Аферистка на царской службе. Заговор молчащих

Дверь позади меня открылась, и я замерла, вслушиваясь в шаги. Раздался шорох, словно вошедший снимал пальто или что-то еще. Полумрак комнаты внезапно озарился ярким светом – вспыхнула настольная лампа.

Пока я щурилась и смаргивала выступившие слезы, вошедший уже умостился за столом, подвинул лампу так, что она осветила ярким пятном мое кресло, сам же остался нечетким контуром в полосе темноты.

Воцарилось молчание. Неизвестный, вероятно, ждал, что я начну задавать вопросы, возмущаться или умолять, но я предпочла держать язык за зубами. Ему надо – пусть первый и спрашивает, тем более что я пока не поняла, где я и что происходит.

– Итак, – он все же решил не ждать, пока я созрею, – госпожа Шуйская, вы ознакомились с обвинением?

Я мотнула головой. Шуйская – это я, значит? Странно, эта фамилия была мне знакома. Эту фамилию носила, кажется, прабабка, пока не вышла замуж и не сменила ее на менее опасную в те годы – Смирнову. То есть выходит, что я и бедняжка Люсиль мало того что почти тезки, так еще и почти однофамилицы.

– Госпожа Шуйская! – прикрикнул человек за столом. – Вы поняли вопрос?

– Нет, – я мотнула головой. – В смысле, поняла, но ни с каким обвинением меня не знакомили. Я сидела дома, никого не трогала, ворвались, заковали… – В подтверждение своих слов я брякнула кандалами и невольно скривилась от боли в стертых запястьях.

Послышался шорох бумаг.

– Люсиль Авдеевна Шуйская, вы обвиняетесь в незаконном промысле, а именно: не имея соответствующего ранга, не состоя в магическом круге посвященных, занимались предсказанием грядущего. В частности, посмели делать карточный расклад на будущее царевне Елизавете, что привело к тяжелым последствиям, негативно влияющим на политическое положение страны в мире…

По мере того как он читал, мой рот наполнился слюной; я неосторожно вдохнула, захлебнулась и натужно закашлялась. Слабые нервишки были у Люсиль, думала я, пытаясь справиться с кашлем, слезами и текущим носом.

– Простите, – прогнусавила я, – это так неожиданно, что я даже не знаю, что сказать.

– Неожиданно? – удивление в голосе мужчины достигло максимума. – Неожиданно, что вы нарушили статью сто десятую, часть третью, с которой вы обязаны быть знакомы, если, конечно, брали лицензию на занятие гадательной практикой?

Крыть было нечем. Если Люсиль занималась гаданием законно, то эту статью (о чем она, интересно?)

должна была знать; если же ее деятельность была нелегальной, то тем более понимала, чем чреваты последствия. Но у меня был козырь; правда, сперва надо выбить у него инициативу.

– Простите, могу я узнать ваше имя? – спросила я. – К сожалению, этот яркий свет не дает мне возможности вас рассмотреть.

Мужчина кашлянул; ему, вероятно, и в голову не приходило, что кто-то может его не знать, но прежде чем он решит, что меня стоит наказать за дерзость, я быстро и горячо заговорила:

– Простите, но со мной произошла неприятность. После покушения я частично утратила память; часть событий просто как корова языком слизнула. Я, право слово, мало что могу рассказать, а вообще – почти ничего.

– Хорошая попытка, – усмехнулся тот, кто прятался в тени. – Совершить одно из самых тяжких преступлений и уповать на амнезию. Смело. Но глупо.

– У меня правда амнезия, – не сдавалась я. – Ну, пусть меня проверит какой-нибудь психолог или психиатр… – тут я осеклась, потому что кто знает, есть ли в этом мире такие профессии. Хотя с амнезией-то они вот знакомы…

– Допустим, – внезапно сказал он, – вы чего-то не помните. А что царевна Елизавета приглашала вас к себе и просила сделать карточный расклад, помните?

Пришлось неуверенно пожать плечами.

– Очень смутно.

– Хорошо. А статью сто десятую закона о магии вы помните тоже смутно?

– Если напомните, буду чрезвычайно признательна, – буркнула я.

– Запрещается предсказывать будущее в любом виде. Далее идет перечень того, что именно нельзя предсказывать и за что следует наказание – каторжные работы на флюоритовых рудниках от трех до пятнадцати лет в зависимости от тяжести. Но вы, госпожа Шуйская, зря надеетесь отделаться так легко. Ваше преступление подпадает под пункт третий этой статьи, а именно – вы сделали предсказание, имеющее огромное значение для внешней политики государства и нанесшее урон безопасности страны. И надеюсь, вы помните, что это одна из тех, немногих, кстати, статей, наказание за которые – смертная казнь.

