в Москву к мужу я не хотела совсем, да и его редкие наезды перестали меня задевать: внутри всё перегорело.

Леруся с раннего детства обожала рисовать. Дома она садилась на маленький деревянный стульчик, придвигала табуретку вместо стола и могла часами увлечённо возиться с бумагой. Она молчала. Не лепетала, не гулила — лишь выразительной детской мимикой показывала, рада она или расстроена.

Стёпка рос полнейшей противоположностью: вечный двигатель, непоседа, везде лазил, всё исследовал и пробовал на зуб. Когда дочка часами замирала над своими делами, мне иногда стучалась в голову тревожная мысль: «А вдруг она не слышит?» Но я тут же гнала её прочь. Успокаивала себя: нас же постоянно ведут врачи, не могли же они проглядеть! В садике воспитатели тоже не били тревогу, списывая всё на обычную «задержку речевого развития».

Как-то раз Лера снова увлечённо рисовала. Прошло уже часа два, когда я подошла взглянуть на её творчество. И замерла от удивления: вместо привычных детских солнышек, домиков или цветочков на листе в мелкую клеточку трёхлетний ребёнок с маниакальной аккуратностью ставил крошечные точки — строго в каждом углу каждой клетки. Ряд за рядом, без пропусков, усеивая весь тетрадный лист.

Говорить она по-прежнему не могла, только изредка издавала отдельные гласные звуки. Педиатры продолжали твердить: «Ждите, заговорит, просто темповая задержка». Моя мама показала этот лист знакомому школьному психологу, и та задумчиво покачала головой: «Такое чувство, что ребёнок отчаянно хочет что-то выразить, но заперт внутри и не может высказаться».

Тогда я стала устраивать домашние проверки. Если Лера сидела ко мне спиной, я подкрадывалась и негромко звала её по имени. Ноль реакции. Звала громче — дочка оборачивалась, встречалась со мной взглядом и лучезарно улыбалась. И я с облегчением выдыхала: «Ну вот, просто увлеклась, слышит!» Я же не знала тогда, что у глухоты бывают разные степени и остаточный слух. Все боялись подвоха от перенёсшего кому Стёпки, а удар пришёл с той стороны, откуда его никто не ждал...

Становилось ясно: нужно возвращаться в Москву. Как ни крути, там был муж, и я убеждала себя, что семья должна быть вместе.

Страхи рвали меня на части. Просто взять и развестись с Сашей только потому, что чувства ушли ещё в той больничной палате? «Кто так делает? — шипели общественные установки. — А что скажут люди? Родители не поймут. Да и как я одна подниму двоих детей без работы?» Это сейчас я знаю, что любые страхи нужно встречать лицом к лицу, а в тупиках доверять течению жизни. Но тогда мной управляли паника и холодный разум. Со слезами на глазах я паковала чемоданы из Костромы, а муж даже ни разу не поинтересовался, что со мной творится.

В столице я первым делом записала Леру к распиаренному детскому специалисту. Вердикт повторился слово в слово: задержка речи. Нас отправили на Таганку, в знаменитый Центр патологии речи.

Дочке было три с половиной года. Серое раннее утро. У входа в центр колыхалась огромная, уставшая очередь родителей со всей страны. Когда мы наконец пробились в гардероб, пожилая женщина, принимая моё пальто, строго спросила: — С направлением? — Да, конечно. Она окинула Леру внимательным взглядом и покачала головой: — А слух вы ребёнку проверили, прежде чем сюда ехать? Без заключения сурдолога и аудиограммы вас ни один здешний врач на порог не пустит, только время в очередях потеряете.

Обычная гардеробщица одним коротким вопросом сделала то, чего годами не замечали дипломированные врачи.

«Аудиограмма», «сурдолог» — я даже слов таких раньше не слышала! Но интуитивно поверила гардеробщице. Позвонила в сурдоцентр, описала ситуацию, и уже через пару дней мы с Лерочкой сидели в кабинете врача.

