Тёмная сторона

Тася Герц

Тёмная сторона

Глава 1

Пропуск в темный мир

Парочка тайн у Крапивы действительно есть. Кристина решила узнать о них лучше и рискнула проследить за ним.

Почти каждый вечер после работы Андрей посещал ночной клуб — не какой-нибудь глянцевый, а тот, что прятался в промзоне за ржавыми воротами, будто нарочно стыдился собственного фасада. Вывеска мигала с перебоями, и в этих рваных вспышках лица охранников казались высеченными из камня — без эмоций, зато с явным намерением сломать что-нибудь, если кто-то сделает шаг не туда.

Её внутрь не впускали. Амбалы у входа требовали имя того, к кому пришла, и смотрели так, будто уже мысленно снимали с неё мерку для гроба. Один из них, с татуировкой в виде змеи, ползущей по шее, хмыкнул: «Такие, как ты, тут не задерживаются». Даже то, что охрана менялась каждые тридцать минут, не помогало: новые были ещё грубее, будто клуб намеренно подбирал их по степени жестокости.

Пришлось ждать Крапиву сначала в подъезде в доме напротив — сыром, пропахшем плесенью и чужой безысходностью. Ступени скрипели под каждым шагом, и Кристина вздрагивала, будто этот звук мог выдать её. Потом она переместилась на остановку, притворившись, что разговаривает по телефону. Экран давно погас, но она продолжала прижимать его к уху, словно это был щит. Прохожие косились, но никто не останавливался — в этом районе привыкли не замечать чужого отчаяния.

Поэтому она продолжала ходить туда-сюда, пока позволяло время и желание. Пальцы мерзли, ногти ломались о собственные кулаки, когда она сжимала их, пытаясь унять дрожь. В какой-то момент ей показалось, что один из охранников у клуба смотрит прямо на неё — не просто скользит взглядом, а вцепляется, как крюк. Она отвернулась, но чувствовала его взгляд между лопаток, тяжёлый и липкий, будто его можно было соскрести ногтями.

Он всегда выходил обозлённым, растрёпанным, в доску пьяным, еле передвигая ноги, и речь была непонятной — обрывки фраз, перемешанные с руганью, будто язык отказывался служить ему. Ругался на амбала у входа, брызжа слюной, и размахивал руками так, что казалось — ещё секунда, и он ударит. Амбал лишь усмехался, не двигаясь с места, словно наблюдал за дергающимся насекомым.

Затем Андрей садился в чёрный джип, что уже минут пятнадцать ждал в стороне, ещё до того как он выйдет из клуба. Машина стояла в полумраке, будто сама была частью этой грязной тайны. Мотор взвывал, как раненый зверь, и джип срывался с места, оставляя за собой шлейф пыли и напряжения.

А выходил из машины он уже причёсанный, прибранный, и речь уже вполне ясная — холодная, отточенная, будто и не было того пьяного кошмара. Шёл по каменной дорожке к дому, ни разу не споткнувшись и не пошатнувшись, словно и не пил вовсе. Каждый его шаг был выверен, как у хищника, который знает, что за ним следят, но уверен: никто не посмеет подойти ближе.

Кристина стояла в тени соседнего дерева, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она видела эту метаморфозу, и от неё становилось не по себе — будто перед ней не один человек, а два разных существа, сшитых грубой нитью. И самое страшное было в том, что она не знала, какой из них настоящий.

Утром Кристина не могла сосредоточиться на работе — мысли цеплялись за каждую деталь вчерашнего вечера, будто эти обрывки могли сложиться в цельную картину, если только смотреть на них под нужным углом. Она наблюдала за Крапивиным: он держался уверенно, адекватно, сконцентрированно — будто не было ни клуба, ни пьяных выходок, ни той пугающей перемены, когда из разбитого, орущего мужчины он превращался в холодного, собранного хищника.

Он, шутя, сообщил Филу, как весь вечер после работы «ублажал» родственников своей девушки, что внезапно заявились к нему в гости. Рассказывал с ухмылкой, лениво откидываясь на спинку стула, будто речь шла о чём-то будничном — о ремонте крана или замене лампочки. Потом, всё так же непринуждённо, обронил, как объяснял ей, почему они не могут быть вместе и им нужно расстаться. А после их ссора якобы переросла в бурный и неудержимый секс — эту деталь он добавил с нарочитой небрежностью, будто хвастался не историей, а удачно подобранным галстуком.

