Ночной тракт

Руднев замялся.

— Ева, нотариусу не положено обсуждать с клиентом городские легенды. И я в них не верю.

— Очень убедительно.

Последнее он произнёс слишком быстро. Я направилась к двери.

— Ева.

Обернулась.

— Если всё-таки решите посмотреть дом сегодня, уезжайте до полуночи.

— Таксист сказал до темноты.

Руднев действительно побледнел.

— Какой таксист?

— Сергей. Белая «Веста».

— Фамилию или номер машины помните?

— Нет.

Руднев встал.

— Позвоните ему.

— Зачем?

— Просто позвоните.

Это начинало раздражать. Я достала визитку. Набрала номер. Телефон сообщил, что абонент недоступен.

— Нет связи.

— Покажите.

Я протянула визитку. Руднев взял её, прочитал и замер.

— Что?

Он перевернул карточку. Потом снова посмотрел на лицевую сторону.

— Где вы её взяли?

— Я же сказала. Водитель дал.

Руднев опустился в кресло, всё ещё глядя на визитку.

— Михаил Сергеевич?

Он поднял на меня глаза.

— Сергей Лапин?

Посмотрела на карточку. Сергей Лапин. Перевозки.

— Вы уверены, что именно он вас привёз? Белая «Веста», лет шестьдесят, седой, шрам у правого виска?

— Абсолютно.

Теперь неприятно стало мне.

— Да.

Руднев положил визитку на стол.

— Это невозможно.

— Почему?

— Сергей Лапин умер.

Комната словно стала меньше.

— Когда?

— Прошлой зимой.

Я снова засмеялась. Смех получился коротким и совершенно чужим.

— Очень смешно.

— Я не шучу.

— Значит, другой человек.

— Возможно.

— Конечно возможно.

Я схватила визитку.

— Здесь обычный номер телефона. Обычная машина. Он взял заказ через приложение.

Я открыла историю поездок. Последняя поездка была на месте. Я даже испытала облегчение.

— Вот.

Показала экран. Руднев посмотрел. Имя водителя: Сергей. Фото не загрузилось. Госномер отсутствовал. А вместо стоимости поездки стояло: 0 ₽. Я нахмурилась.

— Я заплатила наличными.

— Вы заказывали оплату наличными?

Не помнила. Наверное. Нажала на детали заказа. Приложение зависло. Обновила. История поездок исчезла.

— Интернет, — сказала я.

Руднев ничего не ответил.

— Здесь плохо ловит?

— Нормально.

Я убрала телефон.

— Всё. Хватит.

— Ева…

— Нет. Либо здесь кто-то решил очень оригинально пошутить над внучкой Анастасии Воронцовой, либо у вас в городе слишком много времени на легенды.

— Не ездите сегодня к дому.

— Именно туда я и собираюсь. Пока светло — посмотреть дом и решить, останусь ли на ночь.

— Это плохая идея.

— Возможно. Но предупреждений без объяснений с меня на сегодня хватит.

Я открыла дверь.

— Если хотите, чтобы я передумала, скажите почему.

Другую машину пришлось ждать двадцать минут. Приехал молодой парень на старой «Шкоде».

Имя — Артём. Фото совпало. Номер совпал. Цена поездки тоже выглядела нормально. Я почти обрадовалась.

Перед выездом из города я переслала Лизе адрес из документов, метку дома и госномер «Шкоды». В мёртвого таксиста я всё ещё не верила; просто идти одной в незнакомый лес, не оставив никому координат, было бы уже не скептицизмом, а глупостью.

— Куда? — спросил он.

Я назвала адрес из документов. Артём перестал улыбаться.

— Туда не проехать.

— Доедем насколько сможете.

— До развилки.

— Подойдёт.

Он пожал плечами. Мы поехали. Чем дальше оставался город, тем уже становилась дорога. Пятиэтажки сменились частными домами. Дома — дачами. Потом закончились и они. Начался лес.

Осень здесь зашла заметно дальше, чем в Петербурге.

Берёзы почти облетели, мокрые стволы светились среди елей, низкие облака висели прямо над верхушками деревьев.

Телефон сначала потерял мобильный интернет, потом связь. GPS продолжал работать. Метка двигалась по дороге. Через несколько минут асфальт закончился. Ещё через пять Артём остановился. Перед нами стоял старый бетонный указатель.