Обследование заняло минут двадцать. Сурдолог снял с дочки датчики, молча заполнил карту, а затем поднял на меня спокойные, бесстрастные глаза: — У вашей девочки тугоухость четвёртой степени, пограничная с глухотой. Ребёнок практически глухой. Вот направление на оформление инвалидности. Не вздумайте отдавать деньги шарлатанам: слуховой нерв погиб, это нигде в мире не лечится. Она не слышит оба уха. Осталось процентов десять слуха, и наша задача — попытаться их удержать. Вставайте в очередь на протезирование, подберём слуховые аппараты.

Земля качнулась у меня под ногами. — Как не слышит?! Это ошибка, вы нас с кем-то перепутали! Какая инвалидность?!

Возле станции метро я остановилась как вкопанная. Маленькая тёплая ладошка Леры доверчиво сжимала мои пальцы. Она беззаботно щурилась на яркое весеннее солнце, улыбалась прохожим и не понимала, почему у мамы по щекам текут беззвучные слёзы. Для неё мир оставался прежним. А мой — раскололся на мелкие осколки. Дочка ласково заглядывала мне в лицо, словно утешая: «Мамочка, не плачь, всё хорошо...»

Господи, как же мне хотелось сбежать от этой реальности! Зажмуриться и проснуться. Но когда первый шок схлынул, внутри поднялось упрямое материнское сопротивление: «Моя дочь не будет говорить на пальцах. Она будет слышать и говорить, чего бы мне это ни стоило»!

Жили мы тогда в подмосковной Истре, прописка была областная. Местный сурдолог после трёхчасового ожидания в душном коридоре неожиданно поддержала мою дерзкую мысль: — Если вы категорически против жестового языка, вам нужна методика Эмилии Леонгард. При ней остатки слуха не угасают, а активно развиваются. В Москве есть уникальный детский сад, где сурдопедагог Анна Николаевна обучает по этой системе крошечную группу в шесть–восемь деток. Правда, туда берут строго с московской пропиской. Если пробьётесь — это будет великое счастье.

Особенность системы Леонгард заключалась в полной инклюзии: ребёнок не изолируется в специнтернате, а воспитывается в обычной слышащей среде и не уходит в глухой язык жестов. Без жестов мозг вынужден напрягать слуховой анализатор и учиться говорить голосом.

Но перед садиком нам предстоял ещё один рубеж. В московском сурдоцентре Лере впервые надели индивидуально настроенные слуховые аппараты. Врач щёлкнул тумблером...

Я никогда не забуду её глаза в ту секунду. Глаза маленького человечка, который из вечной безмолвной ваты вдруг вынырнул в мир звуков, шорохов и голосов! Они распахнулись во всю ширь, наполнились восторгом и изумлением. Лера счастливо заулыбалась: она вспомнила! Ведь до года, пока тяжёлые антибиотики после родов не сожгли слуховой нерв, она слышала!

На следующий день мы стояли на пороге того самого детского сада. К нам вышла Анна Николаевна — невысокая, хрупкая женщина с короткой стрижкой и пронзительным взглядом. Она присела перед дочкой: — Привет! Как тебя зовут? Лера улыбалась и молчала, не понимая обращённой речи. Педагог разложила фигурки, назвала цвета, а потом повернулась ко мне: — Где вы живёте? — В области, в Истре. — Через месяц нужна московская регистрация. Справитесь? — Справлюсь! — не колеблясь ни секунды, выпалила я. — Тогда мы вас берём. Первое время вы будете сидеть на занятиях в группе вместе с Лерой, чтобы перенять всю методику и круглосуточно отрабатывать её дома. Сурдопедагог и мама здесь работают как единый механизм. Иначе девочка не заговорит.

Так я на следующие четыре года невольно стала личным сурдопедагогом для собственной дочери.

Началась спартанская жизнь. Стёпу я устроила в обычную группу этого же садика. Подъём каждый божий день — ровно в пять утра! Автобус, потом полтора часа в грохочущей подмосковной электричке, затем час в метро с пересадками — и всё это с двумя трёхлетками за руки, в мороз, слякоть и темноту!