Кристина недовольно и слышно усмехнулась — звук вышел резким, почти злым, и тут же резанул по собственному уху. Она ушла в архивную комнату. Не потому, что нужно было что-то найти, а чтобы не слышать его наглое враньё, не чувствовать, как каждое слово оседает на коже липкой грязью. Взяла с полки первую попавшуюся папку и стала листать страницы — не читая, просто чтобы пальцы были заняты, чтобы не сжимались в кулаки.

Свет здесь и так не особо яркий, изредка помигивал, а тут и вовсе потух — резко, будто кто-то дёрнул рубильник в подвале, отрезая комнату от остального мира. В темноте страницы стали серыми призраками, буквы расплывались. Кристина потянулась к полке, чтобы вернуть папку, и краем глаза заметила движение — не тень, не игру света, а именно движение: тяжёлое, намеренное, как шаг зверя в тесном вольере.

Резко обернулась и, выпуская папку из руки, громко выругалась: — Чёрт тебя дери!

Папка упала с глухим стуком, страницы разлетелись, как испуганные птицы. Кристина подняла её с пола, пальцы дрогнули, но она заставила себя действовать спокойно, размеренно — не показывать, что внутри всё сжалось в тугой узел. Вернула папку на полку, будто это был самый важный ритуал в её жизни. Затем повернулась к Крапивину.

Он стоял прямо, руки в карманах брюк, но в этой расслабленной позе не было ни капли покоя. Взгляд из-под лба проникал в неё, как лезвие — медленно, с нажимом, чтобы причинить больше боли.

— Тебе чего? — резко выдала она, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, а не как сорвавшийся крик.

Он подался к ней — не шагнул, а именно подался, будто пружина внутри него наконец разжалась.

— Ты, если жить хочешь, то держись от меня подальше. Не следи за мной больше. Уяснила? — голос был тихим, но от этого только страшнее: в нём не было крика, зато была сталь.

Крис опустила глаза на его чёрные лакированные туфли. Впервые заметила металлические вставки на носочках — тонкие, острые, будто лезвия, спрятанные под слоем лака. Они чуть поблёскивали при неясном свете, и этот блеск казался зловещим, как отблеск ножа в тёмном переулке.

— Уяснила?! — грозно повторил он, и в этом повторении прозвучала угроза, которую нельзя было игнорировать.

— Пф! Нужно больно! Мне делать нечего, что ли? Я за тобой не слежу, — ответила она, будто не понимала, о чём он, но собственный голос выдал её — чуть дрогнул на последнем слове.

— Слушай, ты!.. — он подошёл ещё ближе, и воздух между ними стал густым, тяжёлым, пропитанным напряжением. — Я не шучу, ясно? Если ещё раз увижу тебя рядом с тем местом… — он не закончил фразу, но пауза повисла между ними, как петля.

— Прости, у меня нет времени выяснять с тобой отношения, — Кристина обошла его, стараясь не задеть плечом, не коснуться даже краем одежды. Шаги звучали слишком громко в тишине архива, будто каждый из них был приговором.

Затылком она чувствовала его гнев — не просто злость, а холодную, расчётливую ярость, которая не кричит, а ждёт подходящего момента. Он не двинулся следом, но его взгляд прожигал ткань её блузки, оставляя невидимые ожоги.

Выйдя в коридор, Кристина прислонилась к стене, чувствуя, как дрожат колени. Пальцы впились в прохладную поверхность, будто она пыталась удержаться на краю обрыва. Где-то вдалеке хлопнула дверь, и звук резанул тишину, как нож. Кристина закрыла глаза, но перед ними всё равно стояли эти металлические вставки на туфлях — тонкие, блестящие, смертельно опасные.

Её мысли уже было не остановить — они неслись, как обезумевшие крысы по тёмным коридорам, цепляясь за каждую мелочь, выдирая из памяти обрывки фраз, взглядов, жестов. Почему он так резко среагировал? Что утаивает? В голове щёлкали варианты, один мрачнее другого, и каждый будто царапал изнутри, не давая выдохнуть.

Однажды вечером Кристина и Андрей встретились в одном ночном клубе — но по разным причинам, и между этими причинами лежала пропасть, куда лучше не заглядывать. Кристина пришла просто чтобы повеселиться с подругами, сбежать от собственных мыслей хотя бы на пару часов. Они заняли столик у края танцпола, где басы били по груди так, что казалось, будто сердце подстраивается под этот грубый ритм. Кристина смеялась, но смех выходил натянутым, как струна на старой гитаре.