Рот, еще недавно полный слюной, которая все никак не кончалась, внезапно пересох. У меня буквально стиснуло горло спазмом.

– Ка-казнь? – просипела я. – Да вы с ума сошли? За что?

– Напомнить вам, что вы предсказали царевне Елизавете? – Видимо, я мотнула головой, потому что он с каким-то злорадством тихо и зловеще произнес: – Вы осмелились предсказать ее высочеству, что брак с датским принцем окажется губительным для нее, ее родных и в общей сложности для России.

Глава 4

Тот еще однофамилец…

Потянулась долгая пауза. Я пыталась осмыслить сказанное и внезапно подскочила: он сказал – России? То есть это странное место – это не другая планета, не что-то непонятное, а просто Россия? Хотя какая же это «просто Россия» – с кандалами, каторгами, казнями и царевнами… и главное, с магией. Это ж надо было так влипнуть! Настоящей Люсиль можно только позавидовать: сидит сейчас на берегу теплого моря и радуется. Правда, ей придется привыкнуть к лишним годам и лишнему весу, но зато никто не наденет ей кандалы и не потащит на плаху.

Моих ушей достиг стук – хозяин кабинета пытался привлечь мое внимание. Его рука оказалась в пятне света, и я уставилась на нее, открыв рот. В силу профессии я всегда очень внимательна к деталям: как человек одет, как держится, и главное – какие у него руки. О, руки говорят многое, если не все. Вот эти руки определенно принадлежали человеку сильному, волевому, хладнокровному и… абсолютно безжалостному. Да, этот еще и сам отведет меня к лобному месту, а может, и сам занесет топор.

– Я, правда, ничего не помню, – пролепетала я, чувствуя, что это хрупкое тело совсем не умеет держать удар; того и гляди, в обморок грохнется. Вернее, я – я грохнусь в обморок.

Мужчина встал, отодвинул стул, вышел из-за стола. Широкие плечи закрыли свет, я почувствовала, как его холодные сухие пальцы легли мне на виски. По коже головы побежали морозные иглы, и все онемело. Мне даже показалось, что корни волос покрылись инеем.

– Странно, – он склонился надо мной еще ниже, и я почувствовала исходящий от него странный запах: хвойно-древесно-кожаный, с нотками, как ни странно, металла, а в конце пахнуло еще лавровым листом и гвоздикой. – Согласно вашей лицензии, у вас слабая пятерка. – Он отнял руки от моей головы, но не отходил, стоял совсем рядом. Мои глаза находились на уровне его живота, и я видела отблеск пуговиц на его мундире. – Да, пятерка, но сейчас я не чувствую ничего. Такое впечатление, что там нуль. Полный нуль, даже без проблеска.

И вот тут он согнулся чуть ли не вдвое, и прямо перед собой я увидела его глаза. От его взгляда хотелось закрыться руками, а еще и закричать: «Я в домике!». Видели ли вы небо зимней ночью? Ультрамариновое и манящее улететь в него? Вот примерно такого цвета были глаза у моего… мучителя. Хуже не придумать. На лицо я даже сперва и внимания не обратила, а потом разглядывать стало некогда, потому что в дверь коротко стукнули, и она распахнулась.

– Ваше сиятельство, – раздался скрипучий голос, – вижу, вы не теряете время даром. И как успехи?

Синеглазый выпрямился; я еще успела увидеть, как он щелкнул пальцами, и в комнате вспыхнул яркий свет.

– Чему обязан, Владислав Юрьевич?

Судя по голосу хозяина кабинета, появлением визитера он доволен не был.

– Пришел избавить вас от хлопот – забрать подозреваемую.

Обморок был уже так близко, что только силой воли я удержалась в сознании. Пришедший понравился мне еще меньше, чем обладатель красивых рук и прекрасных глаз. Лет за пятьдесят, с лысиной и бакенбардами, в сером костюме, напоминающем военный френч с воротником-стойкой, обшитым красным галуном. На сгибе руки он держал очень странный головной убор, отдаленно напоминающий маленькую треуголку.

– Простите, граф, но это дело находится в ведении Тайной канцелярии, – холодно сказал синеглазый.

