Танай-Яга. Нить жизни

— Ну, гляди, — сказала мать, присаживаясь на лавку. — Это твоя сестра.

Танча подошла на цыпочках. В свёртке, в кружевных пелёнках, лежало крошечное существо с красным сморщенным личиком. Оно сопело и изредка чмокало губами.

— Какая маленькая, — выдохнула Танча.

— Подрастёт, — улыбнулась мама.

— А как зовут? — спросила Танча, хотя уже знала ответ.

— Не придумали ещё. С отцом хотим тебя спросить. Ты же старшая.

Танча смотрела на сестру, и имя само выплыло откуда-то изнутри:

— Нюрка. Пусть будет Нюрка.

Мать удивилась:

— Почему Нюрка?

— Не знаю, — пожала плечами Танча. — Она на Нюрку похожа. Маленькая такая... Нюрка.

Мать рассмеялась:

— Ну, Нюрка так Нюрка. Будет тебе Нюрка.

----------------------

Ночью Танча долго не спала. Рядом, в люльке, посапывала Нюрка. За стеной тихо разговаривали мать и дядя Гриша. Танча вслушивалась в их голоса — низкий, спокойный материн и мягкий, с хрипотцой отчимов. В доме было тепло и уютно, пахло свежим хлебом и травами.

Танча смотрела в потолок и думала.

Желание сбылось. У неё есть сестра. У мамы есть муж. В доме тепло и не тихо.

Но внутри, там, где бились когда-то отцовы шаги, теперь что-то гудело. Тихо, но настойчиво. Будто предупреждало: это только начало.

Она вспомнила, как вязала тот маленький платочек. Как нитка ложилась петля за петлёй. Как новая бабушка говорила: «Судьбу плетёшь».

— Я не знаю, что это, — прошептала Танча в темноту. — Я ничего не знаю.

Нюрка во сне икнула и зачмокала.

За окном шелестела берёза. Месяц плыл над лесом, большой, круглый, молочный. Где-то далеко кричала ночная птица.

Танча закрыла глаза. И впервые за долгое время уснула спокойно.

Глава 4

Три реки и три сосны

У Танчи было две сестры. Мамина — Нюрка, и Сютка — дочка дядьки Сандыра, на полгода старше Нюрки. Девчонки росли почти как погодки, и Танче нравилось с ними возиться.

Летом они бегали под гору, туда, где сливались три реки. Одна — большая, серьёзная, с холодной водой и каменистым дном. А две другие — маленькие, быстрые, тёплые, как парное молоко, впадали в неё с двух сторон, будто к мамке под бочок. Берега там были из серого плитняка — плитняк слоистый, нагретый солнцем, местами обрывистый. С обрывов свисали корни трав, а наверху, по самому краю, росла земляника. Мелкая, но такая душистая, что, лёжа в воде, можно было учуять её сладкий дух.

— Нюрка, Сютка, глядите! — кричала Танча, показывая на серые плиты. — Там раки живут! Если нос совать будете — за пятки уцепят!

— А они большие? — Нюрка таращила глаза, но из воды не вылезала.

— Во-от такие! — Танча разводила руки.

— Врёшь! — Сютка, бойкая, вся в отца, подплывала ближе к берегу и заглядывала под камни. — Нет там никого!

— А ты нос сунь — узнаешь.

Девчонки визжали и ныряли с головой. Вода в маленьких речках была тёплая, ласковая, и они могли плескаться часами. Вылезали уже синие, губы дрожат, а глаза горят.

— Баба сеяла горох и сказала деду: ох! — выкрикивала Нюрка и с хохотом приседала в воду, окунаясь с головой.

Сютка вторила ей, и вдвоём они устраивали такое бултыхание, что брызги долетали до Танчи, которая сидела на берегу с крючком в руках.

— Ой, перестаньте! — смеялась Танча, прикрываясь локтем. — Всё вязанье намочите!

— А ты иди к нам! — звали сестрёнки. — Вода — во!

— Погодите, край довяжу.

Она сидела на тёплом сером плитняке, смотрела на реки, на сестёр, и внутри разливалось тепло. Хорошо. Свой уголок, своя земля, рядом свои.

---------------------

Девчонки росли быстро. Нюрка уже бегала бойко, Сютка и вовсе была непоседа, а Танча взрослела вместе с ними. Хоть она и любила веселье, любила носиться с сестрами по берегу, играть в догонялки и собирать землянику на обрыве, но внутри себя никогда не ощущала ребёнком.

Слишком рано она увидела, как отец уходит. Слишком много знала и чувствовала того, чего другие не видели.

В один из летних дней, когда они с сёстрами возились на берегу, к ним подошла девочка. Пухленькая, с добрыми круглыми глазами и русыми косичками. Танча узнала её — это была Аришка, та самая из класса.