А Андрей был здесь совсем для другого. Его провели в отдельную зону — не ту, где люди просто отдыхают, а ту, где заключаются сделки, ломаются судьбы и где тишина стоит дороже золота. Полукруглый диван, тяжёлые бархатные шторы, отрезающие этот островок от остального зала, и приглушённый свет, который прятал лица, но не мог скрыть напряжение в воздухе. Рядом с тем важным человеком, с которым встречался Андрей, стоял охранник — массивная тень за его спиной, неподвижная, как статуя, но живая, опасная. Он не смотрел ни на кого конкретно, но видел всё: каждый взгляд, каждый жест, каждую попытку приблизиться. Его глаза скользили по залу, как лезвие по коже — без нажима, но достаточно, чтобы почувствовать холод.

Кристина старалась не выдать своего интереса. Она делала вид, что увлечена разговором с подругами, что её не волнует ни этот закрытый сектор, ни мужчина, который там сидит, будто он — просто ещё один силуэт в полумраке. Но она знала: Крап замечает её короткие взгляды. Он чувствовал их, как чувствуют направленный на себя ствол — затылком, кожей, каждым нервом. И уж точно придёт, чтобы обсудить это.

Так и вышло. На следующий день, в том же архиве, Андрей снова настиг её. Но уже не для того, чтобы наорать, не для угроз, от которых кровь стыла в жилах, а чтобы сделать ей предложение — и в этой смене тона было что-то ещё более пугающее, чем прежняя грубость. Теперь он не пытался запугать — он пытался использовать.

— Мне нужна женщина, — произнёс он, и фраза прозвучала нелепо двусмысленно, будто он сам споткнулся о собственные слова.

— Что? — не поняла она, а внутри всё сжалось от смеси злости и страха. — Иди к чёрту! Я тебе не проститутка!

— Нет, ты не поняла, — он говорил ровно, без эмоций, будто обсуждал погоду или расписание поездов. — Для важного дела. Только для дела.

— И ты решил, что я — лучший вариант? — она старалась, чтобы голос звучал язвительно, но в нём проскользнула дрожь, которую она ненавидела.

— Ну… — он пожал плечами, и в этом жесте было столько цинизма, что ей захотелось стереть эту небрежность с его лица. — Ты достаточно наглая и уверенная. Мне кажется, ты отлично сыграешь роль моей женщины перед теми олухами.

В этот момент Кристина осознала: сейчас тот самый момент, чтобы узнать о нём лучше. Если ему нужна помощь, если он готов рискнуть и втянуть её в свои грязные дела, значит, он вынужден приоткрыться. Он расскажет, почему так себя ведёт, какие тайны скрывает, что это за закрытый клуб, кто тот человек с охранником и почему от одного его взгляда хочется вжаться в стену.

— Ты серьёзно? — она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья, только острая, колючая решимость. — Хочешь, чтобы я изображала твою женщину?

— Да, — коротко бросил он, будто отрезал. — На один вечер. Всё под контролем. Ты просто стоишь рядом, смотришь уверенно, не задаёшь вопросов.

— А если я задам? — она шагнула чуть ближе, нарушая его личное пространство, проверяя, как он отреагирует. — Если я спрошу?

Он замер, и на секунду маска спокойствия дала трещину — в его глазах мелькнуло что-то тёмное, глубокое, как провал в шахту, куда не доходит свет.

— Тогда вечер закончится плохо, — тихо, почти шёпотом, произнёс он. — Для тебя.

Но Кристина уже не могла отступить. Адреналин гнал вперёд, заглушая голос разума.

— Ладно, — сказала она, будто сдаваясь, но на самом деле делая первый шаг в ловушку, которую собиралась превратить в капкан для него. — Допустим, я согласна. Но у меня есть условия.

Андрей прищурился, будто пытался разглядеть в ней что-то, что раньше упускал.

— Какие?

— Я хочу знать, во что ввязываюсь. Хоть немного. Не всю схему, не имена, но хотя бы суть. Иначе я не смогу играть убедительно.

Он помолчал, взвешивая её слова, словно они имели вес, который мог перетянуть чашу весов.

— Ты слишком любопытная, — наконец произнёс он, и в его голосе прозвучало не раздражение, а что-то похожее на уважение, смешанное с опасением. — Это может тебя погубить.

— Может, — спокойно ответила Кристина. — Но я всё равно хочу знать.

Андрей глубоко вздохнул, будто собирался нырнуть в ледяную воду.

— Посмотрим, — сказал он и ушел.