– А Его Высочество считает, что угроза жизни члену царской семьи должна расследоваться именно в Департаменте личной охраны членов императорской семьи.

– Насколько я понимаю, царевне Елизавете ничего не угрожало. Разве что несколько неприятных минут.

– Вот как? Вы оспариваете мнение Великого князя Ольденбургского? – брови серого графа встали домиком над глубоко посаженными глазами.

– Ни в коем случае. Но в данном деле я руководствуюсь буквой закона, подписанного, между прочим, ее величеством императрицей Александрой.

– Да? А нет ли у вас, Даниил Андреевич, в этом деле собственного интереса? – с насмешкой спросил этот мерзкий тип, который мне и сразу-то не понравился, а с каждой минутой нравился все меньше и меньше. А вот синеглазый… у него еще и имя-то какое!

– Объяснитесь, – последовал холодный вопрос.

– Ну, как… Если не ошибаюсь, у дамочки весьма примечательная фамилия, не так ли? – и он вдруг быстро подошел и уставился мне в лицо немигающим скользким взглядом.

– А… – губы Даниила Андреевича тронула слегка презрительная улыбка. – Шуйская… хм, забавно.

– О, вы так считаете?

– Да, господин Скопин, считаю. То, что подозреваемая и я носим одну и ту же фамилию, кажется вам подозрительным, но мне лишь говорит о степени вашей некомпетентности.

– Что?! – Этот урод, Скопин, или как его там, отскочил от меня и, наверное, бросился бы на собеседника с кулаками, но сдержался.

Даниил Андреевич присел на краешек стола и лениво и даже несколько монотонно произнес:

– Как вам наверняка известно, господин граф, когда царица Анастасия подписала указ о вольных хлебопашцах, то крестьянское сословие стало получать удостоверения личности, или паспорта. Так как фамилий у них прежде не было, то царским же указом повелели давать фамилию их прежнего владельца. Так в Российской земле появились многочисленные Шереметевы, Нарышкины, Юсуповы, Шуйские и, да, Скопины тоже. Думаю, что так властвующая династия хотела ослабить древние роды, наводнив их однофамильцами все регионы. Теперь в каждом уголке страны самый последний босяк может носить вашу фамилию, ну, или мою, или еще какую…

Лицо Скопина посерело, приблизилось по цвету к френчу. Видимо, так проявлялся его гнев.

– Спасибо за экскурс в историю, граф Шуйский, – прошипел он. – И все же я забираю подозреваемую… В таком деле вы ничего не добьетесь вашими традиционными гуманными методами. Но допрос с пристрастием развязывает любые языки.

Даниил Андреевич вскинул ладони, как бы не возражая, и мое сердце ухнуло вниз. «Нет! – хотелось заорать мне. – Только не отдавай меня этому упырю!»

– Ради Триединого! – сказал Даниил Андреевич и протянул руку. Скопин посмотрел на него недоуменно. – У вас же есть приказ? Надеюсь, Великий князь Ольденбургский подписал соответствующий документ?

Было видно, как Скопин аж зубами скрипнул.

– Это было устное распоряжение, – глухо сказал он. – Но вы же не ставите под сомнение слова Великого князя?

– Ни в коем случае. Но дело о госизмене находится в ведении Тайной канцелярии, то есть в моем, и я несу за расследование персональную ответственность. Мне, знаете ли, тоже не улыбается провести остаток дней в рудниках, – и он улыбнулся холодно и надменно.

Скопин посерел еще больше, стал похож на какого-то черта из преисподней. Он постоял в какой-то задумчивости, потом водрузил на голову треуголку, коротко кивнул, вскинул руку к голове и вышел.

Я обмякла в кресле, словно только что в меня снова запулили разрядом и чудом промахнулись. Но расслабиться мне не дали.

– Итак, продолжим, – словно ничего не произошло, сказал, как выяснилось, мой однофамилец. – Вы упомянули покушение. Слушаю в подробностях.

– Выходит, вы тоже Шуйский, – пробормотала я, и Даниил Андреевич удивленно наклонил голову.

Пришлось поспешить начать рассказ. – Я плохо помню. Кто-то пришел ко мне и ударил меня электричеством.

– Чем?

Так, видимо, электричество тут не знают? Но лампа же как-то горит…

– Не знаю, чем-то таким… – Я хотела бы показать руками шарик, но в кандалах это оказалось затруднительно. – Разрядом, не знаю… такая яркая вспышка.

– Белая? Плазмоид?