— Танча, пойдёшь с нами играть? — спросила Аришка несмело. — Мы в догонялки на лугу. Юська и Лана тоже будут.

Танча оглянулась на Нюрку и Сютку. Те уже заинтересованно выглядывали из-за её спины.

— А можно с сёстрами? — спросила Танча.

— Можно, — кивнула Аришка и улыбнулась. — Чем больше, тем веселей.

Так у Танчи появились подружки. Аришка — добрая, всегда готовая поделиться булкой. Юська — чернявая, быстрая, с острым языком и весёлыми глазами. Лана — тихая, задумчивая, похожая на саму Танчу.

А ещё были парни. Своя компания — Мишка, Лёнька, Санька и другие. Они тоже часто торчали на лугу или у реки — то рыбу ловили, то в лапту резались, то просто валялись на траве, пинали мяч. Танча их сторонилась поначалу, думала — засмеют, как в школе бывало. Но вышло иначе.

Мишка, старший из компании, подошёл как-то, когда Танча сидела с вязаньем на берегу, а Нюрка с Сюткой возились в песке.

— Танча, ты чего всё с бабами? Иди к нам, в мяч поиграем.

— Я не умею, — буркнула Танча.

— Научим, — усмехнулся Мишка. — Не дрова таскать.

И она пошла. Сначала мяч не ловился, ноги путались, девчонки с берега подшучивали. Но парни не смеялись. Лёнька показал, как бить, Санька — как ловить. А когда прибежал запыхавшийся Вовка из соседней деревни и начал дразниться: «Девку взяли, в подоле принесли!» — Мишка так на него глянул, что Вовка попятился.

— Танча своя, — коротко сказал Мишка. — Понял?

Вовка понял и больше не лез.

С тех пор Танча стала своей. С парнями было легко — они не требовали разговоров, не лезли в душу, просто принимали как есть. Можно было молчать, можно было играть, можно было сидеть с ними у костра, слушать их байки и вязать — вязать, вязать, чтоб руки были заняты.

— Танча, а свяжи мне шапку, — просил Лёнька.

— Принеси шерсть — свяжу.

— А мне? — встревал Санька.

— И тебе.

Они кивали и не приставали больше. Только иногда, когда какой-нибудь заезжий чужак пытался Танчу задеть, старшие парни вставали стеной. И чужаки отступали.

Танча не знала, чем заслужила такое. Может, тем, что не ныла, когда падала, не бегала жаловаться, когда было больно, не отводила взгляд, когда парни шутили грубо. Может, тем, что была своей.

----------------------------

Они носились по лугу, пока не падали в траву, запыхавшиеся и счастливые. А потом валялись, смотрели в небо и болтали.

— А у нас гусь пропал, — говорила Юська. — Мамка думает, лиса утащила.

— А у нас коза окотилась, двух козлят принесла, — вторила Аришка.

— А ты, Танча, чего молчишь?

Танча улыбалась и молчала. Ей было хорошо просто слушать их голоса, чувствовать, что она — своя, что её приняли.

Вдруг Юська вскочила:

— А давайте ещё в догонялки! Я вода!

И помчалась ловить. Носились по лугу, хохотали, падали в траву, снова вскакивали. Юська летела за Аришкой, не глядя под ноги, и вдруг споткнулась о кочку — кубарем покатилась по траве, взвизгнув на лету.

— Ой! — заорала она, хватаясь за коленку.

Все подбежали. Из разбитой коленки сочилась кровь, смешанная с землёй, по ноге тянулась грязная полоса. Юська сидела на траве, закусив губу, и морщилась, чтоб не разреветься при всех.

— Больно? — спросила Лана, наклоняясь.

— Терпимо, — шмыгнула носом Юська, но глаза уже были на мокром месте.

Танча, не говоря ни слова, огляделась по сторонам. Подорожник рос тут же, у тропинки — широкие зелёные листья, прижатые к земле. Она сорвала самый крупный, смахнула пыль, размяла пальцами, чтоб пошёл сок, и присела рядом с Юськой.

— Дай сюда, — сказала тихо.

Приложила лист к ранке, прижала ладонью и, склонившись к самому уху Юськи, зашептала — так тихо, что другие не слышали:

— Подорожник-травушка, ты у дороги рос, боль-тоску в землю нёс. Кровушку уйми, ранку заживи, красноту сними. Как ты к земле льнёшь, так и боль к ней прильнёт, как сок твой течёт, так и здоровье придёт. Замок — в траве, ключ — в воде. Да будет так.

Юська замерла, прислушиваясь. Танча ещё подержала ладонь, потом убрала. Кровь уже не текла, только алела тонкая полоска вокруг листа.

— Чего ты шептала? — спросила Аришка с любопытством.

— Бабушка учила, — пожала плечами Танча. — Чтоб быстрей заживало.

— А подействует?

— Подействует, — уверенно сказала Танча. — К завтрему и следа не останется.