Кристина думала, взвешивала риски — но не как в шахматной партии, где можно просчитать ходы, а как человек, стоящий на краю обрыва: любой вариант казался падением, вопрос лишь в том, куда ударит больнее. Что может случиться с ней плохого? В голове крутились обрывки страхов — не абстрактных, а тяжёлых, липких, с привкусом железа. Это ведь будет не её вина, а его, если он совершит ошибку. Эта мысль цеплялась за неё, как ржавый крюк, и она цеплялась за неё в ответ — как за оправдание.

И когда наступил день икс, Крис вышла из дома в обычной одежде — джинсы, простая блузка, ничего лишнего. Она хотела чувствовать себя собой, не играть роль с первой секунды. Но стоило ей подойти к условленному месту, как Андрей резко дёрнул её в сторону, будто выдернул из потока прохожих, и голос его ударил, как хлыст:

— Ты что, серьёзно? В такое место нужно приходить в более дорогой одежде, а не в этом.

Он смотрел на неё так, будто она не просто ошиблась, а оскорбила его одним своим видом. В его взгляде не было злости — была досада человека, которому приходится разгребать чужую небрежность, и от этого становилось ещё страшнее.

Андрей протянул ей пакет — плотный, шуршащий, явно из дорогого бутика.

— Я знал, что так будет. Вот, переоденься, — сказал он без тени сочувствия, будто выдавал униформу перед сменой на стройке.

Кристина взяла пакет, пальцы скользнули по гладкой бумаге. Она зашла в туалет ближайшей кофейни — тесный, пропахший горелым кофе и хлоркой, с треснувшим зеркалом, в котором её собственное отражение казалось чужим. Платье внутри было действительно волшебным — и оттого ещё более пугающим. Тонкий шёлк струился, как вода, но открывал спину почти до поясницы, а спереди едва удерживался на узких бретелях. Оно не просто подчёркивало тело — оно выставляло его напоказ, делало уязвимым. Кристина смотрела на себя в зеркало и видела не женщину, готовую к игре, а добычу, которую уже примерили.

Ночной клуб оказался лишь прикрытием — красивой, блестящей обёрткой, за которой пряталась настоящая пасть. Они прошли через зал, где музыка била по ушам, а воздух был густым от духов и пота, потом — по узкому коридору, где свет становился всё тусклее, и наконец — спуск в подвал. Лестница была крутой, ступени — скользкими от какой-то липкой плёнки, будто здесь недавно что-то проливали и не стали убирать. Каждый шаг отдавался в груди тяжёлым эхом.

И тут Кристина узнала, чем тут занимаются.

Бои на смерть.

Это не было шоу с постановочными ударами и фальшивой кровью. Это была мясорубка, спрятанная под слоем роскоши. В центре зала — круглая арена, огороженная толстыми цепями, натянутыми так туго, что они звенели от каждого удара. Свет прожекторов резал темноту, выхватывая из мрака искажённые лица, вздутые вены, капли пота, летящие в воздух, как брызги дождя перед бурей. Крики сливались в единый низкий гул, похожий на рёв зверя. Кровь, пот, боль, деньги — всё смешалось в одном секретном месте, пропитало воздух, въелось в стены, стало его сутью.

Люди вокруг не выглядели потрясёнными — они были возбуждены. Кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то швырял купюры прямо на пол, будто это была не валюта, а мусор, который не жалко потерять. Здесь не ценили жизнь — здесь ценили зрелище.

И тут ей придётся притворяться его женщиной? Мысль ударила, как пощёчина. Кристина стояла, вцепившись пальцами в локоть Андрея, не для того, чтобы держаться за него, а чтобы не упасть. Её колотило, но она заставляла себя стоять прямо, не моргать, не показывать, как внутри всё дрожит.

— Потерпи, — тихо сказал ей Андрей и, приобняв, повёл к важным людям, которые его поприветствовали как своего — с коротким кивком, без улыбок, но с тем уважением, которое дают не за доброту, а за способность причинять боль.

Ночь прошла как кошмар для Кристины — не из-за темноты или криков, а из-за того, как быстро она начала привыкать к этому ужасу. Она не видела столько крови никогда — ни в фильмах, ни в кошмарах. Здесь она была настоящей: густой, тёмной, с металлическим запахом, который оседал на языке.

Андрей ставил только на двух бойцов — они были самыми крепкими из всех, с телами, похожими на стволы старых деревьев: узловатые, твёрдые, покрытые шрамами, как картой чужих страданий. Он следил за ними не как зритель, а как хозяин, который вложил в них не только деньги, но и часть себя.