Когда-то на нём были буквы. Теперь остались только фрагменты краски. Вправо уходила разбитая лесная дорога.

— Всё, — сказал он.

— А дальше?

— Километра два.

Я оценила чемодан и грязь.

— Серьёзно?

— Могу попробовать метров пятьсот, но если сяду, трактор будете искать вы.

— Убедили.

Он помог вытащить чемодан. Я открыла приложение.

— Здесь связи нет, — сказал Артём.

— Вижу.

— Обратно как будете?

— Дойду до сюда и поймаю.

Он посмотрел на небо.

— Скоро темнеть начнёт.

Опять.

— Почему все говорят мне про темноту?

— В лесу дороги хуже видно.

Я почти успокоилась: хотя бы одна причина оказалась обычной.

— До свидания.

Он сел в машину. Я уже взялась за ручку чемодана, когда он опустил стекло.

— Девушка.

— Что?

— Вы точно туда?

— Точно.

— Там никто не живёт.

— Теперь, видимо, живу я.

Артём странно посмотрел.

— Удачи.

Машина развернулась и исчезла за деревьями. Через минуту я осталась одна. Лес шумел. Где-то капала вода. Взглянула на карту. Серая точка моего местоположения стояла возле развилки.

До метки дома — 1,8 километра. Я убрала телефон в карман.

Я потянула чемодан. Через первые сто метров поняла, что совершила ошибку. Через триста — что очень серьёзную. Колёса забивались грязью. Дорога шла вверх.

Один раз пришлось практически переносить чемодан через огромную лужу.

На десятой минуте я начала ненавидеть бабушку. На двадцатой — всё семейство Воронцовых.

На тридцатой решила, что продам дом за любую цену исключительно из принципа.

Потом лес неожиданно закончился. Передо мной стояли высокие чугунные ворота. Одна створка была приоткрыта. За ними начиналась аллея. И в самом конце стоял дом. Фотография не передавала масштаба.

У ворот ветер почти стих. С мокрых веток на аллею капала вода, и после двух километров лесного шума я впервые услышала, как колёса чемодана стучат по камням дорожки.

Он был огромный.

Два этажа, высокая ломаная крыша, тёмные деревянные стены, каменный первый этаж, веранда почти по всей длине фасада.

Слева виднелся флигель. Справа — что-то похожее на старую конюшню. Дом совершенно не выглядел заброшенным. Окна были целы. Крыша — тоже. Даже дорожка к крыльцу оказалась расчищена от листьев. Я остановилась.

Кто-то здесь явно бывал. Это было хорошо. Наверное. Под старым фонарём висела вывеска:

ВОРОНЦОВ ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР

Ниже мелкими буквами:

С 1871 ГОДА

Я толкнула ворота. Они открылись без скрипа. Телефон в кармане завибрировал. Связь вернулась. Первым пришло сообщение от Руднева. Вы где? Я ответила: У дома. Три точки появились почти моментально.

Не заходите внутрь. Я сейчас приеду. Я посмотрела на тёмное крыльцо.

После двух километров по грязи, с мокрыми ногами и чемоданом, ждать нотариуса на улице я не собиралась. Я решила только переждать у входа: дверь оставить открытой, по дому не ходить. Дом выглядел жилым, дверь была заперта, а ключи лежали у меня в сумке. Всё остальное пока можно было списать на чужую любовь к страшилкам.

Поднялась по старым ступеням. Достала связку. Большой ключ вошёл в замок идеально. Я повернула. Внутри что-то тяжело щёлкнуло. Дверь открылась.

Из дома пахнуло сухим деревом, пылью и чем-то ещё.

Я остановилась. Кофе. Совершенно точно. Свежий кофе.

— Есть кто-нибудь?

Тишина. Я вошла.

Большой холл уходил далеко внутрь дома. Деревянная лестница поднималась на второй этаж. На стенах висели старые фотографии. Возле двери стояла подставка для зонтов.

А на ней — мокрый мужской зонт. С него ещё стекала вода. Я поставила чемодан.

— Эй?

Никто не ответил. Телефон снова завибрировал. Руднев. Ева, выйдите из дома. Сейчас же. Под мокрым зонтом на полу блестела вода. От входной двери через холл шли мужские следы.

Они вели к лестнице. Я должна была выйти — после вчерашних фотографий, мёртвого таксиста и двух сообщений нотариуса просто развернуться и ждать снаружи. Я сделала шаг к двери.