У мужа была машина. Но подвезти нас хотя бы пять остановок до железнодорожной платформы он не предлагал. Когда я однажды робко попросила об этом, ответ был коротким: «Мне перед работой выспаться надо». Больше я унижаться не стала.

Мы занимались везде: на перронах, в вагонах поездов, в автобусах. Вся наша квартира была заклеена белыми табличками со словами. И уже через пять месяцев произошло невозможное: Лера не просто заговорила — она начала бегло читать целыми словами, опередив даже слышащего Стёпку!

А через год муж купил однушку в двухстах метрах от садика, избавив нас от бесконечных дорожных мытарств. К восьми годам Лера свободно и грамотно говорила, читала книги и пошла в школу наравне со всеми..., но в специализированный класс.

Была в этой череде бесконечных больниц одна история, которую мне точно подарили свыше. Чтобы выбить из меня дурь, жалость и навсегда убрать страх перед словом «инвалидность».

Мы приехали на очередную медкомиссию — во второй или третий раз подтверждать статус дочери. Серые казённые коридоры, духота, длинная очередь. Мимо кабинетов медленно тянулись семьи с особенными детками: кто-то в инвалидной коляске, кто-то ковылял сам, но без обеих ручек, кого-то сильно выворачивало судорогами в разные стороны...

Я сидела на жёсткой банкетке, уставившись стеклянным взглядом в одну точку. К горлу подкатывал удушливый ком, на глаза наворачивались слёзы, а внутри поднималась слепая, разъедающая жалость к себе и дочке: «Господи, за что? Почему именно мой ребёнок инвалид?»

И вдруг Лера — будто прочитав мои самые потаённые мысли — прижалась ко мне, обвила мою шею тёплыми ручками, поцеловала в щёку и звонко, уверенно сказала: — Мамочка, ты чего? Я абсолютно здорова! Смотри, как в жизни бывает: у деток ручек или ножек нет, а я просто чуть-чуть не слышу. Да и как не слышу? В аппаратиках-то я всё прекрасно слышу! А ещё я уже читать умею лучше всех!

Меня словно ледяной водой окатило. Ребёнок за две секунды разложил мне всю картину мира так просто и доходчиво, как не смог бы ни один психолог. В ту самую минуту мой мозг навсегда вычеркнул деструктивные мысли: передо мной сидела не жертва обстоятельств, а умная, сильная и счастливая девочка.

Школу мы не выбирали — она выбрала нас сама. Наша маленькая группа из садика плавно перешла в специализированный первый класс при обычной массовой общеобразовательной школе. Детей продолжала курировать сама Эмилия Ивановна Леонгард.

Поскольку школа была обычной, Стёпу я без малейших проблем пристроила туда же, в параллельный класс. Находилась она на другом конце Москвы — у метро «Бабушкинская». И мы всей семьёй за одно лето без колебаний сняли квартиру рядом. Вся наша география тогда подчинялась одному правилу: мы двигались туда, где было лучше Лере. Сказали бы нам переехать в другой город — собрали бы вещи и уехали туда.

Все школьные годы Лера училась практически на одни пятёрки. Сегодня она говорит настолько чисто и бегло, что случайные люди даже не догадываются о её диагнозе — списывают манеру речи разве что на лёгкий иностранный акцент.

Спустя годы я могу сказать со стопроцентной уверенностью: методика Леонгард творит настоящие чудеса. Но только при двух железных условиях: титанический ежедневный труд родителей дома и собственное искреннее упорство ребёнка.

С дочерью мне сказочно повезло. Леруся росла невероятно любознательной. Примерно с шестого класса она уже сама сидела над учебниками от и до. Её обострённое чувство ответственности иногда даже мешало в жизни — настолько она привыкла всё делать безупречно. Книги, рисование, глубокие размышления... Я никогда не стояла над ней с палкой. Я просто всегда знала: Лера — тот самый человек, на которого можно положиться абсолютно во всём.