— Впервые вижу твою даму здесь, — протянул один не очень приятный мужчина — с лицом, будто вылепленным из старого воска, и глазами, в которых не было ни тепла, ни любопытства, только расчёт. — Познакомь меня.

Когда Андрей представил её, в воздухе повисло напряжение — не вежливое, а хищное, как перед прыжком. И тут женщина, сидевшая рядом с ним — в чёрном костюме, с волосами, собранными в тугой узел, от которого, казалось, даже воздух становился жёстче, — посмотрела на Кристину так, будто видела не её, а все её слабости, страхи и ошибки.

— Интересно, — протянула Элоиза, и в этом слове не было ни капли интереса, только подозрение. — И как мы должны верить, что она действительно твоя? Что ей можно доверять?

Тишина стала тяжёлой, почти осязаемой. Все взгляды сошлись на Кристине, и каждый из них был как острый осколок.

Андрей не долго думал. Он повернулся к Крис, прижал её к себе — не нежно, а жёстко, так, что рёбра отозвались тупой болью, и поцеловал. Это не был поцелуй из романтических снов — это был знак, метка, способ сказать окружающим: «Она моя, не трогайте».

Кристина опешила, но не отстранилась — нельзя. Внутри всё кричало, требовало вырваться, убежать, спрятаться, но она заставила себя стоять, позволила этому поцелую быть, превратила свою дрожь в напряжённую неподвижность. Она смотрела поверх плеча Андрея, в темноту зала, туда, где снова вспыхнул свет на арене, и очередной боец рухнул на пол, а толпа взвыла от восторга.

В этот момент Кристина поняла: она уже не просто наблюдатель. Она часть этого мира — и выбраться из него будет стоить дороже, чем она готова заплатить.

– Повезло тебе, – заметила ей Элоиза, когда подошла к Кристине. Ее шепот легкой вуалью коснулся Кристининого лица. – Андрей не тот, кто так просто отдает свое сердце. Он требователен и… местами жесток.

– Похоже, вы его знаете лучше, – сказала Кристина, не теряя гордости.

– Этот поцелуй… Зачем ты здесь, Кристина? – продолжала она. – Ни за что не поверю, что ты его женщина. Он ценит свободу. И чтобы его слушались. А ты не похожа на ту, кто будет послушно выполнять все его поручения. Он тебя купил? Как очередную игрушку? Ты ему прислуживаешь?

Кристина пожала плечами, улыбнулась и медленно вернулась к Андрею, оставив женщину без ответа.

Затем пришло время прощаться с этим местом. Кристина выдохнула, когда вышла на улицу — так глубоко, как никогда не дышала, будто пыталась вытолкнуть из лёгких сам запах подвала: кровь, железо, прогорклый пот, дешёвый одеколон и сладковатую гниль страха. Холодный воздух резанул по горлу, и на секунду ей показалось, что она снова может дышать по-настоящему.

Андрей был пьян — или же снова казался им. Эта его пьяная небрежность была такой же маской, как и всё остальное: он нарочно шатался, нарочно говорил громче, чем нужно, чтобы никто не заподозрил, насколько трезвым и расчётливым остаётся его взгляд. И, как по шаблону, чуть не ударил охранника у входа — резко выбросил руку, будто тот ему что-то сказал, хотя охранник даже рта не раскрыл. Он просто стоял, сжав кулаки, и смотрел на Андрея так, будто знал: это спектакль, и он в нём статист.

— Я домой, — сетовала Крис, голос дрожал, но она пыталась сделать его твёрдым, упрямым.

— Это ещё не всё, — Андрей взял её под локоть — не как кавалер, а как конвоир: пальцы впились в ткань рукава, а через неё — в кожу, оставляя невидимые синяки. Его хватка была холодной и жёсткой, будто он боялся, что она сорвётся и убежит, и хотел удержать любой ценой.

Ей пришлось сесть в джип. Машина ждала за углом — тёмная, тяжёлая, с тонированными стёклами, которые отрезали мир, превращая салон в плавучую клетку. Внутри уже сидели двое: один — с лицом, будто высеченным из камня, второй — нервный, дёрганый, с пальцами, которые не находили себе места и то и дело постукивали по колену.

— Ну? Ты выяснил? — спросил первый, не здороваясь, не глядя на Кристину — будто её и не было.

— Его сегодня не было, — коротко бросил Андрей, усаживаясь рядом и захлопывая дверь с глухим, окончательным стуком.