Наверху скрипнула половица. Я замерла. Затем ещё одна. Кто-то медленно шёл по коридору второго этажа, в сторону лестницы. Я попятилась. На верхней площадке появилась мужская фигура. Высокий. Чёрная рубашка.

Тёмные волосы.

Я успела разглядеть его лицо.

Но этого хватило.

Телефон выскользнул из пальцев и ударился об пол.

Передо мной стоял мужчина со фотографии 1913 года.

Он положил руку на перила.

Посмотрел прямо на меня.

И вместо удивления спокойно произнёс:

— Ты опоздала, Ева.

Я не могла пошевелиться.

Он начал спускаться.

— На пятнадцать лет.

Глава 3. Последнее правило бабушки

Я всё ещё стояла возле двери.

Мужчина спускался по лестнице спокойно, будто находился у себя дома, а не в доме моей только что умершей бабушки.

Тридцать семь. Нотариус сказал, ему тридцать семь. Я снова посмотрела на лицо.

Можно было убедить себя, что фотографии плохого качества.

Что сто лет назад жил другой человек с похожими чертами.

Что на снимке девяносто восьмого был его отец.

Очень молодой отец.

Невероятно похожий отец.

Можно было придумать много разумных объяснений.

Жаль, что ни одно из них не объясняло, почему незнакомый мужчина встретил меня в запертом доме и сообщил, что я опоздала на пятнадцать лет.

— Кто вы?

Он остановился на середине лестницы.

— Ты уже знаешь.

Голос был низким. Спокойным.

И это раздражало сильнее, чем если бы он пытался меня напугать.

— Я знаю имя.

— Для начала достаточно.

— Для начала мне достаточно вызвать полицию.

— Вызывай.

Я подняла телефон с пола. Экран, к счастью, не разбился. Связь показывала одну полоску.

— Вы незаконно проникли в частную собственность.

Мужчина чуть приподнял бровь.

— Уже частную?

— Согласно завещанию.

— Ты его приняла?

— Это не ваше дело.

— Значит, пока нет.

Я нажала вызов. Связь пропала. Экран сообщил: Нет сети. Я опустила телефон.

— Очень удобно.

— Что?

— Здесь внезапно нет связи.

— Она здесь часто пропадает.

— Как и возраст на старых фотографиях?

Он едва заметно напрягся.

— Значит, нашла.

— Фотографии?

— Да.

— Быстро.

— Интернет сильно облегчает расследования.

Он спустился ещё на одну ступень.

— Интернет всё ускоряет. Не всегда к лучшему.

— Например, когда человек одинаково выглядит на снимках с разницей в восемьдесят пять лет?

— Например, когда подпись под старой фотографией принимают за доказательство.

— То есть подпись неверная?

— Я этого не сказал.

Это прозвучало не как объяснение, а как аккуратный уход от него.

Я отступила к двери.

— Вы что делаете в доме?

— Жду тебя.

— Откуда вы знали, что я приеду?

— Анастасия знала.

— Бабушка умерла десять дней назад.

— Я знаю.

Мне стало не по себе.

— Вы хорошо информированы.

— Я присутствовал на похоронах.

— Я нет.

— Я заметил.

Я сжала ручку чемодана.

— Уходите.

Он не двинулся.

— Сейчас.

— Ева…

— Вы находитесь в моём доме.

— Это сложнее.

— Нет. Это как раз очень просто.

Я указала на дверь.

— Вон.

Северин смотрел на меня. Потом кивнул.

— Хорошо.

Это было так неожиданно, что я даже растерялась. Он спустился до конца. Теперь между нами оставалось метров пять. Фотография не передавала главного.

Красоту — пожалуй. Но рядом с Северином трудно было забыть, что он в комнате, даже если отвернуться.

Высокий, сухощавый, но не хрупкий. Без часов и украшений, без показной дороговизны.

Тёмная рубашка, чёрные брюки — и совершенно неуместное спокойствие.

Человек, которого выставляют из чужого дома, обычно хотя бы удивляется.

Этот выглядел так, будто знал, что всё равно вернётся.

Он прошёл мимо меня. Я уловила запах холода, мокрой древесины и чего-то едва заметно горького. На пороге Северин остановился.

— Сегодня после полуночи не открывай сразу.

Я потёрла переносицу.

— Началось.

Он повернулся.