ГЛАВА 10. РАЗВОД

Перелом случился, когда двойняшкам исполнилось около девяти лет. Дети пошли в школу, а мы с Сашей наконец-то решились поставить точку и развестись.

С той страшной ночи, когда муж выбрал рыбалку за сотни километров вместо умирающего сына в реанимации, прошло почти девять лет. Все эти годы я жила как на автопилоте: занималась реабилитацией детей, тянула развитие Леры и даже успела лет пять отработать бухгалтером в крупной компании. А с мужем мы тем временем неумолимо отдалялись друг от друга, превращаясь в чужих людей.

Вот ведь какой парадокс: тяжелейший период позади, дети на ногах, муж отлично зарабатывает. Появились квартиры, машина, поездки за границу... Казалось бы: живи да радуйся! Картинка для общества идеальная.

Но внутри этой картинки была ледяная пустыня. Наш союз словно выполнил свою кармическую задачу, и время вышло. Ни любви, ни душевного тепла с обеих сторон больше не оставалось. И каждый спасался от этого холода как умел.

Пару раз в год мы по инерции возили детей в совместный отпуск, но для меня это было испытанием: находиться рядом с мужем уже не хотелось. В Москве мы жили совершенно параллельными жизнями. Саша всё больше пропадал на рыбалках, в горах, всё чаще выпивал с друзьями — дома его застать было невозможно. Сначала по выходным мы ещё ездили к его родителям в Истру, но в какой-то момент я поняла: за все годы я так и не стала родной этим людям. И просто перестала туда ездить. Детей он возил к бабушке с дедушкой сам.

Я оставалась предоставлена самой себе. И не буду притворяться пай-девочкой: встречалась с подружками, ходила тусить, пыталась наверстать упущенное. Я вдруг с ужасом осознала, что за бесконечной заботой обо всех вокруг напрочь забыла, кто такая я сама.

Мне исполнилось тридцать два. Я активно занималась спортом, ухаживала за собой, красиво одевалась и постоянно ловила на себе мужские взгляды. Мне до бабочек в животе хотелось простого женского счастья: любить и быть любимой! А я сидела в формальном браке и понятия не имела, как разорвать этот замкнутый круг. По-старому жить было невыносимо, а как по-новому — страшно.

Сесть и поговорить по-взрослому нам обоим не хватало мудрости. Да и обсуждать было нечего: последние ниточки давно оборвались.

Тогда во Вселенную полетел мой единственный, отчаянный запрос: «Я просто хочу встретить мужчину, который будет меня любить и ценить». Желание наивное, почти детское — ведь я тогда ещё не понимала, как работают законы мышления и что мы сами притягиваем свои уроки. Я плыла по течению и ждала знака.

И Вселенная ответила. Буквально сразу.

Я встретила ЕГО. На тот момент мне казалось: вот она, судьба! Высокий, статный парень за метр девяносто, с бездонными голубыми глазами, на пять лет моложе меня.

Закрутилось всё с бешеной, ураганной скоростью. Видимо, Вселенная устала смотреть на мою нерешительность, страх развода и болото, в котором я вязла, поэтому решила вопрос кардинально.

Вопреки здравому смыслу и приёму противозачаточных таблеток, я забеременела! Правду говорят: если душе суждено прийти на эту землю, её ничто не остановит. Серега, отец ребёнка, ухаживал на зависть всем: огромные букеты каждый день, рестораны, океан внимания и признаний. Всё, чего я годами была лишена с мужем, обрушилось на меня лавиной. Меня буквально носили на руках, и мне казалось — вот она, счастливая жизнь!

Сегодня я чётко вижу: это был гениальный замысел судьбы. Если бы не эта беременность, мы с Сашей могли бы ещё годами изображать «порядочную семью», которой давно не существовало. Младший сын пришёл в этот мир как мой спасательный круг — чтобы разрубить узел и окончательно освободить меня.