Кажется, так называл то, чем убили его сестру, Тедди, и я с готовностью подтвердила.

– Чушь! После удара плазмоида вы бы не выжили, не с вашей пятеркой.

– Но я же вот, – попыталась я выпрямиться. – Значит, не все не выживают.

Шуйский сунул руку в нагрудный карман и вытащил часы, круглые, со стеклянной крышечкой.

– Хорошо. Мы продолжим завтра. – Он окинул меня холодным взглядом и вышел, оставив с открытым ртом.

Что значит, «завтра»? Мне что, тут так и сидеть все время? Вот же… гад!

Хоть я и была напугана серым графом, но и Шуйского успела рассмотреть. Ну, красавцем его не назовешь, слишком уж холоден: жесткая линия рта, прямой нос с резными ноздрями, чуть впалые щеки – все говорило о скверном характере и упрямстве, ну, и о великолепном умении наживать себе врагов. Зато фигура… какой-нибудь античный дискобол из Эрмитажа съел бы от зависти свой метательный снаряд.

В кабинет вошли двое в черных мундирах, выдернули из кресла и повели опять по коридору, а потом вниз и еще раз вниз. Возле массивной двери быстро сняли кандалы и впихнули в камеру.

Под потолком горела лампа, закрытая сеткой. Чуть выше человеческого роста виднелось решетчатое окно. По бокам стояло две койки: одна пустая, на второй кто-то лежал, укрывшись одеялом.

Засов на двери с той стороны лязгнул, я прокралась к свободной койке и забралась на нее с ногами. С жалостью посмотрела на стертые до крови запястья. Человек на второй койке шевельнулся. Еще неизвестно, кто там. Может, какая-то убийца или психованная. Я закрыла лицо руками, захотелось уткнуться в подушку и зарыдать. Останавливало лишь то, что подушка не казалась образцом чистоты. Ничего, порыдать можно и так.

– Эй, ревешь? – раздался громкий шепот. – Не стесняйся, реви! Не помешаешь. Тут все поначалу так.

Я отняла ладони от лица. Румяная деваха с круглыми щеками и полными губами смотрела на меня блестящими глазами. Она сидела на койке по-турецки и куталась в грубое суконное одеяло.

– Тебя на утопление или на… – она сделала характерный жест, намекавший на повешение. – Не сказали еще? Лучше утопление, – со знанием дела кивнула деваха. – Там, говорят, выпить дают, тонешь быстро. А веревка – дело такое: они ж там испражняются в процессе. Невесело так-то висеть: язык наружу, по ногам течет…

– А-а-а! – завизжала я и швырнула в нее подушкой. – А-а-а!

Лампочка под потолком мигнула и погасла.

Глава 5

В застенках

В полнейшей темноте я слышала лишь свое шумное дыхание и шорох у противоположной стенки. Сбоку лязгнуло, появился небольшой прямоугольник света, и кто-то спросил:

– Чего орали? В карцер захотели? Свет зачем выключили?

– Дядечка, мы не хотели! Тут крыса! Крыса! Ой, спасите! Не губите!

– Тьфу! – выругался невидимый мне стражник, и пятно света пропало.

Лампа под потолком тускло загорелась, но этого хватило, чтобы разглядеть, что деваха сидит за столом и уплетает булку, прихлебывая что-то из кружки. Мой желудок тут же откликнулся громким урчанием.

– Голодная? – деваха посмотрела в мою сторону. – Держи, только ешь быстро, пока лампа силу не набрала.

– П-почему? – все же спросила я. Чувство любопытства оказалось сильнее голода.

Булка оказалась не очень свежей, но я и той была рада. Сколько же я не ела?

Лампа разгоралась все больше и больше. Деваха с сожалением посмотрела на недоеденную булку и сунула куда-то в одежду.

– Прячь, – шепнула она. – Нельзя еду в камере держать, отберут и в карцер посадят. А там совсем кисло. – Видя мое недоумение, она соизволила пояснить: – Ну, чтоб крыс и тараканов не приваживать. Они ж лезут на остатки. А флюрики им на защиту от грызунов тратить не охота. Типа, мы и так перебьемся. Все равно нас на рудники отправят, если, конечно, не… – и она опять сделала жест, имитирующий повешение.