— Очередное предупреждение без объяснений.

— Тогда с объяснением: после 00:13 открывай только на три удара. В это время Тракт подходит ближе всего к дому. Всё остальное оставляй снаружи.

— И я должна поверить вам на слово?

— Нет. Сверь с тем, что оставила Анастасия.

В его взгляде мелькнуло что-то похожее на раздражение. Наконец-то.

— Ты всегда была такой?

— Какой?

— Упрямой.

— Вы меня не знаете.

— Знал о тебе.

— Мне было восемнадцать, когда я последний раз сюда приезжала.

— Я помню, что ты приезжала.

Я замерла.

— Мы встречались?

— Нет.

— Тогда откуда вы меня помните?

Северин открыл дверь.

— Спроси Аглаю.

— Какую ещё Аглаю?

Но он уже вышел. Я шагнула следом.

— Чернов!

Он остановился на дорожке. Дождь почти закончился.

— Почему вы были на фотографии тысяча девятьсот тринадцатого года?

Северин посмотрел на меня через плечо.

— Потому что твои предки плохо умели выбирать фотографов.

— Вы издеваетесь?

— Нет.

— Тогда ответьте нормально.

— Не сегодня.

— Почему все в этом городе говорят «не сегодня»?

— Потому что сегодня ты всё равно не поверишь.

Он пошёл к воротам.

— А завтра?

— Завтра у тебя будет больше причин.

Я смотрела ему вслед. У ворот он остановился.

— И ещё.

Я чуть не застонала.

— Что?

— Не открывай заднюю дверь.

— После полуночи?

— После полуночи — никогда.

Он вышел за ворота и вскоре исчез за деревьями. Я осталась одна.

— Псих.

Дом промолчал.

Первое, что я сделала, — проверила все комнаты первого этажа.

Не из страха — мне просто нужно было понять план дома. Кухня, столовая, большая гостиная с камином, небольшой кабинет, что-то вроде старой буфетной, туалет, кладовая. И длинный коридор, заканчивающийся дверью. Задней, разумеется.

Я подошла. Дверь была массивная, деревянная, с железной задвижкой. Кроме обычного замка на ней висели толстая цепь и два засова. Я осмотрела всё это.

— Никогда?

В доме снова никто не ответил. Я потрогала цепь. Старая, но крепкая. Окна по обе стороны двери выходили во двор.

За стеклом темнели хозяйственные постройки, старый колодец и лес.

Ничего подозрительного.

Если не считать того, что кто-то явно приложил серьёзные усилия, чтобы люди не пользовались самым обычным выходом во двор.

Я оставила цепь как есть. Пока. На кухне обнаружилась хорошая современная кофемашина, к тому же включённая. Вот откуда запах. Рядом лежала открытая пачка зёрен. В раковине стояла одна чашка. Чистая.

На кухне было теплее, чем в холле. За окнами быстро темнело; чайник щёлкнул слишком громко, и после него осталось слышно только холодильник и редкие капли с карниза.

Чужого присутствия это не доказывало. Северин вполне мог приготовить кофе. Вопрос заключался в другом. Как он вошёл? Я проверила окна. Закрыты. Переднюю дверь открыла своим ключом.

Задняя дверь заперта так, словно за ней находится портал в преисподнюю.

Вполне возможно, он пользовался другим ключом: если бабушка действительно назначила его вторым наследником, могла выдать.

Рациональное объяснение. Я включила чайник и ухватилась за это объяснение, потому что к вечеру разумных объяснений и без того могло не остаться. Пока закипала вода, я вспомнила о конверте. Он лежал в сумке. Еве.

Я провела пальцем по знакомым буквам. Потом вскрыла. Внутри оказался один сложенный лист. Почерк бабушки — ровный, чёткий.

Как будто она писала не перед смертью, а составляла очередной список дел.

Ева.

Если ты читаешь это письмо, значит, всё-таки приехала.

Я знала, что при жизни ты не вернёшься. И не виню тебя.

Я фыркнула. Это было очень по-бабушкиному.

Сначала сделать всё возможное, чтобы человек ушёл, потом великодушно его не винить.

Я продолжила.

Наверное, ты злишься. На меня. На дом. Возможно, уже на Северина.

Я остановилась. Перечитала: «Возможно, уже на Северина». Она не предполагала — знала, что я встречу его в первый же день.

Я читала дальше.