Второй человек выругался — грязно, яростно, звук ударился о стены салона и отскочил, как пуля.

— Нам нужна эта вещь, Крап, — сказал первый, и в этой фразе не было просьбы — только приказ, тяжёлый, как гиря.

— Я достану, дайте мне время, — ответил Андрей, и в его голосе прозвучала не уверенность, а вызов — будто он бросал перчатку не собеседникам, а самой судьбе.

— Он так просто это не отдаст. И не продаст. Она его гарантия и в то же время оружие. Кто захочет с этим прощаться? — процедил второй, и Кристина вдруг поняла: речь не о какой-то безделушке. Речь о чём-то, что держит людей на крючке, ломает их, заставляет плясать под чужую дудку.

— С тобой всё хорошо? — вдруг спросил первый, заметив её дрожь и бледное лицо. В его вопросе не было заботы — скорее досада, что этот элемент выбивается из схемы, портит картинку.

Кристина кивнула — коротко, механически, как кукла, у которой ослабли пружины. Больше она не смогла ничего — ни слова, ни вздоха, ни даже взгляда. Только молчать, тупо уставившись в окно, за которым город распадался на полосы света и тьмы, на мелькающие витрины, пустые тротуары и редкие фигуры прохожих, которые жили в другом мире — в том, где не бывает подвалов с боями, холодных хваток и разговоров о вещах, которые страшнее любого оружия.

Джип вёз её домой, и каждый поворот, каждый рывок мотора отдавался внутри глухим эхом, будто машина не просто ехала, а тащила за собой шлейф всего того ужаса, который Кристина пыталась оставить позади.

Её подвезли к подъезду. Она молча вышла, не оглядываясь, не прощаясь, не проверяя, смотрят ли ей вслед. Молча зашла в подъезд, где пахло старой краской и одиночеством, где лифт скрипел, как раненое животное, и поднимал её этаж за этажом, будто тянул на эшафот. Молча вошла в свою квартиру, закрыла дверь на оба замка, щёлкнула цепочкой — звук прозвучал как последний барьер, который она могла выставить между собой и тем миром.

Только тогда, прижавшись спиной к двери, Кристина позволила себе выдохнуть — уже не глубоко, а судорожно, с хрипом, будто лёгкие забыли, как работать. Руки дрожали, и она сжала их в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, чтобы почувствовать хоть что-то настоящее, хоть эту маленькую боль.

Это платье… Это чёртово платье! Кристина стянула его с себя — не аккуратно, не бережно, а яростно, будто сдирала с себя чужую кожу, клок за клоком. Шёлк скользнул по телу, и от этого прикосновения её передёрнуло, будто по ней ползла чья-то холодная, липкая ладонь. Она швырнула платье на пол, в угол комнаты, и оно упало бесформенной грудой — жалкое, красивое, смертоносное, как дешёвый яд в дорогом флаконе.

Поцелуй! Она вспомнила тот поцелуй, который должен был доказать, что ей можно доверять. Он целовал её не как женщину. Это было грубо, с нажимом, будто ввинчивал в неё своё присутствие. Рука на спине, на открытой коже, — тяжёлая, горячая, пальцы впивались так, что наверняка остались следы, красные полосы, которые завтра проступят синяками. Она чувствовала его дыхание на своём лице и то, как он чуть оттянул нижнюю губу зубами, когда отпускал. Разве так доказывают?

Интересно, что ощутил в этот момент Крап? Сказал ли ему этот поцелуй что-то, кроме необходимости? Или за маской контроля промелькнуло что-то, чего он сам не ожидал?

Кристина стояла в одном нижнем белье у окна и смотрела перед собой — не на город, не на огни, а в ту точку, где реальность расплывалась и перестала быть надёжной. Холодный воздух из щели в раме полз по голым плечам, но она не чувствовала его — внутри и так было холоднее, чем за окном.

В её голове проносились обрывки происходившего в том помещении: лица, искажённые азартом и жестокостью, — не человеческие, а звериные, будто с них содрали слой цивилизации и оставили только первобытный голод. Огни прожекторов, которые резали темноту, как скальпель, выхватывая из мрака то одну деталь, то другую — разбитый нос, выбитый зуб, летящую кровь, сжатый кулак. Бойцы, на которых живого места не было — спины, покрытые шрамами, как старыми дорожными картами, рёбра, проступающие сквозь кожу, как решётка клетки, в которой они сами себя заперли. Деньги, смех…