Развод с Сашей прошёл внешне на удивление спокойно. Он просто съехал с нашей съёмной квартиры в соседний дом, чтобы не травмировать детей и оставаться рядом с ними и школой на Бабушкинской.

Делить нам было нечего. Обе квартиры, заработанные и купленные в браке, предусмотрительно оказались оформлены на его маму и папу. Вот такая «дружная семья»...

Когда мы расстались, я осторожно спросила у двойняшек, как они переживают. Дети посмотрели на меня и искренне ответили: «Мам, всё хорошо! Даже спасибо, что разошлись: папа наконец-то стал обращать на нас внимание, возит на моря и в горы».

А вот для меня встал вопрос ребром: как жить дальше?

После двенадцати лет брака я осталась с голым нулём. Саша согласился выплачивать алименты — по тридцать тысяч на каждого ребёнка. Вся эта сумма до копейки уходила на оплату съёмной квартиры у метро. Моим единственным богатством были дети.

Но самым жестоким ударом стала реакция моего собственного отца. Помочь финансово родители не могли, но папа пошёл дальше: после новости о беременности от другого мужчины он просто вычеркнул меня из жизни, припечатав самыми грязными ярлыками. Ему было стыдно перед родственниками Саши и знакомыми — ведь в их глазах мы были образцовой семьёй! Отец даже не попытался спросить, что я пережила и почему всё рухнуло. Он решил, что я разрушила «идеальный» фасад. И замолчал.

Единственной опорой осталась мама. Я открыла ей всю душу, рассказала, через какой ад прошла и как отчаянно хочу быть просто счастливой. Мама поняла, поддержала и стала часто приезжать, помогая с детьми.

Иногда меня спрашивают: «Таня, а почему ты не сделала аборт? Никто бы ничего не узнал». Скажу прямо: я ни на секунду об этом не думала! Возвращаться в душное болото фальшивого брака было выше моих сил. Внутри жила твёрдая уверенность: этот ребёнок — моё освобождение. Да, путь оказался тернистым, но именно эти испытания закалили меня и переплавили в новую личность. И я благодарна жизни за каждый этот шаг...

ГЛАВА 11. НОВАЯ ЖИЗНЬ

Итак, теперь мне нужно было думать обо всём самой. Взваливать всю ответственность за наше житье-бытье на того высокого молодого парня я не собиралась.

Поначалу я вообще не планировала говорить ему о беременности. Но он так настойчиво и искренне ворвался в мою жизнь, что скрывать очевидное было глупо. Я решила: скажу прямо, чтобы больше никому не врать, а дальше — будь что будет. Никакого плана у меня не было. И самое поразительное — не было ни капли страха! Оглядываясь назад, думаю: вот же безбашенная, отчаянная девчонка! Трое детей, своего жилья нет, за душой — пустота... Но было огромное, жгучее желание жить: счастливо, по-настоящему, в любви — так, как мне не удавалось долгие годы.

Вот за что я себя уважаю, так это за врождённое умение не накручивать себя раньше времени, а просто доверяться потоку жизни. Это качество потом ещё миллион раз вытаскивало меня из самых безнадёжных передряг.

Как же мудро всё устроено! Ещё за несколько месяцев до развода меня словно неведомой силой потянуло пойти учиться на мастера маникюра и педикюра. Мне всегда нравилось наводить красоту на пальчиках, я часами залипала на страницах признанных мастеров. И к моменту, когда мы разъехались с Сашей, меня пригласили в небольшой салончик рядом с домом. Я согласилась не раздумывая: в офис на жёсткий график я выйти не могла — на руках грудной малыш. А свободный график стал спасением.

Вскоре отец Серёжи решил перебраться к нам. Как порядочный человек, он посчитал своим долгом быть рядом. И я посмотрела на него уже другими глазами — не просто как на красивого пылкого ухажёра, а как на мужчину, с которым можно попытаться построить семью. Буду откровенна: мне была очень нужна подмога.