Не пытайся понять всё сразу. Ты всегда требовала объяснения прежде, чем соглашалась сделать первый шаг. Здесь придётся наоборот.

Сначала правила.

Ниже стояли три коротких пункта.

Первое. После полуночи не открывай заднюю дверь. Ни при каких обстоятельствах. Даже если услышишь знакомый голос.

Я невольно посмотрела в сторону коридора. Начало обнадёживающее.

Второе. Не спрашивай ночного гостя, откуда он пришёл. Если захочет — скажет сам.

Какого ещё гостя?

Третье. Если после 00:13 в парадную дверь постучат три раза — открой.

Я перечитала. Потом ещё раз.

Логика семейства Воронцовых. Заднюю дверь после полуночи не открывать. Парадную после 00:13 при трёх ударах — наоборот. Я продолжила письмо.

Это три правила первого дня. Остальные тебе расскажет Аглая.

Опять Аглая.

Северину не верь безоговорочно. Но если он скажет бежать — беги.

Я невольно усмехнулась. Значит, даже бабушка не могла решить, стоит ли ему верить.

Не пытайся открыть комнату номер семь.

Ну разумеется, где-то обязательно должна была существовать комната номер семь.

И самое главное. Следующая строчка была подчеркнута дважды.

Если окажешься на Ночном тракте и кто-то назовёт тебя полным именем — не иди за ним.

Я опустила письмо. Вот здесь становилось уже не смешно: никакого Ночного тракта на современных картах не существовало. Был только Старый Зареченский тракт, закрытый почти сто лет назад.

Что бабушка имела в виду? Ниже оставалось ещё несколько строк.

Прости меня за то, что не рассказала раньше. Я думала, если ты не будешь знать, дом тебя не найдёт. Ошиблась.

Теперь времени почти не осталось. И да, Ева. Твоя мать не умерла там, где тебе сказали.

Я перестала читать.

Я перечитала последнюю строку. Мама погибла, когда мне было тринадцать. Несчастный случай. Машина ушла с трассы в реку.

Автомобиль нашли через два дня. Тело... Я остановилась. Тело матери не нашли. Я знала это. Всегда знала. Мне говорили, что течение очень сильное. Что такое бывает. Что поиски продолжались.

Бабушка тогда сказала: «Марина умерла». И больше никогда не позволяла обсуждать. Я снова посмотрела в письмо. После этой строки был только один абзац.

Не ищи её пока.

Сначала переживи первую ночь.

Внизу стояла подпись:

Бабушка.

— Что за чёрт…

Стук в окно заставил меня вскрикнуть. Я резко обернулась. За стеклом стояла женщина. Я схватилась за край стола. Женщина постучала ещё раз. Ей было лет шестьдесят пять. Серая куртка. Платок.

В одной руке большая хозяйственная сумка. В другой — связка каких-то трав. Она махнула мне. Я открыла окно на несколько сантиметров.

— Вы кто?

— А дверь теперь не для людей?

— Простите.

Я закрыла окно и пошла в холл. Женщина уже стояла на крыльце.

— Ева?

— Да.

— Я Аглая Петровна.

— Та самая?

— Смотря что про меня написала Анастасия.

— Что вы расскажете остальные правила.

Аглая тяжело вздохнула.

— Значит, всё-таки написала.

— Вы работали у бабушки?

— Можно и так сказать.

Она прошла мимо меня, будто дом действительно принадлежал скорее ей. Сняла куртку. Повесила. Потом посмотрела на мокрый мужской зонт возле входа.

— Уже был.

Это не был вопрос.

— Северин?

— Кто ещё.

— Как он вошёл?

Аглая взяла зонт.

— Своим ключом.

— У него есть ключ от дома?

— Есть. Анастасия оставила ему задолго до смерти.

— Вот так бы сразу.

— Можно, — спокойно согласилась Аглая. — Когда ответ ничего не ломает.

Она пошла на кухню. Я следом. Аглая поставила сумку на стол и начала доставать продукты. Хлеб. Картофель. Яйца. Молоко. Банку варенья.

— Я не собираюсь здесь оставаться надолго.

— Все так говорят.

— Сколько таких, как я, было до меня?

— Семь. И не за сто пятьдесят лет. Нынешний дом стоит с 1871-го; до него здесь был другой.

Она сказала это так буднично, словно речь шла о замене кухонного гарнитура.

— Сколько вы здесь работаете?