Сейчас он уже не произвел на меня такого ужасающего воздействия. Я уже почти успокоилась и теперь могла рассмотреть соседку по несчастью. За что могли посадить эту пышущую здоровьем крестьянку? У нее на лице – годы кормления парным молоком и отборными сливками. Видимо, то же самое делала и деваха: разглядывала меня и удивлялась, как такую приличную барышню могли упечь в каземат…

– Спасибо за еду, – поблагодарила я, приняв как можно более аристократический вид. – Могу я узнать ваше имя, девушка?

Деваха фыркнула так, что забрызгала меня слюной. Я утерлась и процедила:

– Рот прикрывать надо, свинтусятина.

Деваха расхохоталась.

– Ой, не могу! А корчила из себя приличную! Но я-то сразу поняла, каковская ты. Так что ты мне тут не строй из себя. А зовут меня Манькой.

– Облигацией? – вырвалось у меня машинально.

Девица выкатила глаза.

– Тю! Ассигнация я! Манька-ассигнация, ясно?

– П-почему?

Так, кажется, в минуты волнения это тело еще и заикалось. Да, тут еще работать и работать с ним.

Манька покрутила рукой.

– Ну, один раз я на спор ассигнацию нарисовала. Побились на сто рубчиков, что нарисую один в один, не отличить.

– Тебя за подделку денег сюда посадили?

– Да ну! – отмахнулась она. – За купца Ерохина. Попросил один документик нарисовать. Нет, сам документик отличный вышел, а вот купец взял да помер. Его наследники документик нашли и в суд с ним – мол, вот есть бумага, по которой вот такое-то имущество нам принадлежит. А судья велел эк… эс… пертизу провести, тьфу! – Манька выплюнула трудное слово. – Вот меня и взяли. Кто ж знал, что купец Ерохин каждую копейку расходов в книжицу себе вносит. Вот и меня записал, мол, оплачено Маньке Зарубиной целковый за изготовление бумаги. Что за бумага, и ежу понятно.

– И что, за это так серьезно наказывают?

Манька посмотрела в потолок, пожала плечами.

– Ну, может, если повезет, три года дадут. Выйду старухой, без зубов и лысая.

– Что там за рудники такие? – ужаснулась я. Судя по рассказу Маньки, урановые какие-то.

– Флюоритовые, конечно, – Манька посмотрела на меня даже осуждающе.

– Слушай, у меня частичная потеря памяти, – запела я ту же песню. – Ничего не помню. Помню, что за госизмену посадили. Но я уверена, что ничего такого не делала.

– Ничего, как допрос с пристрастием проведут, сразу вспомнишь, – осклабилась Манька.

– Это, прости, пытки, что ли? – Внезапно я поняла, как холодно тут в камере. Сдернула одеяло и накинула на себя. Помогло плохо, дрожь шла изнутри.

– Ага. Я потому никогда не запираюсь, сразу все выкладываю. А то начнут железом каленым прижигать, на лекаря потом все деньги изведешь.

– А что, тебя уже допрашивали?

Манька нехотя кивнула.

– Давно. Я тогда молодая была совсем, думала, выдержу. Не-а. Там никто не выдержит, только шкуру зря попортишь. Так что если тебя пристав выспрашивать начнет, то колись сразу. Может, тогда скостят год-другой. Это если тебя на утопление не наладят.

– Да что ж такое-то?! – я воздела руки. – Пытки, каторга… рудники эти, как его, флюоритовые. Да где же я?

– Как? Ты и где живешь забыла? – Манька выкатила и без того круглые глаза. Я с готовностью кивнула. – Вот дает! Невоград же! Столица. Тут матушка-императрица Александра и муж ейный, Великий князь Ольгерд Ольденбургский.

Из соображений сохранности слабой своей психики я не стала ничего уточнять, и так голова взорвется просто. Но один момент все же хотелось узнать.

– А этот флюорит, что такое?

Манька вздохнула и посмотрела с жалостью.

– Да, сильно тебя шандарахнуло. Это ж магический камень. Он все – и свет, и тепло, и амулеты всякие, и оружие… Добывать его, правда, нелегко, он фонит сильно, и силу из человека быстро сосет. Сгорают люди моментом. Если тебе трешку дают, считай, не выйдешь уже. Мало кто доживает, а если и доживает, то стариком возвращается. Видела я таких, ну его, лучше уж помереть сразу. Вот если годик всего дадут, – она мечтательно закатила глаза, – то шанс есть.

Спросить ничего я не успела, замок лязгнул.

– Шуйская, на выход, – скомандовал стражник.

Может, меня решили выпустить? Разобрались и поняли, что опасности не представляю и вреда не причинила? Слабая надежда гасилась нехорошим предчувствием. Я даже не кивнула Маньке на прощание, так была занята тем, чтобы не трястись крупной дрожью.

Я же помнила, что сюда меня вели вниз, и по идее должны были теперь вести вверх, но нет. Сейчас мы снова спускались по узкой лестнице, пахнущей сыростью.

Первое, что бросилось в глаза, – была пламенеющая жаровня, а в ней, как трубочки в коктейле, торчали какие-то железные прутья. Рядом с жаровней стоял человек с закатанными рукавами белой рубашки и в длинном кожаном переднике.

Он повернулся, и мое сердце пропустило удар.

– Госпожа Шуйская, – оскалился упырь, – вот и встретились снова. Проходите, для вас приготовлено вон то удобное кресло.

Я смотрела на Скопина и мысленно прощалась с жизнью. Этот от меня живого места не оставит, а я даже не знаю, что ему рассказать, как в анекдоте: «Давно бы рассказал, если б знал».

Скопин поднял одну из железяк, на ее конце горело алым раскаленное клеймо. Как меня усадили в кресло и приковали руки к подлокотникам, я помнила плохо. Только почувствовала, как рвется одежда на груди.

Глава 6

Допрос третьей степени

Скопин сунул раскаленный прут обратно в жаровню, и это на какое-то время вернуло мне способность мыслить – не так хорошо, как обычно, но все же; страх уже не скакал под черепной коробкой бешеным кузнечиком. «Он просто пугает, – успокоила я себя, – не может быть, чтобы в этом мире тыкали живых людей калеными прутьями. У них же даже что-то вроде автомобилей есть, и монстры по улицам не бродят. Кажется. Вообще, навскидку похоже на Россию века так девятнадцатого, того, что ближе к концу, судя по наличию техники. Хотя Манька что-то говорила про какие-то магические камни, которые здесь, видимо, заместили ископаемое топливо…»

– Госпожа Шуйская!

Окрик вернул меня в реальность, я вскинула глаза. Скопин навис надо мной и теперь вглядывался в лицо, словно примериваясь, с какого бока мясцо окажется вкуснее.

– Что вам от меня надо? – дрожащим голосом произнесла я. «Да-да, мне страшно, очень страшно, пусть твои садистские наклонности возликуют». – Я ни в чем не виновата, господин Скопин. Я простая девушка…

– Девушка? – Скопин хмыкнул.

Против воли я поняла, что заливаюсь краской. Надеюсь, этот садист не заметит моих пылающих щек в отблесках огня от жаровни.

– Ну… технически, я все же не юноша, если вы заметили, – выдохнула я и тут же пожалела. «Люся! Держи язык в узде… Ну, вот снова назвалась дурацким именем. А все родители…»

Новый окрик заставил вздрогнуть. Понятно, что мысли мои сейчас даже не скакуны, а какие-то плывуны. Плывут себе куда-то, уносят меня от страшной действительности.

– Кто пригласил вас во дворец?

Я похлопала глазами.

– Царевна…

– Не надо лгать! Его Высочество царевна Елизавета отрицает, что приглашала вас.

– Наверное, это сделал кто-то по ее просьбе? Честно, я не помню, как было дело.

– Может быть, запах горелой плоти вернет вам память?

Он склонился еще ближе, и на меня действительно пахнуло – отнюдь не горелым. Во рту этого плешивого пердуна явно кто-то помер. Я зажмурилась, но не отвернулась.

– Мне принесли письмо, – забормотала я быстро-быстро. – С утренней почтой. Такое белое с золотой каемочкой. Конверт, в смысле, такой беленький и с золотыми буковками.

– Беленький? – Скопин вроде даже задумался.

Про конверт я придумала только что, и цвет выбрала самый аристократический из всех. Что может быть изящнее, чем белая бумага и золотые виньетки?

Меня потрясли за плечи, глаза пришлось открыть.

– Где письмо? Его не было в бумагах, изъятых из вашего дома.

– О! Я сожгла его. Это было указано. «После прочтения – сжечь». Господин Скопин, у меня и в мыслях не было совершать какие-то преступления. Простите, если я нарушила что-то…

– Триединый простит, – злорадно сказал он. – Про письмо вы явно врете. Хорошо. Спрошу последний раз: кто велел вам проникнуть обманом в покои царевны и сделать ей запрещенный законом расклад на грядущее? Кто велел опорочить имя наследника Датского престола и тем самым ввести страну в состояние войны с Данией?