— Сорок три года.

Наконец хоть одна цифра.

— Вы знали мою мать?

Руки Аглаи остановились всего на секунду.

— Да. Но что с ней произошло, сегодня не расскажу. Анастасия велела.

— Бабушки больше нет.

— Я знаю.

— Тогда я сама решаю, что спрашивать.

Аглая повернулась.

В её лице не было ни злости, ни желания спорить — только усталость.

— Спрашивать можешь что угодно.

— Тогда скажите: где моя мать?

— Не знаю ни где она, ни умерла ли вообще.

Ответ оказался хуже, чем «да». Гораздо хуже.

— Как можно не знать, жива она или нет?

— Здесь можно.

— Что значит «здесь»?

Аглая отвернулась к столу.

— Чай будешь?

— Нет.

— Будешь.

Она поставила чайник. Я чуть не закричала.

— Аглая Петровна. Бабушка написала, что мать не умерла там, где мне сказали. Авария была подстроена?

— Нет. Машина действительно упала в реку. Только Марины в ней не было. Её не унесло течением — она вообще не была в машине.

Я ухватилась за край стола.

Аглая достала две чашки.

Я села: ноги вдруг ослабли.

— Откуда вы знаете?

— Я была здесь в ту ночь. Марина тоже. Она была Хозяйкой этого дома.

Опять это слово.

— И что это значит?

— То, чем, похоже, предстоит стать тебе.

— Я пока ничем здесь не хозяйничаю.

— Дом думает иначе.

— Дом не думает.

Аглая посмотрела на меня с каким-то странным сочувствием.

— Хорошо бы.

Мне стало неуютно.

— Что случилось с мамой?

— Она ушла на Ночной тракт.

— И не вернулась?

Аглая отвела взгляд.

— Об этом я обещала молчать.

— Северин был здесь в ту ночь?

Аглая не сразу ответила.

— Был. Ушёл за ней. Вернулся один. Северин всегда возвращается.

Я вспомнила фотографию. Сегодня.

Я уже поняла, что про маму большего не добьюсь.

Я закрыла лицо ладонями. В голове не помещалось всё сразу: развод, наследство, мёртвый водитель, мужчина со столетней фотографии, мама, которая, возможно, не погибла в аварии, и бабушкино: «Сначала переживи первую ночь». Я опустила руки.

— Хорошо.

Аглая ждала.

— Допустим, я сейчас не задаю больше вопросов про маму.

— Умное решение.

— Не привыкайте.

Аглая едва улыбнулась.

— Какие ещё правила?

Она налила чай. Поставила чашку передо мной. Потом достала из кармана маленькую записную книжку.

— Большинство записей тебе пока не понадобится. У Анастасии их пятьдесят четыре, но это не пятьдесят четыре разных запрета: там случаи, исключения, старые формулировки. На сегодня хватит двух.

Я чуть не подавилась чаем.

Аглая загнула палец.

— После заката не выходи за ворота одна. Дорога меняется, и навигатор не поможет.

Второй палец.

— После полуночи не называй вслух своё полное имя. Имя здесь — не только слово. Остальное будем разбирать по ситуации: за один вечер всё равно не запомнишь.

Я хотела возмутиться, но в этот раз её отказ прозвучал не как игра в тайны, а как мера предосторожности.

— Вы понимаете, как всё это звучит?

— Конечно. И всё равно верю. Анастасия знала. Северин знает больше всех.

Вот это было интересно.

— Тогда почему бабушка написала не верить ему?

Аглая посмотрела на письмо рядом со мной.

— Потому что Северин умеет говорить правду так, что она становится хуже лжи.

Часы на стене пробили восемь. За окнами почти полностью стемнело; лес превратился в сплошную чёрную стену.

Аглая встала и застегнула куртку.

— До рассвета я внутрь не вернусь. Первую ночь Хозяйка проводит без другого живого человека под этой крышей. Я буду за воротами, если понадоблюсь; Северин тоже может быть рядом. Но внутри остаёшься ты и те, кого сама впустишь как гостей. Живой помощник только спутает дом.

— Бабушка тоже была одна?

— Да.

Впервые прозвучала хоть какая-то причина, а не просто запрет. Успокаивало слабо.

Аглая надела куртку.

— Постель наверху готова. Вторая комната справа.

— А номер семь?

Она посмотрела на меня.

— Даже не подходи.